Раскрой мне все свои секреты

Он лежал в своей кровати, рассматривал парящую над его лбом темноту и понимал, что спит. Зачастую мы не осознаём, что видим сновидение. В подобные мгновения факт того, что наш мозг — источник высшего интеллекта, напрочь стирается из памяти, и накопленные за день впечатления и эмоции заставляют нас действовать сугубо инстинктивно. В моменты быстрого сна можно бояться до крупной дрожи, испытывать тошнотворное отвращение либо быть непозволительно счастливым. Можно страдать от своих ощущений, метаться и не знать, как же от них избавиться, даже и не подозревая о том, что выход находится совсем рядом — просто открыть глаза. У Диппера же всё было иначе. Он понимал, что в данный миг не сновидение управляет им, а он — сновидением. Сознание было кристально чистым, ум — трезв, а его тактильные ощущения повиновались разуму беспрекословно, без всяких помех. Только вот глаза показывали не окружающую реальность, а то, что пряталось в глубинах его внутреннего мира. Сейчас его душа была спокойна, как штиль ночного моря, как забытый склеп. Диппер не хотел вновь тратить энергию на ощущения и понимание происходящего, он уже устал от этого за прошедший яркий день — хотелось видеть лишь темноту. Нет, не удушающую, всеобъемлющую тьму, с которой обычно приходят страхи и тревоги. Хотелось окунуться в темноту плотного одеяла или наглухо зашторенной палатки, когда вокруг царит безмолвие, мысли совершенно ничего не волнует, и тело обволакивает тихий тёплый уют. — Весело проводишь время, Сосенка, — над кроватью во мраке медленно проявился парящий силуэт Билла, светящийся бледным жёлтым. Сайфер ни при каких обстоятельствах не отходил от своего амплуа и практически всегда что-то из себя строил. Даже космический вакуум, господствовавший сейчас в голове Диппера, не помешал ему расслабленно откинуться, прикрыть глаз и закинуть ногу за ногу. — Такая милая темень. Сейчас поблизости должна засветиться парочка красных глаз, м? Диппер лишь плавно моргнул. Сонные глаза, в которых абсолютно ничего нельзя было прочесть, наблюдали за мерными колыханиями тросточки Билла, словно за тактом маятника. — Хочешь это организовать? Ты можешь, я знаю… — бесстрастно прошептал Пайнс. Всё, что существовало сейчас: кровать с одеялом, Диппер, лежащий на ней, и Сайфер, оттирающий воображаемое пятнышко от своего цилиндра — всё это тонуло в густом, непроглядном чёрном. Не было ничего другого: ни соседней кровати, на которой мило сопела бы Мейбл, ни шума машин за окном, ни разбросанных по полу игрушек. Ни верха, ни низа, ни сторон света. Маленький островок-постель и окружающий его бескрайний океан, состоящий из концентрированного ничего. Где-то на задворках разума, задержавшись лишь на секундочку, проскользнула мысль, что именно так должен выглядеть мир, в котором отпущены все сомнения, волнения и беспокойства. Они могли падать, могли вздыматься ввысь, могли лететь, куда угодно. Диппер потянулся и повернулся на бок. Его душа покоилась, и совершенно ни о чём не хотелось думать. Тонкий синий плед грел поясницу, мягкость подушки ласкала щеку, и блеклое свечение тела демона убаюкивало, словно мягкий свет ночника. Пайнс даже не испугался утробного рычания совсем рядом. Надсадное чужое дыхание окатило горячим выдохом ушную раковину. Может, в его умиротворённый мирок, заблудившись, забрёл лев? Или тролль? Повернувшись, Диппер сощурился — в его зрачках отразился бордовый цвет… чужих глаз. Да, из темноты на него смотрели красные глаза, светящиеся мутной кровавой яростью. — Очень смешно. Билл щёлкнул пальцами и повёл рукой прямо перед ними. — Вишнёвые леденцы, — затем сказал он и протянул к Дипперу раскрытую ладонь. В ней лежала пара ярко-алых конфет. — Хочешь? — Спасибо, — Диппер взял одну из его чёрных пальцев и стал рассматривать перед тем, как положить за щёку. — Это радужка со зрачком? — М, нет. Жевательная начинка. Знаешь, как в Чупа-Чупсах с сюрпризом? — А, — коротко ответил Пайнс и засунул в рот моргающую конфету, где под полупрозрачным красным слоем склеры-карамели дрожала «жевательная начинка». — Вкусно, кстати. Ты никогда не хотел стать кондитером? У Билла была замечательная способность: он мог выразить самую разномастную гамму эмоций лишь с помощью единственного своего глаза. Дипперу, у которого на лице (нормальном, кстати, человеческом лице) извечно рисовались либо недоумение, либо вселенская скука, это было очень сложно понять. Змеиный зрачок, вытянутый, как наконечник копья, скользил по его лицу, Билл щурился, будто раздумывая над тем, как получше сервировать свою ложь. — У меня немного другие приоритеты… — под конец сказал Сайфер. — Позволишь? Диппер взял его за вновь протянутую руку, мягкую и бархатную, словно замшевая перчатка. Билл послушно поддался чужой воле и разрешил себя увлечь. Ему без слов предложили быть ближе, чем позволено демону, и он ни в коем случае не мог от этого отказаться. Мальчик молча усадил его около себя, совсем рядом — так, что тепло кожи, живой, человеческой, соприкасалось с ментальной плазмой астрального демонического тела. Их обволакивала абсолютная, нерушимая тишина. Казалось, будто время — это маленький зимний ручей, застывший льдом и недвижимый. Будто оно — это сломанный часовой механизм, растерявший все свои стрелки. Казалось, будто время — это то, чего нет. Около подушки лежали цилиндр и жёлтая тросточка, накрытая бейсболкой Пайнса. Билл почему-то молчал. Обычно жутко говорливый и надоедливый, как муха, сейчас Сайфер был непривычно спокоен и всматривался в темноту, будто что-то пытаясь в ней разглядеть. Диппер украдкой рассматривал его, немного опасаясь, что демон заметит. Билл источал пульсирующий поток фотонов, словно светлячок. И это свечение было таким приятным, таким успокаивающим, что хотелось лечь и любоваться им долго-долго, любоваться так же, как и далёким звёздным небом. Гибкие чёрные ручки покоились на простыни; ноги, такие же гибкие и чёрные, упирались в сбитый плед. Мальчик и не заметил, как поднял ладонь, чтобы аккуратно дотронуться до угловатого ребристого бока. «Как камень, нагретый солнцем», — тут же всплыла в его мыслях первая ассоциация, когда он коснулся Билла. На пальцах осела странная нежность — тело духа было гладким, безукоризненно ровным, и это казалось приятным. Билл, почувствовав прикосновение, медленно перевёл взгляд на лицо парнишки. Глаза Диппера горели восторженным блеском, и вид был такой сосредоточенный, что Сайфер тайком усмехнулся. — Я не такой живой наощупь, как ты, Дип, — сказал он, и Пайнс тут же спохватился. Его рука торопливо отдёрнулась от тела демона, теплившегося дрожащим светом. — И если тебя подобное не устраивает, я могу это исправить. Диппер не успел ничего возразить. Билл щёлкнул пальцами и стал определённо не Биллом. Челюсть Пайнса плавно поползла в направлении матраса. Он, застыв, не мог принять окончательного решения: верить своим глазам либо же нет? Разум, возможно, крайней мыслью и понимал, что это очередные демонические фокусы, но вёл себя так, будто вот-вот отключится и оставит Пайнса без всякого рассудка, как безмозглую амёбу. Удивление отняло способность к членораздельной речи и плавно увеличило глаза. — Так лучше? — сладко спросила Венди, лежащая перед ним рядом и совершенно голая. В Диппере боролись две сущности: воспитание и инстинктивное поведение. Пайнс очень смущался, его щёки краснели, как кровавые розы… но он не мог отвести взгляда либо зажмурить веки. Ему оставалось только наблюдать, будто загипнотизированному. То, что происходило сейчас перед ним, определённо подходило для сценария обычного мальчишеского сна. Венди (или чёртов-ублюдок-Билл-любящий-играть-на-чужих-чувствах) повернулась на бочок и подпёрла ладонью щёку. Она смотрела ласково и игриво. У неё было прекрасное тело, от которого у Пайнса заходилось сердце. Диппер сглотнул. Ему нравилась Венди. Нравилась невообразимо сильно, до дрожи в коленках, но мальчик не очень-то верил в подлинность своих чувств, полагая, что любовь в его возрасте — это преувеличение, слащавая сказка. — Не бойся, теперь меня трогать куда приятнее… — мягко сказала она, улыбнувшись, и направила руку Диппера к своей коже. Диппер сглотнул, когда его кисти коснулись нежные девичьи пальцы. Тёплые, тонкие, ласковые, они невесомо сжали мальчишескую ладонь, чтобы… — Н-нет, господи! — от ужаса Диппер вскрикнул надломлено, как раненый зверь. Его испуганное и красное от стыда лицо отразилось в весёлых карих глазах напротив. Венди улыбалась беззаботно и солнечно, прижимая ладошку Диппера к своей груди. Пайнса бил тремор от испуга и неловкости. Под его пальцами чувствовалась нежная мягкость чужого тела, грудь Венди, небольшая, но до зубного скрипа привлекательная, почти умещалась в его руке. Маленькая затвердевшая горошинка соска упиралась в его ладонь. — Тебе нравится? — томительно спросила Венди, полуприкрыв веки. Дипперу было сложно сделать даже вдох, его лоб покрылся блеском испарины. Он боялся пошевелиться. Его рука на груди милой, хорошей Венди, которая так соблазнительно смеялась сейчас, дрожала, как осиновый лист. Её тонкие губы, розовые, как недоспелая вишня, её растрёпанные пламенно-рыжие волосы, струящиеся по плечам и лопаткам, её звонкий голос… Нет, даже в его снах нет места этому: этому изяществу линий, этим томным вздохам, этим острым ключицам и покатым, округлым бёдрам. Это ненормально, мерзко и пошло, это непозволительно даже в самых тайных его эротических фантазиях, но… Венди лукаво хихикала, вжимая в себя ладонь Диппера всё сильнее и крепче. Торчащие бусинки сосков, слегка коричневатых и упругих, ярко выделялись на светлой персиковой коже. — Ты можешь потрогать меня не только здесь, — она подмигнула. — Н-нет, пожалуйста!.. — тонко запричитал Диппер, когда его руку отвели от мягких бугорков груди и направили ниже. Диппера передёрнуло от шока. Пальцы, ведомые чужой нежной рукой, легко прошлись по животу, по маленькой выемке пупка и остановились там, где жарко и слегка влажно, точно между сомкнутых девичьих ног. — Ну как тебе? — Венди легко сжала его руку своими бёдрами. Пайнс всеми силами старался удержать свой рассудок, чувствуя, как кожу невесомо щекочет поросль коротеньких рыжих волосков, как пальцы чувствуют то интимное и сокровенное, о котором он запрещал себе даже и думать. Невыносимо. Это было просто невыносимо. Что-то оборвалось внутри, печально звякнув, как порванная струна. Диппер скривился, будто вот-вот — и расплачется. Венди перестала улыбаться. — Б-билл… ты… ты невозможен! — губа Диппера дрожала, когда он шептал это. — Ты даже хуже Мейбел... — руки парнишки испуганно отдёрнулись от тела демона, которое сейчас было желанно и притягательно, как никогда. — Даже она не причиняет мне столько боли своими подколками… Я же тебе говорил, чтобы ты перестал издеваться надо мной таким образом!.. — Извини, мой мальчик, — с губ Венди слетали слова, сказанные настоящим, ломающимся и низким голосом Билла. Диппер зажмурил глаза, чтобы сдержаться и мужественно перенести эту муку. — Но ты так красив, когда страдаешь. Я просто не смог удержаться. На лице Кордрой больше не играла нежная улыбка. Рот Венди расплылся в ехидном, зловещем оскале. Клыкастом. Диком. Поистине демоническом. — Ты уверен, что не хочешь продолжить этот сон? — её взгляд стал плавно деформироваться, и вскоре вместо добрых карих глаз на Диппера уставились вытянутые и острые зрачки, рассекающие жёлтую склеру на две половины. В обволакивающей тьме на милом личике Венди, затопленном чёрными тенями, засветился поистине гипнотический змеиный взгляд. — Мы можем отлично повеселиться. — Нет, Билл! — в Пайнсе вдруг проснулась твёрдая, как камень, уверенность, и он решительно посмотрел на Сайфера, который сейчас чувствовал себя в теле Венди более чем комфортно. — Ты знаешь, что мои чувства к ней безответны! Ты знаешь, что я твёрдо намерен от них избавиться, чтобы они не мешали. Я не хочу быть с ней рядом, потому что понимаю — ничего путного из этого не выйдет! Поэтому… поэтому, пожалуйста, не нужно… Кордрой-Сайфер моргнула: поочерёдно, сначала закрыв одно веко, потом другое, как жаба. — Если тебя не устраивает Венди, я могу превратиться в кое-кого другого, — сказал Билл. — Вуаля! — А-А-А-А! Диппер чуть не свалился со своей кровати в необъятную бездну разума, когда рядом с ним оказался голый дядя Стэн. Бесспорно, Сайфер обожал над ним издеваться. Обожал настолько, что даже готов был пожертвовать ради этого собственной репутацией и авторитетом. Нынешнее тело Стэнфорда и в самом деле было пригодно лишь для того, чтобы пугать впечатлительных и эмоциональных людей с неокрепшей психикой, вот, например, таких, как Диппер. Пайнс мужественно сцеплял зубы. В мозгу не генерировалось ничего, кроме яростных матерных проклятий, а Билл, потрясая волосатым брюшком Стэна, гоготал заливисто и со вкусом. — Не надо приплетать сюда дорогих моему сердцу людей! — в сердцах выкрикнул Диппер, мысленно удивляясь тому, что изо рта, к счастью, всё же вырвалось нечто довольно цензурное. — Это обидно и больно! — Больно? Ха! — на мгновение на кровати стало ярче, чем следовало бы предполагать, и теперь вместо Стэна рядом с Пайнсом, как ни в чём не бывало, расслабленно лежал Билл, такой же геометрический и плоский, как и всегда. — С этим я согласен. Если бы я посмотрелся в зеркало, моему единственному глазу пришлось бы туго, — он импозантно откинулся на спинку кровати. — Прости, Сосенка. Надеюсь, оставшуюся ночь ты доспишь спокойно. Диппер не выдержал. В Сайфера, словно боевой снаряд, прицельно влетела подушка. — Иногда ты бываешь просто невыносим, Билл Сайфер! — плечи мальчика дрожали, он понимал, что от пережитого отойдёт ещё не скоро и с трудом. Образ Венди, обнажённой и такой доступной, тогда словно бы ранил податливую душу и взбудоражил внутри всё к чертям. — Ты… ты!.. Ненавижу тебя! Диппер резко отвернулся и уставился в темноту широко раскрытыми глазами, отважно пытаясь не расплакаться. Нужно держаться — Билл ни в коем случае не должен увидеть эту влагу, блестящую на его ресницах. Большего унижения его честь просто не выдержит. Обида скреблась в животе, растекалась по телу склизкой мглой, делала ватными мышцы. Было больно смотреть вдаль, было больно даже глотать — в гортани будто бы обосновался ощетинившийся ёж. Диппер ладонью сжал своё горло, тайком удивляясь, как его пальцы ещё не наткнулись на вспоровшие кожу иглы. Сайфер был ублюдком, а он ему доверял. Доверял всё, что имел: свою жизнь, своё сознание, свои мечты и свои секреты. Он знал, что совершает колоссальную ошибку, но… но почему-то не мог по-другому. Диппер от горечи плотно поджал губу, чтобы не дать слабину и не всхлипнуть, и поднял голову. Может, хоть так выступившие на глазах слёзы затекут обратно. — Ну-ну, моё маленькое, хрупкое Сосновое Деревце, — на плече почувствовалось прикосновение, лёгкое и почти человеческое. А спину обволокло странное, но приятное тепло. Наверное, похожее тепло можно ощутить, когда тебя… обнимают? — Неужели мой безобидный спектакль настолько ранил твоё открытое сердце? Пайнс вздрогнул. Эти слова совсем рядом… Неужели, это был голос Билла? Бесспорно, это был он. Однако не ломающийся, как ржавая жесть, не двойственный, не полифонический. Диппер чувствовал, как ласкает его ухо тепло чужого дыхания, и как льётся внутрь головы до сумасшествия знакомый тембр: мягкий, чуточку хриплый, бархатный, низкий — людской. Плеча касалась изящная мужская ладонь. Спину грела чужая широкая грудь. — В каждом демоне присутствует человеческое начало, — пояснил Сайфер, когда Диппер поражённо обернулся к нему, даже забыв о застывших на ресницах слезах. — Обычно я не демонстрирую это тело простым смертным, я считаю этот образ своей слабостью. Но для тебя всё, что угодно. Прими это в качестве моих извинений. У Диппера отнялся голос. Что-то сорвалось и загрохотало внутри — сердце стучало-стучало-стучало, долбило рёбра, неслось, словно обезумевшая лошадь. Его набатный стук был слышен в собственных ушах и, возможно, даже издалека. «Какой же он красивый, — пульсировало в голове. — Какой же Билл красивый!» В широко раскрытых глазах Пайнса Сайфер смог рассмотреть своё отражение. Его волосы, непередаваемо шелковистые на вид, отливали нежным золотом, как распустившиеся по весне жёлтые тюльпаны, и немного светились. В чертах лица не было изъянов, и кожа: безукоризненно белая, чистая, гладкая, словно покрывало первого снега. Улыбка — лезвие бритвы: смертельно острая, обнажала ровные иглы зубов. А глаза… глаза — единственное, где огнём расцветал и был виден его демонический нрав. За эту красоту можно было простить всё, что угодно. За эту красоту можно было бы пожертвовать всем и совершить невозможное. Диппер подумал: если б Сайфер сейчас попросил его спрыгнуть в пропасть, он, не задумываясь, сиганул бы сразу же, со счастьем в глазах оттолкнувшись от края. — Я не стою твоих слёз, Диппер Пайнс… Диппер невольно зажмурился, когда Билл, ангельски красивый Билл медленно склонился к его лицу. Нежность чужой кожи прикосновением обожгло щёку. На закрытых веках осел поцелуй. — Хоть эти слёзы и вкуснее любого лакомства… Билл, невесомо дотронувшись губами его закрытых глаз, отстранился. Диппер сквозь отстранённую дымку наслаждения смог рассмотреть, как соблазнительно очерчивает контур бледных губ ярко-алый драконий язык. На Сайфере была лишь хлопковая рубашка, белая, тонкая, почти прозрачная. Его тело, хоть и дьявольски привлекательное, но к тому же исконно мужское, если следовать стандартной логике, не должно было волновать Диппера. Не должно было тревожить что-то внутри, что-то инстинктивное и неудержимо страшное, как водопад… Однако душа Пайнса горела. «Сон… Сон, сон, всего лишь сон! — тщетно пытался он погасить этот пожар, охвативший все его внутренности. — Я сплю, я брежу, это не может быть правдой!» Но Билл не был похож на иллюзию. Темнота, окутывающая их со всех сторон, будто бы отступала от него прибрежными волнами, делая его образ настолько реальным и вклинивающимся в память, что у Диппера двоилось в глазах. — Т-ты очень красивый, Билл… — он, как не мужался, всё же отвёл смущённый взгляд. — Но я не Мейбел, чтобы западать на симпатичных мальчиков… — заврался Пайнс. Лицо Сайфера, при беглом взгляде на которое у Диппера сбивало всякие подшипники, исказила едкая улыбка. Мальчик перед ним не знал, куда себя деть, дышал загнанно и часто, заламывал пальцы и, всё сглатывая вязкую загустевшую слюну, паниковал. В его лице, болезненно зарумянившемся и мокром от испарины, читалась любая эмоция. «М-м-м, какое же прекрасное зрелище». — Хорошо, Диппер, — он протянул ладони к его щекам. Карие уставшие глаза в блаженстве закатились, когда на лице почувствовались касания демонических пальцев. — Пусть будет так. Но у меня к тебе есть одна просьба. В ушах набатный стук. Трезвый рассудок совершенно исчез. Сердце вот-вот пробьёт прутья его белых рёбер. И ничего не хочется понимать. А взгляд гипнотических глаз всё ближе и ближе. Диппер чувствовал себя пригвождённым заживо к своей кровати и парализованным, он не мог пошевелить и пальцем, но почему-то совсем не хотел никуда убегать. — Можно мне съесть тебя? — спросили его совсем рядом. Диппер, опьянённый нежностью, лишь скупо кивнул. Мысли кружились в диком хаотическом танце, сознание млело, и Пайнс мог поклясться, что обезумел, когда к собственным сухим губам сладко прижались чужие губы.