Angel with a shotgun

ozzie ft. teflon sega — frzzn

«So now you’re giving me three hundred reasons i should get free from you, but i can’t get no sleep running through all the fantasies coming…»

Город окончательно утонул в тьме, смиренно принимая свою участь и даже не пытаясь предпринять какие-либо попытки по собственному спасению, его одинокие огни точно знали, что это не является возможным. У жителей путались ноги, несущие их в направлении, давно знакомом разуму, однако чужом их сердцам. По наступлению вечера буйная, сумасшедшая система потихоньку успокаивалась, уравнивались весы, стихали звуки и кончались, казалось, бесконечные дороги. Света луны не было достаточно, чтобы увидеть на себе кровоточащие раны. Эльза Разенграффе чувствовала себя ночным городом, захлебывающимся в потоках жителей-мыслей и сияющим так же ярко, мерцающим взрывающимися вспышками эмоций, она чувствовала кипящую под кожей жизнь, что грела ладони и пальцы, чувствовала и то, как гибнет внутри бедное сердце, принимающее на себя основные удары нападающих душевных порывов. Единственное спасение девушки — и вместе с тем сильнейший яд — прижимало ее к себе, укутывало блондинку теплом, любовно создавая вокруг нее иллюзию комфорта, иллюзию безмятежности, нежности, спокойствия. Джек Фрост всегда отдавался без остатка. Девушка отчетливо чувствовала его тяжелую руку на своем узком плече, что так по-свойски ограждала ее от окружающего мира, вызывая ежеминутные приливы удовольствия, душащей гордости от осознания того, что он выбрал именно ее, пропустив скучающим взглядом бросавших на него заинтересованные взгляды девушек. Этот безумно красивый, кружащий голову парень, от взгляда на которого подкашивались колени и с каждой секундой становилось все тяжелее и тяжелее контролировать собственный восторг, этот хам, мерзавец и нахал, от одного прикосновения которого Эльза поддавалась дрожи, растекаясь под его суровым взглядом. Этот сильный, разумный юноша, не поддающийся страху и в то же время бережно охраняющий девушку ото всех неприятностей, грозивших разрушить ее хрупкую оболочку. По сравнению с Фростом, Разенграффе была фарфоровой куклой, безмятежно нежащейся в его заботе, купающейся в его своеобразной любви, пока пепельноволосый принимал на себя все выпущенные в сторону блондинки пули, лишь продолжая молчаливо выжимать из намокшей одежды собственную кровь. Алкоголь отнимал тормоза, пуская мир вокруг себя и закрывая доступ к «тяжелым» мыслям, сжигал горло и каждый раз рисовал отвлеченную улыбку на влажных губах девушки, постепенно засыпающей на плече молодого человека. И потому она физически не могла думать о том, что, возможно, делает это в последний раз. Эльза чувствовала счастье, тихо шебуршащееся где-то внутри, но доставляющее столько наслаждения, сколько, наверное, она не получала за последние два года, и потому всеми силами пыталась запомнить эти мгновения, оставить их в памяти. Даже несмотря на то, что за сегодняшнюю ночь ее фотопленка и так пополнилась на сотню где-то размытых зернистых фотографий и видео двух пьяно-искренне смеющихся молодых людей, чьи лица освещены темно-фиолетовый светом. Они еще не раз выходили на танцпол, нетрезво пошатываясь, заливаясь громким смехом, и танцевали в свое удовольствие, съедая друг друга полными вожделения глазами и пытаясь удержать в не слушающихся пальцах бокалы с плескавшимся в разные стороны алкоголем. Их пьяные танцы несколько раз даже умудрился заснять Роджер, чей заливистый смех постоянно был слышен за кадром трясущегося объектива. Джек, чей непробиваемый характер и образ во многом заменяли его сентиментализм, испытывал что-то по-настоящему невероятное, отдавая свое тело в распоряжение дьяволу, когда голубые глаза напротив касались его, однако громко назвать это «счастьем» он все же не решался. Фрост тонул, отравляя изодранную душу отборным виски, но получал в обмен так необходимые дурманящие удовольствием сети, стягивающие тело все сильней. Дикая, обезумевшая ночь, смешавшаяся с кровью, гналась по венам, подчиняя все чувства и ощущения себе, а тело дрожало в эйфории, в то же время все сильнее меркло, со скрипом изношенных струн продолжая свое движение. В полпятого утра мутная пелена усталости наконец свалила молодых людей на простыни, залитые поднявшимся из-за горизонта, нежно-розовым солнцем, обласкавшим лица. Просветлевшее небо сигнализировало о начале нового дня, и потому мозг отчаянно отказывался понимать, почему тело клонит в сон, наполнял грудь иллюзией бодрости, растворяющейся между мягкой поверхностью подушки и щекой. Завесив окна, парень устало опустился на постель, утопив тяжелую голову в ладонях; мучившее ощущение висящей на шее петли, готовой в скором времени отнять чью-либо жизнь, снова заполнило мысли. Осознание того, что сегодняшняя волшебная ночь подошла к концу, обратно отпустив юношу в лапы нескончаемых проблем, совсем не грело, царапало душу, отдаваясь почему-то болью в висках. Ему вновь придется взять на себя давящую до проступающих на руках вен ответственность, вновь придется сойти с ума в поисках решения, вновь придется продумать каждую деталь, вновь… не описать, как он ценил моменты, когда мог просто напиться. Ослабевшая рука легла на сгорбившуюся спину, словно расслабив сокращенные мышцы, и, обернувшись, Фрост встретился своими опустевшими глазами с усталыми, однако наполненными нескончаемым беспокойством глаза, с усилием моргавшие, чтобы не отдаться сну. Немой вопрос, застывший во взгляде, просил о пощаде, просил кинуться в омут вместе с ним и забыть обо всем на свете, но его наивность обжигала Джека, в очередной раз заставляя закрыть глаза на скребущихся внутри демонов, разрушающих целостность его нервной системы. С Эльзой юноша боялся делиться своими переживаниями, понимая, что это лишь сведет их обоих в могилу, обременив грузом сразу двоих, ведь девушка все равно не сможет помочь: увы, она и правда беспомощна. Заточая в себе немой крик о помощи, Фрост почти что чудом находил в своей полумертвой оболочке силы, чтобы улыбаться Разенграффе, чтобы видеть ее улыбку в ответ, чтобы оберегать ее так, как чудовище оберегает розу, и с каждым разом все больше осознавал, что он, верно, и есть то самое чудовище. Несколько лет, проведенные им в мутной темноте, безнадежном холоде и бесконечной пустоте, отразились пустотой в каждой клетке тела, забывшего о том, как может по-настоящему биться сердце. Не от страха, стресса или быстрого бега, нет. От любви. И после того, как эта до неконтролируемой ярости, злобного взгляда и терпкого поцелуя раздражающая девушка без особых усилий смогла возбудить в нем, казалось, давно атрофировавшиеся в ощущения, чувства, Джек вдруг осознал, что не хочет, боится возвратиться к той мутной темноте, безнадежному холоду и бесконечной пустоте… Боится потерять Эльзу. — Ты что, спятил? Там в соседней комнате Тимми спит! — громким шепотом возмущалась Разенграффе, улыбаясь в предвкушении, когда мягкие губы Фроста вдруг осыпали ее шею поцелуями, однако даже не пыталась сопротивляться. Внутри Джека теперь всегда что-то дергалось при имени, так легко произносимом ее губами, и потому он целовал ее лишь требовательнее, пытаясь стереть этот грязный след с ее кожи. Однако юноша отныне не мог воспринимать девушку в точности так же, как раньше. Мощная, незримая сила толкала, гнала его прочь, отзываясь маленьким огоньком ненависти где-то глубоко внутри. Фрост измученно мотал головой из стороны в сторону, пытаясь выбросить подобные мысли из головы, он бесился, однако и сам осознавал, что не может сполна оправдать Эльзу. Он пытался делать вид, что все в порядке, боролся с самим собой, но все сильнее сжимающаяся на шее петля душила, вызывая головокружение, обрезая доступ к воздуху. Она являлась самым дорогим для него человеком, и она же секла его чувства собственным эгоизмом, вызывая ответную реакцию, глухо ограждающую Джека от ее всепоглощающей ауры. И такова была любовь двух эгоистов. Их утро выдалось каким-то размытым и тягостным. Головная боль напоминала о том страшном количестве опрокинутых бокалов с алкоголем, принадлежавших прошлой ночи, а во рту было невыносимо сухо, язык горел. В утреннем воздухе наполненной светом спальни чувствовался стойкий запах алкоголя, резавший ноздри, в голове был какой-то бардак. Девушка проснулась далеко не с приятнейшими ощущениями, тут же зажмурившись и застонав от боли, резавшей мозг на части. С трудом перевернувшись на другой бок, Разенграффе разлепила покрасневшие глаза, не без разочарования узрев перед собой лишь остывшие простыни. «Опять умчался куда-то с утра пораньше, » — пронеслось в ее мыслях, после чего Эльза не без шипения поднялась с постели в надежде принять спасительную дозу таблетки от похмелья. Ходить было больно. Растирая отекшее лицо ладонями, блондинка неспешно двигалась в сторону гостиной комнаты, где, по ее предположению, должен был находиться Тимми, аккуратно делая шаг за шагом, чтобы не сотрясать голову. Однако синий диван, обтянутый тканью, к удивлению раздраженной головной болью девушки, оказался пуст, в отличие от журнального столика, на чьей поверхности покоилась обожествляемая белая таблетка, оставленная здесь специально для нее. Сделав несколько жадных глотков воды, блондинка поморщилась, через несколько минут обессиленно упав на мягкую поверхность кресла и закрыв глаза. Фрагменты прошлого вечера как-то неохотно всплывали в памяти небольшими едкими кляксами, сотрясающими сознание. Девушка почти ничего не могла вспомнить. Единственное, что ее мозг надежно впечатал в самую кору, так это подорвавшее реальность девушки признание Джека, их ярые поцелуи и… ее слезы. Ведь реветь перед своим возлюбленным — культ Эльзы Разенграффе. Открывшуюся дверь девушка, полулежа в кресле и безжизненно подпирая висок указательным пальцем, решила проигнорировать, пытаясь совладать с собственной головой, внутри которой, казалось, пошли трещины. Пустой взгляд проследовал за проплывшим по комнате Фростом, который не обратил на блондинку ни малейшего внимания, только опустив на диван бумажный пакет с едой. Когда неосторожный вопрос огласил гостиную, головная боль понемногу начала отступать: — А Тимми где? — На ресепшене застрял, скоро придет. — Пронзило ее в ответ. Тон пепельноволосого заставил сердце Эльзы окоченеть, пальцы дрогнуть: Джек был зол. И что это? — Джек, все в порядке? — тут же осторожно поинтересовалась она, попытавшись загладить вину за собственную несдержанность. Внутри все тут же заскребло от шершавого раздражения, которое трудно было скрывать, однако Эльза, буравя широкую спину Джека суровым взглядом, все же сдерживала собственное желание наорать на него за непостоянность парня, в подтверждение своих слов разбить об его голову первое, что попадется под горячую руку. А потом еще и раздавить в собственных кулаках стекло, которое вопьется в руки и разлетится на сотни осколков. Нахмурившись, Разенграффе сглотнула, напомнив себе, что вовсе не желает смерти Джека. — В полном. — Он за секунду выстроил между ними глухую стену, изолировав девушку от себя и тем самым заставив ее сжаться от очередной волны страха, окатившей ее с головы до ног. Как самонадеянно с ее стороны было поверить в то, что их отношения все-таки могут напоминать нормальные. — Тебе не о чем беспокоиться. Он все еще не может простить мне то, что я натворила. Блондинка почувствовала тошноту, перемешавшуюся с утихающей, но все еще прекрасно ощущаемой головной болью, что забирала все силы. Стало настолько дурно, что идея разбить о свою голову стоящий рядом стакан уже не казалась умопомешательством. Все их ночные поцелуи будто растворились в воздухе, развеявшись сверкающей пылью по ветру; они оба тут же вывели на первый план собственное безразличие, готовясь к очередной схватке, в которой обе стороны, как и прежде, потерпят невосполнимые потери. Никто не планировал просить о пощаде, приводя орудия в боевую готовность, достаточно было лишь одной искры, чтобы все вокруг подорвалось, ярко воспламенившись и наконец подарив молодым людям удовлетворение, сочащееся из глубоких ран на изуродованной плоти. Их отношения вдруг взлетали вверх, цепляясь за облака, а потом резко падали вниз камнем, достигая илистого дна. На самом же деле, они просто топтались на месте. Эльза и сама не понимала, чего так желали все ее внутренности, включая забившуюся в угол плоти душу, но почему-то была так яро уверена в том, что ей нужна взаимность, просто необходимо чувство уверенности. Что мир — заключенный в виде одного саднящего мозги человека — не отторгнет, унизив, ее уже полностью готовое к подчинению существо, небрежно накинув на дрожащие от отчаяния плечи мантию невидимки. Они шли, связанные по рукам, по какому-то из кругов Ада, бесконечному, сбивающему ноги в кровь. Разенграффе до мозолей выучила эту цепочку, знала ее настолько хорошо, что следующее движение, глубокий вздох, каждая эмоция парня были известны. Во внутренней истерике девушка чувствовала теперь, как отказывали, тормозили, скрипели те самые механизмы, что каждый раз запускали в ней процесс противодействия, внутреннюю силу, прописывающую ей сильный удар по грудной клетке изнутри. От которого перехватывало дыхание. От которого хотелось лаять, подобно псу, срываться с места в приступе и кричать, кричать, кричать до одури громко, добиваться своего, цепляться за единственную надежду на спасение их общего. Только она в действительности боролась за существование этого фантастического «мы». Усталость резала, шинковала на множество кусочков, нещадно хватая за руки и парализуя все тело, однако теперь Эльза не чувствовала привычную усталость: туго оплетя шею терновыми ветвями, душила зубами разрывающая изнутри, просящаяся наружу усталость души, всплывшая наружу. Звуки проносящихся под приоткрытыми окнами машин, музыки, доносящейся из ближайшего пустующего кафе, тонкий запах бумаги, черного кофе, такого знакомого Hugo Iced, что тянется шлейфом горького апельсина, мяты и ветивера за юношей, его высокая фигура, солнечный свет, режущий комнату холодной полосой, внутри которой вьется оставшаяся после тщательной уборки пыль — все размывается, сливается в одну агонию, клеймится колким «ненавижу», летящим во все направления. Голова вновь начинает болеть, теперь с новой силой, и от этой пульсирующая боли Эльзу кроет до спазма от сжатых в кулак ладонях, до стиснутых зубов и плещущегося внутри моря, синего-синего, бьющегося волнами о стенки и растекающегося бело-серой пеной. — Я думаю, нам пора остановиться, — говорит она и кусает губы, не веря. Лопатки юноши замирают под хлопковой футболкой, Разенграффе прислушивается, слышит, как он задерживает дыхание, а сама не может успокоить бешено стучащее сердце, от которого боль становится еще невыносимее, до закатывающихся глаз. Эльза чувствовала, как ее босые ступни ходят по краю пропасти, похолодевшими пальцами рук прикасаясь к лицу и бессмысленно заправляя собранные в хвост волосы за ухо. Нелепо, от волнения. Выжидает, бездействуя. От этого девушке еще страшнее, но она уже решилась. Уже прыгнула в эту бездну, которой так боялись глаза. Ее заносит, словно кроссовер на высокой скорости, и она осторожно продвигается вперед, чувствуя, что не может остановиться: отняты тормоза. — Мы оба не готовы. Мы оба так чертовски молоды, и мы не знаем, чего по-настоящему хотим. У нас не получается, разве ты не видишь? Все заканчивается одинаково из раза в раз. У меня уже… — она ненадолго замялась, чувствуя, как потряхивает от напряжения тело, — нет сил бороться за «нас», нет сил бороться за тебя, рассыпаться отчаянием каждый раз, когда ты с такой силой отталкиваешь меня от себя. — И что ты предлагаешь? — слишком резко перебил Фрост, все еще не позволяя Разенграффе видеть свое лицо, откинул девушку от себя на несколько метров одним своим голосом, почти басом. На подкашивающихся коленках поднимаясь с кресла, Эльза не была в точности уверена в своих действиях, но думать было уже поздно. Горящая от смущения, стыда, напряжения, злости кожа, натянутая на полыхающую в огне плоть, коснулась локтя юноши, пытаясь заставить его взгляд переплестись с ее. Напряженные желваки, почерневшие глаза выжглись на сетчатке, мозг скомандовал немедленно оторвать ладонь, но Разенграффе не повиновалась. Ей до боли хотелось чувствовать его своей кожей, чувствовать его собой. Гамма чувств, вновь взорвавшихся внутри мощной бомбой, не входила в планы. Эльза опустила взгляд, сильнее впиваясь в контрастно холодную кожу юношеского предплечья и чувствуя, как плывет все вокруг. Хочется курить. — Нам нужно остановиться, — сбитая с толку повторяет она третий раз, поднимая скомканный взгляд на юношу и наконец перехватывая его глаза. Слова исчезают с языка, чувствуется только пробирающая до дрожи прохлада его аромата, кружится голова. — Отдалиться друг от друга, охладить голову, собраться с мыслями, понять, наконец, всю природу испытываемых чувств. — Как ты собираешься это сделать? Мы все время рядом. Она теряет уверенность с каждым новым его словом. Доносящаяся с улицы ненавязчивая мелодия начинает играть где-то в голове, теряется, закрадывается в мысли надежно, до абсурда. Девушка прикрывает глаза, жмурясь, пытается совладать с собственным телом, выправить сдавленное болью сознание, но не получается. На языке только слова знакомой песни, которую хочется уничтожить, скомкать, сжечь — так, чтобы она больше не существовала. — Дай обещание, что ты не притронешься ко мне, пока мы не решим, что со всем этим делать. — В голове так много обрывок красивых заготовленных фраз, но это все, на что она оказывается способна. Ощущение такое, будто вывернули наизнанку. Кажется, не осознает всей катастрофы. Джек быстро моделирует ситуацию, понимая, что у него нет шансов. Сутулится. Едва уловимое движение пальцев, а после его взгляд резко и осознанно становится царапающим, холодным, к которому почти привыкла Эльза. Еще не до конца. Но у нее обязательно получится. Наверное. — Тогда и ты. — Коротко и предельно ясно. Только ощущение у девушки такое, будто она наелась стекла. Не хочется, не открывается рот, не слушается челюсть: к нему тянет так, будто Джек Фрост — центр Земли, центр Вселенной. Ее собственной, не поддающейся никаким ныне известным законам. Горячие пальцы касаются впалой щеки — галактики сталкиваются. Несколько секунд на раздумья, она выбирает поражение. Красивый. Его взгляд наполнен непониманием, даже раздражением, вызванным ее нелогичностью, от которой замыкает. От Эльзы, в принципе, замыкает. Ее глаза изучают его лицо, стараясь запомнить каждый миллиметр, в груди глухо, тяжело бьется сердце, а пальцы на гладко выбритой щеке юноши выжигают узоры, мягко надавливая на кожу. Девушке достаточно секунды, чтобы решить сдаться, но она медлит, делая один глубокий вдох за другим. На губах рисуется воспаленная улыбка, шея ломится под немыслимо тяжелой головой, охваченной уничтожающей болью, — кажется, сейчас переломятся позвонки — и грань между реальностью и безумием окончательно стирается, начиная свое существование в виде размытой ломаной линии. Она прижимается, прилипает к нему с такой силой, что их относит к ближайшей стене, а Фрост ударяется лопатками в необычайно холодную для конца июля стену (или, быть может, его кожа уже повысила свой градус тепла на несколько делений). Обхватывает его скулы руками, бездумно кусает губы парня. Влажно, жарко. Тело горит. Отчаяние, боль, страх, безумие путаются между их телами. Фрост сохраняет нейтралитет, позволяя девушке целовать себя, но сам даже не двигается с места. Он дал и себе, и ей обещание, которое теперь сковывает запястья тяжелой цепью; хотя причина кроется вовсе не в этом. Готов сорваться, но крепко держит себя за узду. Эльза горячая, как дьявол, и от этого невыносимо. Разенграффе разрывает на части от удовольствия, ее полосует изнутри, размножая вишневые пятна на липнущей к коже белоснежной майке, кислорода не хватает, но плевать она хотела на кислород, когда ее губы способны оставлять терпкие поцелуи на его губах, ярко-розовых, таких дурманящих. Самых прекрасных на свете. Шея затекает предательски скоро, и, дрожа всем телом, девушка отстраняется, но только для того, чтобы крепко обхватить запястье юноши, увести за собой. Толкает его на кресло, ловя осуждающий взгляд, на секунду останавливается, одергивая себя, и в голову вдруг ударяет реальность. Противная, липкая, как холодный пот; но эгоизм беззастенчиво берет верх, растекаясь по венам чернилами, окрашивая радужку в самый темный оттенок черного. Девушка вновь вдыхает это облако сумасшествия, окружившее потряхивающее тело с ног до головы. Она забирается ему на колени, не задумываясь впивается в его искусанные ею же губы и не может остановиться. Ей чертовски мало. Сошла с ума в поиске выхода. Задыхается, ловя ртом воздух, но не отстраняется. Остановиться, говоришь? Конечно. Охладить голову? Пожалуйста. Собраться с мыслями? Как пожелаешь. Джек резко отрывает ее от себя за узкие плечи, смотрит с такой пустотой, что хочется туго завязать ему глаза, чтобы больше не сталкиваться с этим стеклянным холодом собственным взглядом. Эльза теряется, утопает в кипящем котле чувств, ее дыхание страшно сбито, на губах пульсация. Ее безумный взгляд отражается на роговице Фроста, вся непонятная, неправильная фигура девушки видна на стекле его холодных глаз. Разенграффе страшно, и страх этот скапливается где-то в районе ключиц, невидных из-под одежды, ее швыряет из стороны в сторону по комнате, но тело продолжает покорно сидеть на коленях Джека. Медленно пустеет все внутри.

«You got me frozen colder than ice»

— Обещай, — начинает Фрост с напором, вызывая в животе у девушки какие-то немыслимые движения, — что больше не притронешься ко мне. Я даю тебе это обещание. «Что за чушь?» — проносится в мыслях. «Ты сама это придумала,» — тут же раздается в ответ, и Эльза с горечью облизывает и так влажные губы, отводит взгляд и раздраженно скалится, прежде чем заговорить. — Я обещаю.

***

С возвращением Тимми стало легче. Можно было прекратить это тупое молчание, выросшую и преградившую путь неловкость, от которой тошнило, наконец спокойно выдохнуть, утонуть в своих мыслях, наконец начать воспринимать реальность как следует. Эльза думала, что делает все правильно. Так думал и Джек. Они оба мысленно согласились друг с другом, заставив себя поверить в то, что так даже намного лучше; дело за малым. Осталось научиться жить.