Легенда о северном сиянии

Хельми отчаянно пыталась ускорить свои движения, но голова очень сильно гудела, и эта боль отдавалась странной дрожью в пальцах, когда она пыталась застегнуть джинсы. Девушка не могла похвастаться крепким здоровьем, поэтому решила, что опять простыла с отцом и дедушкой на рыбалке, куда они её насильно потащили на выходные. Девушка неуверенно посмотрела в зеркало: угольно-чёрные волосы спутались, синяки под тёмно-карими глазами не сходили уже вторую неделю, поскольку с начала учебного года она ещё не прекращала засиживаться до утра за учебниками. "Всё ради того, чтобы уехать из этой дыры...". Она устало взглянула в окно, но там уже семнадцать лет ничего не менялось, так что она отвернулась с прежним тяжелым вздохом. Всё тот же снег в конце сентября, упрямо покрывающий деревянные крыши холодным пухом, всё те же свинцовые тучи, отражающиеся пугающей темнотой в водах залива Коцебу. Натянув толстовку, она стремительно выбежала из комнаты и почти кубарем преодолела два лестничных пролёта. Когда она пробегала второй этаж, Хельми попытался окликнуть её дедушка, который как обычно выглядел гораздо бодрее своей внучки, но она лишь проворчала, что её никогда никто не будит, и, перепрыгивая через ступеньки, помчалась дальше. На повороте в кухню она врезалась в улыбающегося отца, который крепко обнял её и поцеловал в щёку: - О, моё северное солнышко уже проснулось! - не замечая обеспокоенности своей дочери, спросил отец Хельми. - Наверное потому, что я опаздываю на тест, к которому готовилась всю неделю! Мам, есть что-нибудь съесть по-быстрому? - спросила девушка, оставляя отца позади себя. - Хельми, сегодня Поля*, поэтому все занятия отменены. Лучше оденься прилично и поехали скорее, а то пропустим всё начало! - Хельми резко повернулась, недовольно глядя на отца, но он не дал ей шанса закончить, оборвав её возмущение категоричным: "Я пока помогу собраться бабушке с девушкой" - с этими словами он, насвистывая какую-то мелодию, скрылся наверху. - Можешь даже не спрашивать. Когда-нибудь я придушу этого эскимоса, - с улыбкой сказала мама, но Хельми всё равно почувствовала сильное недовольство в её голосе. - Тебя что-то беспокоит? - Просто... я чувствую, как посвящаю себя тебе, отцу, его семье, его традициям, его предкам... Но от моей мечты ничего не осталось. Я приехала в Коцебу как переводчик, а осталась как жена одного из тех, чей народ так старательно изучала в университете. Но я чужая, Хельми. Ты - вылитая эскимоска с какой-нибудь картинки в учебнике народов Северной Америки! - увидев обиженный взгляд Хельми, её мама продолжила мягче. - Я не говорю, что это плохо. Ата - учитель истории, но сердце твоего отца навсегда в каяке* где-то у границ неба и Северного моря. И ты... хранишь в себе то же самое. А я мечтаю о том, чтобы вдохнуть загазованный воздух Нью-Йорка и, взяв такси, доехать до какого-нибудь многолюдного бара и выпить там виски. - глаза Джин заблестели от накатывающихся слёз. Хельми знала, что мама всегда оставалась американкой в душе, что она всегда цеплялась за эту часть внешнего современного мира, которую несла сама в себе. Девушка любила её, но в последнее время мама тонула в своей депрессии слишком сильно, так сильно, что Хельми уже опускала руки. Мечта о Нью-Йорке, городе возможностей, где она была всего пару раз в глубоком детстве, манила её прочь от ранней и суровой зимы, парализующей весь залив Коцебу на полгода. Хельми не смогла выдавить из себя ничего более искреннего, чем тяжёлый вздох. - Прости, Мия, сейчас принесу твой омлет. Я, наверное, тебя совсем замучила? Сейчас я бы хотела сходить к психоаналитику, если бы в родной деревне твоего отца это не казалось первым признаком шизофрении. - мама опять назвала её на американский манер, приготовила омлет и налила сок вместо привычного и любимого ею с детства аюка и каши с черникой. Пусть она и не была уже до конца эскимоской и еле-еле выговаривала все эти имена высших духов, которых шаман просил о милости к его племени, но сейчас её почему-то злила эта отрешенность матери от огромной части её души, поэтому она предпочла выйти из-за стола как можно быстрее. Войдя в комнату, она сразу направилась к громоздкому шкафу с одеждой, где самая большая и дальняя полка была завалена народными одеяниями вроде комбинезонов из оленьего меха, которых у Хельми было четыре. Встав на стул и схватив самый новый из них, она чуть было не упала под тяжестью ноши, но вовремя восстановила равновесие. Скинув комбинезон на кровать, она ловко спрыгнула на пол и очутилась прямо напротив зеркала. Девушка взяла старую деревянную расчёску, на которой уже образовалось пара глубоких трещин, и начала водить ею по волосам, ловкими движениями превращая грубые, как кора северных деревьев, волосы в чёрный небесный шёлк, заплетая его в косы, доходившие Хельми до пояса. Всё тот же пробор, тот же цвет сгоревшего солнца, потушенного снегами и вьюгами, те же глаза, вечно прищуренные в борьбе против холода. Ничего не изменилось за тысячу лет, ничего не изменится и ещё через тысячу. Девушка надела сначала тонкий меховой комбинезон, а затем и кухлянку*, на которой бабушка Элен вышила какие-то причудливые узоры красно-синими нитками, потуже затянула пояски из кожи у воротника и поправила слишком задравшиеся рукава. "Ну всё, теперь можно идти и распевать шаманские песни" - заключила девушка, оглядывая себя со всех сторон. Намеренно громко хлопнув дверью, чтобы показать маме, которая наверняка сидела в своей комнате сейчас, находившейся напротив её собственной, что она уходит вместе с отцом, она быстро пробежала знакомый ряд ступенек, приветливо скрипевших под лёгкими шагами Хельми. Ключей от машины, обычно лежавший на придверной тумбочке, уже не было, поэтому она заключила, что отец вместе с бабушкой и дедушкой уже ждали её на улице, отчего девушка лишь выругалась про себя, представляя нотации папы про то, что её предки никогда бы не позволили себе такой дерзости, как опоздание к духам и охотникам племени, убившим кита. Она закрыла входную дверь и направилась к новому внедорожнику, который подарил Ате его тесть на недавнюю годовщину свадьбы с Джин. Отец с недовольством посмотрел на неё, но оно быстро улетучилось, потому что Ата был подобен маленькому ребёнку, когда дело касалось праздников, особенно его любимого праздника Кита. - Пожалуйста, Хельми, побыстрее, мы опоздаем на ритуальные танцы! - Ата открыл перед ней дверь, и девушка неуклюже влезла внутрь. Там уже сидели её бабушка с дедушкой, приветливо улыбающиеся и подмигивающие ей. Хельми стало немного лучше: от них всегда веяло теплом детства, когда её никто не заставлял делить жизнь на современное и навсегда устаревшее, искать в себе черты светловолосой матери-американки или учить сложный язык предков-эскимосов. Хельми просто жила, кутаясь в сказки про Северные воды, которые бабушка Элен почему-то называла кулиратами. Дедушка Апая учил её рыбачить, искать в брызгах воды пыль, в которую рассыпаются звёзды на рассвете и верить в то, что цель всего живого - размеренный путь в царство Алигнака. Но Хельми чувствовала, что постепенно теряет нить, связывающую её с прошлым. Рассказы о верных инуитках, бесстрашно замерзавших с убитыми ночными волками возлюбленными на руках сменялись историями о принцессах с золотыми волосами, ждущих своего счастья в высоких башнях. Страхи морозов были преодолены центральным отоплением ещё в двадцатом веке, а воды Северного океана теперь перемешались с чернеющими пятнами нефти и драгоценным природным газом. Долгие века эскимосы, к которым принадлежало сердце Хельми, боролись за жизнь в спокойствии и свободе, но в клетку их поймало стремление человечества к прогрессу, к познанию физики мира, а не созерцания заката и рассвета через пелену убивающего холода. Дети сражающегося народа больше не вставали пораньше на охоту - они просыпали первые уроки и сломя голову успевали лишь на третий. "Как мы можем говорить о сохранении традиций народа, если даже на празднества мы приезжаем на машинах?" - с грустью подумала Хельми, наблюдая за отцом, ищущим место для парковки напротив центрального парка, расположенного на берегу залива. - О чём задумалась, милая? - скрипяще-добрым голосом спросила у внучки Элен. Посмотрев на бабушку, она вновь улыбнулась, поскольку та излучала невероятную бодрость и силу духа, которые в последнее время покинули Хельми. Длинные косы давно побелели инеем седины, которая, казалось, вот-вот оттает от доброты сердца этой женщины, доброты, которая просачивалась через каждую морщинку на её лице, обточенном ветрами Коцебу. - О том, что мы на один из древнейших ритуалов инуитов едем на новеньком американском внедорожнике. - вздохнула Хельми, - мне кажется, это неправильно... - Да, мне кстати говоря тоже, Элуна! Это всё влияние его жены. Совсем отучился ходить пешком, вон, какое пузо отрастил, Ата. Мало я тебя мучил на охоте в детстве. - проворчал вечно недовольный всем дедушка Хельми, никак не желавший называть свою жену на модный американский лад, который привезла с собой их невестка. Когда Хельми была совсем маленькой, ей трудно было выговаривать бесконечное число сложных звуков в именах эскимосов, поэтому она начала звать бабушку Элен, от чего та пришла в восторг и попросила всех остальных звать себя именно так. Дедушка всегда морщился, когда сталкивался с чем-то новым и неправильным для его уклада жизни. Вот и сейчас он недовольно сложил руки на груди, увидев пробку на въезде на парковку. - Папа, не начинай. У тебя болят суставы, поэтому мы и поехали на машине. Хельми, кстати говоря, тоже была не в восторге от идеи пойти пешком. - сказал Ата, переводя разговор на внучку своих родителей. - Правда? Почему? - удивлённо спросил Апая. - Ну... Сейчас довольно  прохладно,  да и ветер... - промямлила девушка. - Холодно?! Холодно - это когда ты замер, подобно древу, и кажется, что навечно. Когда даже кровь почти застывает и не льётся из раны, когда ты не чувствуешь страха перед зверем, потому что всё течение жизни заледенело под беспощадными улыбками звёзд! Болят суставы?! Останови эту чёртову машину, я пойду сам! - воинственно сказал Апая. - Мы всё равно уже припарковались. Хельми, помоги бабушке с дедушкой выйти. Осторожнее, не подскользнись! - отец попытался предупредить её, но не успел, поскольку Хельми уже падала на гололёд, когда в последний момент её подхватил незнакомец, придержав за талию. Когда Хельми смущённо подняла глаза на юношу, они встретились взглядами. Выражение лица незнакомца выражало полное безразличие, глаза были будто стеклянными, и он, не ответив на робкую улыбку девушки, которой он помог, лишь помог ей привстать и пошёл прочь. Хельми долго следила за тем, как он растворялся в толпе людей, перемешанной утренним туманом, пока голос дедушки не вернул её к реальности: - Хельми, может быть я не столь красив и молод, но тоже заслуживаю внимания! Помоги пожалуйста! Она поспешно помогла ему с бабушкой выйти из машины, всё ещё оглядываясь вдаль, куда ушёл незнакомец, но небеса спутывали её мысли, как старый свалявшийся мех, и она уже потеряла надежду на то, чтобы хотя бы сказать спасибо. Центральный парк очаровывал своим видом: история как будто сбросила не одну пару сотен лет. Повсюду пахло жареной рыбой, северными травами, вяленым мясом и мактаком*. А на берегу лежало чучело кита - убивать их правительство штата запрещало, оставив народу севера лишь жалкую пародию на их многовековую традицию в качестве утешения. Люди радовались, смеялись, по старому обычаю бросали горсти гальки в воздух*, стремясь повторить ощущение близости с таким животным, как кит. Хельми читала где-то, что тот, кто ставит безопасность выше счастья, по той цене его и получает. Здесь же её соплеменники ставили закон и современные нравы выше радостей обычного эскимоса. Народ умирал. Инуитов становилось всё меньше и меньше, они смешивались с американцами, англичанами, французами, забывая, что созданы духами, чтобы снова через длинный путь, начинающийся с колыбели и заканчивающийся на дороге пепла, льда и камня, стать духами. Хельми осматривалась вокруг, наблюдая за женщинами, продающими множество амулетов, напротив которых были написаны их название на английском и эскимосском языках, на мужчин, разговаривающих о рыбалке и на поляну, приготовленную для танца охотника, и её не покидало ощущение того, что все они даже не знают, зачем сюда пришли. Она поёжилась, направляясь к лавкам с оберегами, носящими странные и сложные названия, которые Хельми ни за что бы не смогла выговорить. - Что-то подсказать? - обратилась к Хельми улыбающаяся женщина, стоящая за самым большим из прилавков. - Что означают все эти символы, вы знаете? - с недоверием спросила Хельми у неё. - Естественно! Моя семья занимается этим уже более трёхсот лет. На большинстве из них изображены киты, гарпуны, издавна использующиеся для охоты на них, образы охотников и, собственно, на некоторых сами заговоры для удачной охоты, но их бы я брать не советовала, - как бы между прочим сказала незнакомка, - слишком сильная энергетика для такой очаровательно хрупкой молодой девушки. Лучше возьмите один из этих - по-моему, довольно мило. - продолжила она, указывая на переливающиеся какими-то искусственными камнями фигурки китов. Хельми недовольно скривилась. - Нет, знаете, мне это не подходит. А это что такое? - радостно воскликнула девушка, доставая из-под горы ярких амулетов талисман, напоминающий мешочек из кожи и меха, на котором были изображёны символы воды, луны и огня. - А, я не знаю. Нашла сегодня в гараже в куче не проданных вещей. Попыталась найти в справочниках - выяснила только то, что это устаревший вид и’ноГо тиедов, но какого именно племени и как давно он был изготовлен - не нашла, бесполезно. Конечно, вы можете его купить, но... я бы не стала. Это может оказаться вещью умершего человека, что установит связь между вами и миром мёртвых. Легенды гласят, что от видений, посланных из иных частей нашего мира, теряют рассудок. А иногда и умирают во сне. - всё более испуганно говорила владелица лавки. - Возможно, духи смилуются надо мной в столь светлый день для нашего городка. Тем более, что это мой первый и’ноГо тиед, давно хотела заказать в местной мастерской. Правда, что он приносит удачу? - улыбнулась Хельми. - Да... Но никто не знает, как он поведёт себя в чужих руках. Я слышала, что его можно передать родственникам, тогда души умерших будут защищать с той же преданностью и его, нового обладателя талисмана, а не гнусного вора. Да и продажа таких талисманов... Давайте, это будет подарком. Забирайте его, и дело с концом. - с этими словами она надела на Хельми и’ноГо тиед. Вдруг девушке стало невероятно тепло, как будто бы всё солнце, прячущиеся за тучами, досталось только ей одной. Сам талисман засиял искрами света, настоящего, таким, что Хельми показалось, она видит улыбку сердца этого мира через лёгкие лучики сияния среди серой ярмарки с вызывающе ненастоящими традициями и фальшивыми улыбками. Но сейчас она не видела больше никого - только того юношу с мёртвыми глазами, которые сейчас с удивлением смотрели на неё. Между ними была добрая сотня метров, но два этих человека, которые были представителями разных миров, сплетений судеб, сейчас были только потомками одних и тех же высших духов, а эта связь была прочнее всяких прочих кровных уз. Сияние от талисмана на груди создало еле заметно проявившуюся дорогу, будто нарисованную выцветшей краской глубокого чёрного цвета, на треснувшей от внезапных заморозков земли. Как только незнакомец направился к Хельми, дорога исчезла, растрескалась осколками чёрного льда, обветшала рваным льном. Течение времени со всем шумом разговоров было восстановлено, и они снова потеряли друг друга. - Извините, а за счёт чего он светится? Какие-то светодиоды? - рассеяно спросила Хельми у владелицы магазина амулетов, заворачивающей один из них следующему покупателю. - Светится? Что ты! Светодиоды? Я даже не знаю, что это такое. Наверное просто показалось, такая суматоха с этим главным костром... В первый раз столько народу, удивительно, что тебе ещё что-то более чудное не показалось! - рассмеялась женщина, и Хельми, покачав головой, пошла на поляну танцев, где уже собиралась толпа для главного танца. Всюду стояли огромные фигуры китов, выточенные из дерева, вместо гирлянд или фейерверков, которые украшали праздники других американских городов, был только чистейший белый снег, покрывающий побережье залива. Огромные хлопья летели к воде и растворялись в ней, постепенно исчезая льдом на поверхности воды. Туман и снег сливались друг с другом, и казалось, что деревья - это не кора и пожелтевшие листья, а подкрашенный гуашью туман, внутри которого вместо замедляющих своё летнее движение древесных соков бежит вода, подпевая песням эскимосов своими хрустальными переливами зимы. Звуки смешивались, даря Хельми ощущение того, что она лишь маленькая льдинка, тающая в огне суеты празднества. Бабушка толкала её в нужное направление, усаживая в её место в круге и напоминая последовательность движений народного танца, в котором Хельми всегда путалась дома. Хельми почувствовала, как кто-то взял её за руку, не придав этому значения, поскольку обычно справа от неё сидел отец, но вдруг Элен радостно воскликнула: - О, Пол, здравствуй. А я и не знала, что ты вернулся из Вашингтона. Как быстро идёт время! Ещё недавно Апая ревновал меня к твоему деду, когда он провожал меня домой из школы, и вот моей внучке семнадцать лет, а мне уже и самой в пору отдавать дух Пинге! Жизнь печальна тем, что перед тобой открыт единственный путь - её постепенное завершение. - Всё когда-нибудь заканчивается, миссис Тыгйок. Нельзя грустить о времени, иначе оно станет бесконечным, что неподвластно скудному разуму человека. Разве Хельми вам не рассказывала, как мы познакомились? Девушки обычно любят говорить об этом. Мы уже три недели учимся вместе, и не хотелось бы смущать её сейчас, но я пригласил вашу северную красавицу на праздник Кита, но она, видимо, со своей бесконечной учебой совсем забыла об этом. Как всегда. - тот самый незнакомец с укоризной посмотрел на Хельми, но она лишь непонимающе переводила глаза с него на Эллен и обратно. - Вашингтон... Я решил, что лучше последний год учёбы провести среди родных лесов и туманного холода, а не среди серого дыма машин и толпы политиков. Тут и познакомился с Хельми и теперь вряд ли уеду без неё. Странно, что не познакомился с ней до своего отъезда пять лет назад. Игры судьбы - незнакомец засмеялся, но глаза так и остались безразличными ко всему, что творилось вокруг него. Его рука была необыкновенно ледяной, так что этот холод того, кого её бабушка назвала Полом, проник внутрь, вытесняя всю радость жизни из Хельми. - Отличный выбор, Хельми! Пол, хочешь заглянуть к нам на ужин? - дружелюбно спросила Элуна, - так, тише, начинается. - заговорщическим шёпотом прервала она его. Все, в ком текла кровь инуитов, сели в круг, взявшись за руки. Один из стариков начал петь, и звуки голоса его переливались грубостью жизни, в которой переплелись цветастые ленты радости с безупречно белой скорбью, сталь мужества, пронзающая трусость своей нескончаемой силой, с любовью, расцветающей в душе после одиночества потерянности в застывшей пустыне, дружба с враждой, возвышающие косогорья времени над океаном и небом. Этот глубокий голос возвращал Хельми в тепло юрт, в очарование походов, которые закончились задолго до её рождения. И она пела вместе с ним. Вместе со всеми, чувствуя только прикосновение странного незнакомца, мешающего пласты реальности, запутывающего Хельми всё больше. Но вот руки расцепились, всё живое тянулось к солнцу, уничтожая грязно-синие облака своей верой в подводные миры и сияющие золотым светом земли, зная, что их вера снова рассыпется в прах из-за резких звуков современности, льющейся из каждого переулка, всего через десять минут. Но сейчас всё было неважно, пока солнце не зашло в черноту морской ночи, пока устрашающая величественностью душа кита ещё не среди холодных звёздных вод, они могут почувствовать ожившее прошлое, вырвавшееся из книг. Ноги каждого были прикованы к земле, но руки были свободны для того, чтобы повторять заученные инстинктами движения убийства ради вечной жизни. Синхронный поворот головы, взгляд чёрных глаз в даль, покрытую знакомыми картинами настоящего, молодевшего прямо сейчас. Хельми чувствовала, что она часть своего народа, воинственно-обреченного. Она существовала. Её мир уже нет. Песня неожиданно закончилась, и все, немного оглушённые своими чувствами, поднимающимися из земли в небо через их душу, отряхивали с одежды снег, помогали старшим родственникам встать и уходили из круга. Хельми больше не была инуиткой. Она снова лишь американский подросток с кучей незначительных проблем. - Эй, Хельми, мы уезжаем! Ты купила какую-нибудь симпатичную ерунду? - спросил наигранно-заботливый голос Пола. - Что? - непонимающе спросила Хельми, оглядываясь по сторонам в поисках кого-нибудь знакомого. - Судя по тому, что у тебя что-то болтается на шее, да. Пошли! - незнакомец грубо дёрнул её за руку и они пошли к машине. Всю дорогу Пол что-то обсуждал с родными Хельми, даже не пытаясь вовлечь её в беседу, тем не менее, слегка обнимая её. Девушка пыталась отстраниться, но сделать это в машине было довольно трудно. В её жизнь словно вклеили нового персонажа, не предупредив её об этом. Юноша постепенно очаровывал Хельми, но она упрямо пыталась отделаться от чувства влюблённого волнения, которое подкреплялось загадочностью незнакомца. "Естественно, мне он должен был немного понравиться. Сначала спасение от моей собственной неуклюжести, затем загадочность того свечения...". Внутренний голос упрямо твердил ей, что она не могла это придумать, но объяснений этому просто не было. "Вспомни ещё держание за руку и всё - он твой герой" - пыталась иронизировать Хельми, но получалось ужасно. Неразбериха, насквозь пропитанная мистикой северных легенд уже не забавляла, а пугала, но ей не с кем было посоветоваться. Разве что с мамой, которая запиралась один на один со своей депрессией уже вторую неделю. Хельми была загнана в тупик, и сейчас ей оставалось только ждать. Ответов или новых вопросов.

***

- Как это мило со стороны Джин приготовить нам столько стейков, а ведь она вегетарианка! - восторженно воскликнула Элен, увидев стол, накрытый её невесткой. Когда Хельми зашла в дом, он уже был переполнен ароматом жаренного мяса, но от него её скорее затошнило, хотя на празднике она и отказалась от традиционных эскимосских угощений. - Да, могла бы приготовить что-то не американское хоть раз. За двадцать лет не научилась. - проворчал дедушка Хельми, усаживаясь за стол. - Папа, ты знаешь, как она старается! Хватит! - крикнул Ата. Но его отец сделал вид, что ничего не слышал, а мама Хельми так и не спутилась в тот вечер на ужин, оставив всю семью и их гостя в одиночестве. Разговор неторопливо то стихал, то возобновлялся вновь, давая Хельми шанс рассмотреть Пола. Сам он был слишком бледен, так, что чёрные глаза резко выделялись на его худом лице. Судя по его рассказам, они должны были быть ровесниками, но юноша выглядел гораздо старше, чуть сутулясь и горько усмехаясь. Тени под его глазами выдавали бессонницу, но он не выглядел больным или опечаленным - он просто безэмоционально осматривал мир вокруг себя. Изредка он смотрел на Хельми, но тут же переводил взгляд на и’ноГо тиед, висевший у неё на шее. Ни один из них так и не притронулся к ужину, но если Пол просто безучастно отвечал что-то на вопросы о себе, то Хельми жадно вслушивалась, всматривалась в реальность, словно боясь упустить разгадку того, что сейчас происходит. - Хельми, Пол, вы так ничего и не съели! - бабушка разочарованно посмотрела на остывшее мясо. - Да, прости... Я не очень голодна. - виновата ответила Хельми. - Пол, видимо тоже. Может быть, покажешь ему наш сад? Пол, ты не представляешь, что вырастила Джин в этих новомодных теплицах! Я таких цветов в жизни не видела! - восторженно говорила Эллен. - Да, конечно... Пошли. - неловко кивнула она юноше, и они вместе направились к выходу на задний дворик. Вечером ощутимо похолодало, и плющ, который мама Хельми пыталась заставить виться вокруг арки на двери всё лето, окончательно завял, но природа жалостливо прикрыла его инеем. В двух теплицах приветливо горели светильники, придавая окружаемому миру немного сказочности. Казалось, что двое молодых людей попали в какую-нибудь игрушечно детскую сказку про фей. Но, взглянув на Пола, который продолжал не спеша идти по каменной садовой дорожке по направлению к теплицам, уставившись в одну точку, Хельми подумала, что феи бы замёрзли , подлетев к нему поближе. Рядом с Полом температура стремительно падала. Он открыл теплицу, и, пропустив Хелену вперёд, захлопнул дверь. Лето внутри ещё не ушло так далеко. Алые розы уже почти отцвели, но всё ещё напоминали о том, что такое летняя красота, такая быстро умирающая и застающая этим людей врасплох. Юноша легко коснулся одной из роз, и первый лепесток упал на землю. - Пол, кто ты такой, что происходит?! - настойчиво крикнула Хельми в тишину, позволяя внутреннему смятению выйти наружу. - Никогда. Никогда не называй меня этим именем! Хотя бы ты! - яростно крикнул юноша, но в его голосе слышалась глубокая боль. - Моё имя - Паналык. Как бы странно для тебя это не звучало. - Зачем было называться перед ними другим именем? - Хельми махнула рукой в сторону дома. - Зачем говорить, что мы учимся вместе? Что мы вместе?! - не унималась девушка. - Нельзя использовать одно и то же имя больше пяти пережитых тобою поколений подряд. - Хельми пыталась найти смысл этой фразы в глазах Паналыка, но там, кроме грусти и безразличия, ничего не было. - Я ничего не должен и не хочу тебе рассказывать, поэтому... - в одно мгновение юноша вытащил кинжал и вонзил его себе в левую руку чуть ниже локтя так, что Хельми не успела его остановить. Кровь, ярко-красная даже в темноте, капала на землю, смешивалась с нею. Постепенно земля начала оседать, кровь юноши, которой было уже слишком много, смывала грязь с чего-то блестящего, как лёд. Прямо в полу теплицы прорисовывались контуры лестницы из белого камня с чёрными ступенями, а вдали виднелась огромная дверь. Хельми, как зачарованная прошла дальше, она не помнила ничего, просто чувствовала, что надо идти, надо отворить эту дверь, надо прикоснуться к этой ручке из чистого чёрного льда, обжигающего руки холодом. Хельми вошла в залу, где по кругу стояли незнакомые люди, которых она смутно помнила. В каждом из них было что-то нечеловеческое, но что, она не могла сказать. Один из них - мужчина лет двадцати - нежно оторвал её руку от дверной ручки и захлопнул её с глухим стуком. Именно этот звук и вернул Хельми к жизни. Она вспомнила, как они с Паналыком шли по дороге в её саду, как упал лепесток розы на мокрую вечернюю землю, как слабо сверкнуло в темноте лезвие и полилась кровь, заполняющая всё вокруг. Хельми упала на колени и заплакала. Кто-то пытался поднять её, успокоить, но она лишь плакала, заполняя слезами пустоту неизвестности в сознании обычной американки, столкнувшейся с легендами наяву. Столкнувшейся со смертью наяву. В первый раз. * День кита - Праздник устраивает тот, кто убил (загарпунил) кита. К нему собираются все жители поселка. Кита разделывают прямо на берегу и тут же его едят. * Каяк - эскимосская байдарка. * Кухлянка - меховая глухая куртка, в основном двойная: наружная (мехом наружу) и внутренняя (мехом внутрь), с капюшоном или без. * Мактак - вымороженная китовая кожа с салом. * На празднике используется мелко размельченный графит, который, подброшенный в воздух, магически воспроизводит фонтан, выпускаемый плывущим в океане китом.