Диаграмма нашей любви

Германия укрылась одеялом с головой, лишь бы только не слышать крики, доносящиеся из другого конца большой московской квартиры. На кухне «тихо разговаривали» Россия и Калининград. Иван был очень зол, когда пришла его дочь, пьяная и в обнимку с парнем. Конечно, он отложил начало малоприятного разговора на два часа, но всё же Моника не могла долго заснуть из-за волнения. Она беспокоилась за Юлю, слыша о методах воспитания в этой стране. Спрятав голову под подушку, Байльшмидт попыталась заснуть, с силой закрывая уши ладонями. — Пап, я уже взрослая и имею право на личную жизнь! — в очередной раз выкрикнула Калининград, стуча кулачком по обеденному столу. — Личная жизнь? — усмехнулся Брагинский. — Ты о чём? Я тут о ней забочусь, а она мне тут мужиков водит. — Ты ничего не понимаешь! Костя... он хороший! — Ах, хороший... — удручённо покачал головой отец и сел за стол, хватаясь за голову. — Полчаса знакомства и всё: в постель? Я тебя не такой воспитывал! Ладно, еще Машка. Её теперь только могила исправит... Но ты, моё солнышко, как ты могла стать шлюхой? Мне такая дочь не нужна! — Тогда проваливай! Проваливай! — в дополнение своих слов, Юля показала на запертую дверь кухни. — Моя квартира, я за неё плачу. Я в ней живу! Это тебе не гостиница. Никто тебя здесь не держит. Уходи! — Юля, — с отчаянием в голосе произнёс Иван, поднимая взгляд на дочь. Он не понимал, когда его маленькая девочка стала такой. Как он мог пропустить момент её взросления? «Никчёмный отец» — промелькнула мысль в его голове. — Юленька, как ты можешь мне такое говорить? — Спокойно. Уходи из моей квартиры. Уходи! — снова сорвалась на крик Калининград. — Я уже не маленькая. Что хочу, то и буду делать. А ты проваливай из моей жизни. — Юля, ты думай над словами, что мне кидаешь, — собрался с мыслями Россия, сцепив пальцы в замок и положив на них голову. Девушка хотела ответить очередным криком, но неожиданно испугалась. Взгляд отца из отчаявшегося превратился в спокойный. Но один раз решившись, Юля не могла отступить, поэтому продолжила гнуть свою линию. — Уходи, ты мне мешаешь. — Иван встал со своего места и подошёл к ней. — Уходи, тиран чёртов! — в следующую секунду Брагинская схватилась за пылающую щеку. — Тиран... — отшатнувшись от отца, поднявшего на неё руку, прошептала она неверяще. Никогда раньше их словесные перепалки не переходили в рукоприкладство. — Всё высказала? — спокойно поинтересовался Иван, тряся рукой, которая немного побаливала после удара. Калининград дрожала, пытаясь не разреветься. — Почему? Ты и в самом деле монстр... — Видимо нет. Ладно, сейчас мы выбьем из тебя всю дурь, — невозмутимо сказал отец, снимая ремень. Зазвенела пряжка. — Ты не посмеешь, — сделал шаг назад испуганная девушка. — Ты... Это же... — Это же Россия. Тут это в норме. Для воспитания детей ремень так же сойдёт. Забыла? — он щелкнул в воздухе пополам сложенной кожаной лентой. По лицу Юли стекла первая слеза. — Ненавижу! — выкрикнула она напоследок и выбежала из кухни, хлопнув дверью. Задребезжали стёкла серванта и витраж в коробке двери. Россия устало выдохнул и пошёл следом. В коридоре девушка поспешно накидывала на себя куртку, размазывая смытую слезами косметику по лицу. — Ты куда это собралась на ночь глядя? — встал у входной двери отец. — Не твоё дело. Отойди, я уйду, — девушка вытерла рукавом куртки нос. — Ты останешься дома. Раздевайся, я тебя не пущу в таком виде на улицу, — Иван схватил её за плечи, стягивая с них не застёгнутую куртку. — Отвали! Дай мне уйти! — сбросила руки мужчины Юля, делая шаг назад. — Надоел! Никакой свободы! — зло выпалила она, бросая куртку на пол и раздраженно и зло затоптав её своими сапожками. — Доволен? — вбегая в свою комнату и захлопывая дверь, выкрикнула девушка в пустоту. — Можно и так сказать, — закрывая дверь комнату на ключ, прошептал Россия, не ожидая такого поступка дочери. В ответ он услышал, как что-то тяжёлое ударилось о запертую дверь изнутри. Это были сапоги. Грустно улыбнувшись, Иван отправился обратно на кухню выпить пару капель успокоительного, коря себя в душе, что Юля характером пошла в Кёнигсберг. Калининград лениво потянулась в кровати. Приподнявшись на локтях, она оглядела свою комнату. Как и ожидалось, всё было на своих местах. На стенах висели мрачные плакаты молодёжных музыкальных групп, на потолке отдельно был прикреплён огромный постер «Metallica». — Заснула в одежде. Дура, — тихо отругала девушка себя, вставая с постели. На полу у двери, как и ожидалось, валялась её обувь. — И к чему был весь этот балаган? — она подобрала сапоги и вышла из комнаты. Куртки отца на месте не оказалось, как его обуви. — Ушёл, — ставя сапожки на полку тумбы, констактировала факт Юля и направилась более свободным шагом в ванную. Стоя под теплыми струями воды, молодая область прокручивала в голове неприятные события, что произошли всего пару часов назад. Раз отец ударил её, значит, что в этом виновата она сама. «Такими темпами папа снова отдаст мои земли под управления Москвы. А она этого только и ждёт.» — Юля обильно полила мочалку кричащего розового цвета любимым гелем с запахом сирени. — «Нужно будет сегодня же извиниться перед ним. Не стоило мне этого делать. Знала же, что это будет слишком. И что мне приготовить? Ключей нет, карточка стопудово заблокирована. А ведь в холодильнике шаром покати. Кроме пары яиц да огурцов ничего нет. Или уже есть?» — на скорую руку сильно натерла себя мочалкой Брагинская, ругаясь в полголоса, когда пена брызгами попадала в глаза. Германия аккуратно переливала кофе из турки в небольшую чашечку с щенком на ручке, когда раздался сильный хлопок дверью. От неожиданности она вздрогнула и немного напитка пролилось на скатерть. Послышались быстрые шаги из другого конца большой московской квартиры. Моника села за стол и потянулась за нарезанным лимоном, сложенным на тарелке. — Доброе утро, — бросая лимон в кофе, поздоровалась она с Юлей, что в халате зашла на кухню и сразу устремилась к старому музыкальному центру. — Здрасьте, — неожидая, что кроме неё еще кто-то может быть дома, испугалась Брагинская. — А что Вы тут делаете? Разве Вы не должны с отцом быть там, ну, в Думе? — После вчерашнего я поняла, что российская модель антикризисного управления регионами не подходит такой стране как Германия, — отчеканила Байльшмидт, делая глоток обжигающего кофейного напитка. — Понятно, — включая чайник, безэмоционально ответила Калиниград. — И чем планируете дальше занятся? — По музеям пройдусь. Сувениры куплю. В общем, займусь устранением дыр в своём образовании. — Да ну? Что-то с трудом в это верится, — скептически хмыкнула девушка, беря любимую кружку России с нарисованным Будёновым. — Не дерзи старшим. Этому тебя отец не учил разве? — немного раздражённо попросила Моника. Её задели слова этой маленькой области, которая являлась её дальней родственницей. — Ой-ой-ой, он мной совершенно не занимается. Он всегда занят решением ваших проблем: Вас и всей вашей гнилой европейской шайки, — заливая чайный пакетик, пренебрежительно и зло произнесла Юля, бросая презрительный взгляд из-за плеча. — У него нет на меня времени. В последнее время, у него совершенно нет времени ни на кого из нас. А знаете почему? — Не дожидаясь ответа, продолжила она. — Всё из-за одной небольшой страны, что находится в центре Еврозоны и которой нужна помощь. Всё, — размешивая сахар в кружке, девушка повернулась лицом к оторопевшей от таких небольших откровений стране. — Он сам предложил свою помощь, — попыталась защититься Германия, не думая, что способна кому-то помешать. — А отказать нельзя было? Всем ведь известно, что Россия помогает абсолютно всем без разбору, мечтая, что когда-нибудь помогут и ему. Но никто в ответ не приходит на помощь! — сорвалась на крик дочь России. — Никто нам не помог, когда Алтай сильно трясло. Я не папа, я не буду надеяться на помощь из-за рубежа. Мы недавно снова почувствовали себя одной страной: Казанская универсиада, Сочинские игры, Красноярская универсиада, Экспо. А вот такие мелочи, как его бездумная помощь другим странам, будущим врагам, всё портят. Откажись от его помощи! Сама справься. Башка есть, руки тоже на месте. Не инвалид же! — Брагинская села за стол напротив взрослой блондинки. — Ему и Евразийского Союза с Таможенным хватает. Моника промолчала в ответ, раздумывая над словами. По сути россиянка была права: немка могла бы и сама решить эту проблему, но она не смогла отказать просьбе России. «Может попросту свести все контакты к минимуму?» — подумала Германия. — «А почему бы и нет? Система стабильна, а корректировки можно внести в процессе.» Она подняла глаза на девушку, спокойно пьющую чай, словно и не было всех этих негативных слов. «Первое слово дочери Кёнигсберга было „Дай!“. И она его сказала мне, когда я чистил свой „Вальтер“. Первое слово принцессы было адресовано Великому.» — Неожиданно ей пришли в голову слова брата. Байльшмидт сделала глоток уже достаточно сильно остывшего кофе. Выросшая в довольно агрессивной среде, в ненависти некоторых окружающих, Калиниград вызывала у далёких от советской семьи двоякие чувства: милая девочка и слабое место тирана. Когда-то считалось, что от первого слова наследника осколков империи зависела его вся дальнейшая жизнь. Каждое олицетворение заговаривает в разное время. У Моники это было «по рукам», сказанное Бисмарку. У маленькой девчонки, что заняла место своей матери, это было «дай», адресованное даже не к родителям. Это точно определило её дальнейшую жизнь. После распада СССР многие сулили ей золотые горы, приглашали в Шингенскую зону, но девочка молча отказывала, гордо и независимо вскидывая подбородок. Внешне не похожая на мать, унаследовшая от отца славянское округлое лицо, небесные голубые глаза и светлые волосы, характер был типично прусским: раздражительным, упрямым и высокомерным. Многие и не задумывались, что за всем этим скрывается ранимая детская душа, считая её взрослой. Да, Юлии Брагинской пришлось рано повзрослеть, родившись перед началом Холодной войны. У неё и не было по сути нормального детства, как рассказывал Гилберт. С самого рождения она боролась за жизнь. Москва, как только Россия покидал дом, сразу же запирала ненавистную ей мелочь в огромной комнате с игрушками и запрещала к ней близко подходить частям СССР. А когда он был дома, тихонько сидела с куклой на диване в его кабинете, как предмет интерьера. Поэтому неудивительно, что первое слово было сказано пленнику, такому же как и Юля, накануне Карибского кризиса. От мыслей Монику отвлёк довольно громко прозвучавший в тишине кухни вопрос. — Думаете, что папа никчёмен в воспитании детей? — Да нет, просто... — Но её снова перебила Юля. — Ему некогда, но он хороший. На его плечах тогда была забота о четырнадцати дармоедов, и это не считая его личных частей и частей этих идиотов, — надменно усмехнулась девушка. — Почему ты так резко отзываешься о них? — непонимающее спросила Германия. — Да потому что из них ничего так толком и не выросло, — высокомерно вскинула подбородок Калиниград и продолжила унижать бывших сожителей отца. — Украина и эти трусы в Европейском союзе, идиоты. А он скоро развалится. Он должен был десять лет назад развалиться на две части, но союз с Америкой тогда вас спас. Но больше спасаться не куда. Вы обречены. Вот, Болгария хочет провести референдум, чтобы покинуть вас. А у дяди всегда было хорошо с интуицией. Если он почуял, что жопа горит, то найдёт отходные пути. Так было всегда. Недаром же у него на земле родилась сильнейшая провидица двадцатого века. Он всегда ищет для себя выгоду, именно это и отличает его от небольшого легкомыслия восточных и горячих голов южных славян. Он войдёт в состав обновлённого союза, как и желала Ванга. А остальные, что так ничего и не поняли, еще лет двадцать будут мучаться с дефолтами и прочими неприятностями в своей жизни. — Тут ты не права,.. — Байльшмидт хотела было вступить с ней в спор, возмущаясь в глубине своей души. Как какая-та область может так рассуждать? Пусть даже и дочь России, пусть и её родственница, но она ничего не знает! Не знает истинной картины экономического мира и исторических причин. Всем частям составного государства свойственно любить свою страну, беспрекословно выполнять их просьбы, приказы и слепо следовать за олицетворением. Но не так же публично унижать тех, с кем тоже прожила не одно десятилетие. Только Моника хотела продолжить фразу, как её остановил Россия, возникший на пороге кухни. Он был очень сильно чем-то взволнован и тяжело дышал. Юля, едва заметив отца, сразу же скинула ложку на пол и, не вставая со стула, предприняла попытку почти полностью залезть под стол. Фактически ей это удалось, и теперь можно было увидеть только девичью попку, прикрытую атласом халата, сидящую на стуле. — Моника, собирайся. Золотов очень зол и приказал мне без тебя не являться пред его очи. — Взгляд Ивана прошёлся по кухне и остановился на интересном субъекте, торчащем из-под стола и примостившемся на стуле. — Вылазь, Юля. Пока Германия собирается, поговорим. — Я линзу ищу, поэтому не могу разогнуться. — Ты не носишь линз, хорош врать. Выбирайся. Ложкой постучи, чтоб незванные не пришли, — Россия сел справа от дочери на соседний стул. Брагинская поворчала и выпрямилась, предварительно побив ложкой по полу три раза. — Ну, чего ждем? — спросил он удивлённо Германию. — А зачем я ему сдалась? — поинтересовалась она, поднимаясь из-за стола. — Объясню в машине, — отмахнулся рукой мужчина, устремляя взгляд фиолетовых глаз на скуковжуюся дочь. Моника не хотела оставлять их наедине, но ей всё же пришлось выйти, переодеться. Сменив спортивную форму, в которой была, на деловой, уже через пять минут она стояла в коридоре, застёгивая пальто на пуговицы. Бросив обеспокоенный взгляд на кухню, женщина улыбнулась, надевая берет. Россия протягивал ключи от квартиры и кредитную карту обратно дочери, которая силилась не расплакаться, пока в доме находятся посторонние. Вот Калининград бросилась на шею отца, крепко того обнимая. На лице Брагинского возникла тёплая, отеческая улыбка, когда он обнял её в ответ. Затем он мягко отстранил её от себя и резко поднялся на ноги, вставая из-за стола. — Моника, ты собралась? — Мужчина направился к ней, а дочка осталась сидеть на кухне, решив не провожать их. — Да, — кивнула в знак согласия Германия. — Отлично, тогда пошли, — он распахнул перед ней дверь, и они вышли. — Снова развлекался вчера весь день, да? — недовольно прошипел Михаил Викторович, зло бросив взгляд на Россию. Он намеренно говорил на немецком языке, языке другой страны, дабы унизить его, заставить вдуматься в последствия своих действий. — Заблокирую всё к черту, будешь на машинке работать. Ясно? — Угу, — только и ответил равнодушно Иван, в душе которого шла борьба. Никогда еще его не отчитывали перед другой страной, стоя на вытяжку. Президент поднялся из-за стола, подходя к нему. Золотов был выше своей страны на шесть сантиметров, позволяющим ему смотреть на неё сверху вниз. И вот эти самые сантиметры сейчас проклинал Брагинский, поднимая глаза, чтобы встретиться взглядами с главой государства. — Сегодня будете помогать Александре Викторовне Запаловой. Ясно? — спустя минутной игры в гляделки, приказал он, возвращаясь на место. — Поможете донести её приказы до регионов, которые лично должны передать своим руководителям о контроле со стороны Администрации Президента. Понятно? — Так точно, — отрапортовал Россия. — Разрешите идти? Вместо слов Михаил Викторович устало махнул рукой, возвращаясь к изучению законопроекта, подсунутого на подписание Думой. — Почему он на тебя при мне кричал? — В коридоре догнала Германия взбешённого не на шутку Ивана. — Думал, что достучится. Я щас стукачу по голове настучу, если узнаю, кто он. А я узнаю, — сквозь зубы ответил он, останавливаясь перед дверью с надписью «Администрация Президента. Отдел связей с регионами.». — Александра Викторовна? — уже более спокойным тоном спросил он разрешения войти. — Можно? — Конечно, можно, Иван Ярославович. Для Вас в любое время, — прозвучал звонкий женский голос из-за двери. Две страны вошли в кабинет, заставленный шкафами. За столом в центре сидела женщина небольшого роста с коротко постриженными тёмными волосами. — Я вас уже заждалась. Только будьте аккуратны, тут же шкафы. А у фрау Байльшмидт, как я слышала, проблемы с ними, — улыбнулась она, произнеся фразу на немецком. — Слухи. Где работёнка? — сразу перешёл к делу Россия, не желая больше терять ни секунды. — Вон те папки, — указала Александра Викторовна на столы, в начале кабинета. — Молодым помощникам такую сверхсекретную информацию нельзя доверять. Вот и запросила помощи у Михаила. Присваиваем приказу индивидуальный номер и записывам в акт приёмки. Очень кропотливая работёнка, уж простите. — Ничего, бывает. — Тогда за работу! — призвала к труду руководитель отдела, первой выхватывая папку и садясь за свой стол. Россия, увидев вопрос в глазах Моники, тихо произнёс: — Трудоголик. Хуже японцев, — и приступил к нумеровке приказов для своих подчинённых. — Кстати, а что за слух-то со шкафами? — вспомнил Иван, стоя на перекрёстке. Хоть он и выматался, мотаясь по мелким поручениям Запаловой и пытаясь вычислить стукача, но так и не смог забыть фразу этой женщины. — Расскажешь? — Вчера, когда ты играл в компьютерную игру, обсуждая с одним из министров какой-то уровень, я вышла из кабинета и направилась в тот зал, где твои регионы работают, — нехотя начала свой рассказ Моника. — Там снова был бардак. Я подошла к Уралу, чтобы узнать: не нужно ли тут помочь. Он ответил, что нет, ну, а две твои республики мимо пробегали, воюя из-за степлера. Они и уронили во время забега шкаф на нас. Александр чудом успел меня оттащить от траектории падения той махины, но не смог удержаться на ногах, подскользнувшись на паркете. Ну и, я на него сверху. Все начали смеяться. Кстати, а что за фраза такая популярная у вас? Что-то с Гитлером и Уралом связанное. Россия задумался на минутку, а потом со счастливой улыбкой на лице, ответил. — «Никогда еще Гитлер не был так близко к Уралу». Фраза из «Шоу Уральских пельменей». Понятно. Ты как к жаркому по-охотничьи относишься? — Нормально, а что? — отсоединяя ремень безопасности, ответила блондинка, задумавшись на секунду. — Просто такого жаркого, какой готовит моя Юлька, ты еще не пробовала. Я уверен! — гордо заявил Иван, ставя автомобиль на сигнализацию. — Я уж молчу про её пироги. Пошли быстрее, — и он первым вошёл в подъезд. Германия подправила берет на голове и направилась следом, легко улыбаясь.