Люди войны

Внизу было очень тихо. Из кухни доносились приглушенные звуки радио и голос миссис Уизли — она подпевала любимой певице. Мне было приятно это слышать. И представлять, как будто — на минутку — ничего не произошло. Подойдя к креслу, я взял с него недовязанный свитер ярко-зеленого цвета и клубок, что лежал на нем. Присев, я аккуратно разгладил шерстяную материю, стараясь ничего не разрушить. Казалось, от каждого стежка идет своеобразное тепло, и это было потрясающее чувство. Пожалуй, это было чувство защищенности. Будто бы я точно знал, что, пока я держу свитер в руках, со мной ничего не случится. — Что-то не так, Гарри? — раздался со стороны кухни голос миссис Уизли, и я вздрогнул, едва не выронив свитер. Почему-то я и не заметил, что она больше не подпевает радио. Да и радио больше не играло. — Я просто задумался, — я улыбнулся, поднимая взгляд от свитера и рассеянно улыбаясь. — Вам помочь, миссис Уизли? — Я уже закончила, — она села в кресло напротив, сняв с пояса фартук. Мы помолчали, вслушиваясь в тишину. Наверху послышались шаги и перед нами явилась Джинни собственной персоной. Она собрала волосы в хвост и казалась еще более юной, чем двадцать минут назад. И она лучезарно улыбалась, причем даже не нам, а самой себе или миру. — Я на тренировку, а потом на интервью, мам, — Джинни подбежала и чмокнула миссис Уизли в щеку. Затем развернулась и, наклонившись, порывисто меня обняла. — Спасибо, — шепнула девушка, выпрямляясь. Я улыбнулся и, протянув руку, погладил ее по кончикам волос. — Удачи, — выговорил я, намереваясь приподняться, но Джинни легким взмахом руки отправила меня обратно, даже не коснувшись. — Спасибо, — подруга улыбнулась и пошла к камину, поправляя серебристую парадную мантию, из-под которой выглядывали специальные ботинки для квиддича. Я был почти уверен, что под мантией у нее полная экипировка ловца. — Я заеду завтра, мам, возможно, даже на обед. Я люблю вас, — Джинни зачерпнула волшебного пороха из неизменного глиняного горшочка и ступила в камин. Спустя пару слов и одну вспышку зеленого огня, подруга исчезла из виду, оставив после себя лишь остаточное гудение и разлетевшуюся из камина золу. — Дом стал таким пустым, — грустно заметила миссис Уизли, посмотрев сначала на опустевший камин, а затем на меня. Я невольно сильнее сжал в руках край недовязанного свитера, который так и остался лежать на моих коленях. — Все разъехались, даже Джинни. Здесь осталась только тишина и мы с Артуром. Я поежился под ее взглядом. Почему-то я чувствовал себя виноватым, хотя в последнюю очередь был виноват в том, что все ее дети выросли. Я никогда не задумывался, каково мистеру и миссис Уизли. В детстве я считал, что это нормально, когда два человека остаются наедине в этом довольно большом доме на большую часть времени. Мне даже не приходило в голову предполагать, как должно быть скучно в одиночестве женщине, которая всю жизнь потратила на воспитание своих детей. Ни тогда, ни сейчас. — Значит, мы с Роном не будем вам в тягость, — улыбнулся я через силу и перевел взгляд за окно. За городом было намного светлее, чем в городе, и не так сыро. Май вступал в свои права, лужайка перед домом уже начала зеленеть, хоть и несколько запоздало в этом году. — Мы всегда рады принять в своем доме гостей, — улыбнулась в ответ миссис Уизли, проследив за моим взглядом и тоже посмотрев в окно. — Особенно, если эти гости — мои сыновья. Я застыл на месте, пытаясь осознать и принять только что сказанное ею. Это казалось чем-то нереальным, сюрреалистичным. Я не верил в то, что только что услышал. Такого не бывает. — Но я-то не ваш сын, — выдавил я, старательно улыбаясь. Я знал, что это глупо — надеяться на появление названных родителей на склоне жизни, но все равно надеялся. Это была слабая надежда, но привычная — она шла из глубин детства, из первого лета, проведенного в Норе. — Я всегда принимала тебя за своего ребенка, с того самого дня, как ты появился на пороге моего дома. Я умоляла Дамблдора позволить оставить тебя у нас. Мы с Артуром убеждали Альбуса, что справимся, что найдем средства еще на одного ребенка, но он был непреклонен, — отозвалась миссис Уизли, вновь переведя взгляд на меня. Она больше не улыбалась, но я чувствовал тепло, исходящее от нее, от ее сердца. — Он говорил, что ради общего блага нам не стоит пытаться забрать тебя самовольно. И мы не пытались. Наверное, это было нашей большой ошибкой, я до сих пор себя казню. — «Ради общего блага», — пробормотал я словосочетание, которое давно перестало быть набором букв. Всего три слова — а какая сила в них таится! Ради этих трех слов люди отказывались от многого, рушили свои судьбы и судьбы чужие, убивали, подчинялись, переступали через себя и через свои принципы. Эти три слова стали кровавым девизом для стольких людей, что я давно начал сомневаться, а ради общего ли блага все делается? И может ли вообще существовать благо во зле, которое делается, чтобы всем было лучше? Когда человек поднимает стяг во имя светлого будущего — он зло. Это известно испокон веков. В этом Дамблдор, так упорно сражавшийся за сторону света, не слишком уж отличался от Волдеморта, который также бился за свое представление светлого будущего. Вот только сколько бы оно ни было разным, оно неизменно влечет за собой бессмысленные жертвы. Есть такая присказка, она никогда не выходит у меня из головы, особенно последние два года. Ее суть — кто победил, тот и есть Добро, ведь добро всегда побеждает. И, честно говоря, оглядываясь назад, я замечаю, что обе стороны были Злом, а мы - те, кто сражался, - балансировали на грани... Мы бились не за светлые идеалы. Мы бились за новый день без войны, за безопасность, за свободу. Мы бились за отсутствие ежедневного страха, за жизнь своих близких, за свою жизнь и свои дома. За сад перед домом, за весело трещавший в камине огонь, и за любимый продавленный диван. За запах печенья, приготовленного на Рождество, за детский беззаботный смех в доме, за родительские объятья. За свое будущее, за своих детей, которые еще не родились. Мы бились ради того, чтобы наши дети никогда не знали, что такое война. Удивительно, но посреди боя, пытаясь найти выход из сложившегося положения, пытаясь выжить, я думал о теплых днях мая, которые мы проводили в ожидании экзаменов, сидя под деревом у озера. Я думал о ночах, которые я провел со Снейпом в его холодных подземельях, и о ночах, которые я провел с Роном и Гермионой в долгих, до самого утра, разговорах, спрятавшись под пологом моей кровати. Я думал о свитерах миссис Уизли, о ее кексах, о тепле ее рук. Посылая проклятья и уворачиваясь от зеленых лучей, я знал, за что именно борюсь. И это осознание грело меня не хуже патронуса, придавая сил биться до конца, чтобы непременно выжить. Именно поэтому никто не сбежал с поля боя. Не потому, что нам были дороги идеалы вождей, а потому, что мы делали это для себя... — Вы не виноваты в этом, миссис Уизли, — мягко проговорил я, когда тишина стала затягиваться на неприлично долгое время. — Если бы мы знали, что случится с нами в следующий момент, то каждый из нас жил бы иначе. Не жалейте о том, чего уже не исправить. Она улыбнулась своей особенной улыбкой, которую я не видел уже очень давно. Поднявшись на ноги, миссис Уизли подошла ко мне в два счета и молча обняла так, будто всю жизнь только это и делала. Будто она должна была это сделать еще девятнадцать лет назад. И я обнял ее в ответ, закрывая глаза и отдаваясь невероятному чувству защищенности от всего. Даже от смерти. Ничего не изменилось в мире. Люди все так же рождались и все так же умирали. Самолеты взлетали со своих шоссе, поезда трогались со станций, спутники летали вокруг Земли. Кто-то с кем-то воевал, а кто-то раскуривал трубку мира. Мир все еще был наполнен до краев счастьем и горем, ненавистью и любовью, злом и добром. Все оставалось точно так, как и было. Лишь мой мир изменился. Я чувствовал, что я, будто сгоревший дотла феникс, вновь возрождаюсь из пепла, абсолютно обновленный. Иногда это так важно — иметь рядом того, кто может тебя вот так запросто обнять. Я сирота по праву рождения, я никогда не видел своих родителей живыми в сознательном возрасте, но каждую ночь до десяти лет мне снилось, что именно так меня обнимает мама. Ее объятья были такими же оживляющими, и такими же настоящими, теплыми. Когда-то я просыпался в слезах, боясь упустить это воспоминание, но боялся зря — это было незабываемое ощущение. И вот сейчас, спустя девять лет молчания моей тайной мечты я вновь испытал это чувство. Как будто мне давали сделать последний глоток долгожданного свежего воздуха перед смертью. — Спасибо за то, что вы пытались, — с трудом, хриплым голосом проговорил я, когда миссис Уизли выпустила меня из объятий. Она улыбалась, хотя глаза ее были полны слез. И я видел, как плачет ее душа. Оплакивала ли она Фреда, которого не сможет вернуть, даже если попытается, или плакала обо мне, о потерянных годах, в течение которых она могла бы быть рядом? Я склонен думать, что она плакала сразу обо всех, обо всем мире. О Фреде и обо мне, о себе и о Лили, о каждом погибшем ребенке и о каждой погибшей матери, которая оставила свое дитя. — Иначе и не могло быть, Гарри, — мягко проговорила она, и в ее голосе все еще звенели отголоски прежней печали. Дойдя до своего кресла, она подняла фартук и помяла его в руках в какой-то нерешительности. Бросив взгляд на часы, которые тихо тикали на каминной полке, миссис Уизли повернулась ко мне. — Может, сделаем пирог? Скоро ребята придут. Меня позабавило это «скоро». До ужина было еще четыре часа, но я ее не винил в поспешности, в желании сменить тему разговора. Мне тоже хотелось убежать от того, что пробудили во мне последние полчаса. Слишком сильны были еще в нашей памяти воспоминания о войне, и слишком невыносимо и неправильно было позволять им управлять нами. — Конечно, с большим удовольствием, — я с улыбкой поднялся, отложив в сторону недовязанный зеленый свитер, который так и сжимал в руках все это время, не выпустив даже тогда, когда обнимал миссис Уизли. Мои руки, в нормальном состоянии бывшие всегда ледяными после потери магии, теперь горели изнутри, будто впитав чужое тепло. В груди тоже рвался наружу нестерпимый жар, опаляя кожу. Я физически чувствовал это, будто изнутри к моей груди прикладывают раскаленное железо. Наверное, именно поэтому, идя вслед за женщиной, которая уже начала что-то радостно приговаривать, я неожиданно для себя подумал, что поступил очень эгоистично по отношению к миссис Уизли, подпустив ее так близко к себе именно в это время. Я знал, что своей смертью причиню ей боль, но не мог заставить себя остановиться. Это было важно не только для меня, но и для нее тоже. А ведь обычно на моем месте разрывают связи, а не воссоздают их... Но ведь я знаю, что случится со мной в следующий момент. Так почему же это должно мешать мне жить иначе?