Vivisection/Вивисекция

Я покажу Вам кульбит с переворотом, Я обрублю, я искривлюсь, Потому что низ - это новый верх Radiohead – Down Is The New Up

Я проснулась от мелодии звонка. Мир вертелся. Я открыла один глаз, и это оказалось ошибкой, так как дневной свет, льющийся через открытое окно, спровоцировал яростную пульсацию в голове и волну мгновенной тошноты. Я чувствовала себя так, словно меня долго били по голове, во рту вкус смерти, мне холодно. И я хочу разбить этот будильник. Я попыталась приподняться, но руки не удержали, и я покатилась в сторону, тут же свалившись; желудок свернуло, я упала на жесткий пол. Столкновение было ничем по сравнению с болью в голове, оно, кстати, помогло мне выпутаться из одеяла, свернутого в клубок. Я попыталась устоять на четвереньках и не упасть вперед, затем вслепую поползла к источнику звука в углу комнаты, где я бросила телефон, потому что не хотела, чтобы он был рядом со мной, пока я сплю. Я, наконец, добралась до него и не глядя нажала на «принять». Голосом, полным боли и потерянности, я ответила: - Да? Нет ответа. Я посмотрела на экран и увидела, что вызов был сброшен за секунду до того, как я ответила. Я отпустила телефон, и он с грохотом упал на пол, создавшийся шум отразился в моей голове. Очень хорошо. Я не хочу думать об этом тревожном звонке. Честно говоря, я бы предпочла игнорировать игру Джокера, которая слишком затянулась, и я хочу делать это так долго, как он позволит мне, защищать же себя будет пустой тратой времени. Я неуверенно приняла вертикальное положение. Я постаралась (напрасно) игнорировать головную боль. Обыкновенно у меня очень сильное похмелье. Я вытащила три таблетки Адвила из аптечки и запила их большим стаканом воды. Я знаю, что эти таблетки должны временно снять боль, происходящую от обезвоживания, к тому же вода уже начинала восстанавливать мой организм естественным путем. Боль еще не проходила, поэтому я осторожно передвигалась по квартире, закрывая окна и задергивая шторы. Вечная мерзлота затянется, тепло ведь вверх поднимается, но, думаю, с одеялами, куртками и носками я справлюсь с холодом. Несмотря на мои сегодняшние страдания я не жалею, что напилась вчера вечером. Какое-то время я в полной мере ощущала себя тряпичной куклой Джокера, но меня это не волновало. Какое-то время в моей жизни не было дерьма. Я почувствовала, как тяжесть этого понимания оседает мне на плечи, но сомнительное преимущество похмелья состоит в его втором пришествии, сопровождающимся болью, так что у меня просто не было времени об этом думать. Может быть, начать жить под куполом? – полушутя думала я, лежа в ванне (с нетерпением жду согревания квартиры, однако, погружение в горячую воду согрело мои промерзшие кости), но неохотно отмела эту идею. Я чувствовала себя беспомощной и усталой после трех встреч с этим человеком (если не считать телефонного звонка вчера вечером), но где-то в ногах остался упрямый инстинкт. Он говорил мне бежать при встрече с Джокером со всех ног. Бог знает, возможно, больше я против него не выстою. Я включила воду и уселась на краю ванны, намереваясь ждать, пока ванна не наполнится полностью. Боль по-прежнему была, однако, теперь она стала более терпимой. Несмотря на то, что туман в голове притуплял мою реакцию, я удивилась, что могу спокойно думать обо всей этой ситуации. С первого дня нашей встречи я изо всех сил пыталась подавить эти воспоминания. Мысли об этом заставляли меня чувствовать себя плохо. Однако вчера вечером все изменилось. Он совершенно ясно дал мне понять, какие планы строит. Я попыталась убежать. Я не смогла. Так что теперь с уверенностью могу сказать, что очередная встреча неизбежна, и она будет не такой, как предыдущие. Я знаю, что планирование не спасет, но… какие-то преимущества могут быть, хотя бы сценарии, по которым я не умираю в конце. Хотя я понимаю, что искать логику в прихоти сумасшедшего – глупость, я неохотно признаюсь себе, что, возможно, у него может быть несколько вариантов со мной. Так чего же он хочет? … он хочет видеть то, что сделаю. Он хочет видеть, сможет ли он сделать меня трусом, если я герой, или героем, если я трус. Ну, нужно знать хотя бы, кто я. Итак. Кто я? Я сидела в полной тишине, наблюдая, как сгустки пара поднимаются от ряби воды к испаряются. Это проблема с первого дня. При угрозе смерти мои инстинкты выживания становятся хуже , несмотря на всю их приспособленность, когда я вижу детей. Эта маленькая девочка, несчастная и напуганная, такая маленькая, что не способна понять, что с ней происходит и как с этим бороться. Я не испытывала никаких угрызений совести по отношению ко взрослым, они-то в состоянии позаботиться о себе (раз они выбрали жизнь в Готэме), но беспомощный ребенок… Я втянула воздух и резко качнула головой. Все насмарку. На самом деле мое внимание, скорее всего, подписало ее смертный приговор. Я не могу все так оставить. Инстинкт выживания снова сводил ноги; мысли выработали защитную функцию. Несмотря на бескорыстный поступок я отвлекла его внимание на беспомощного ребенка, а мой эгоцентризм остался нетронутым. Так кто я? У меня нет никакого предположения. Я не знаю, не в состоянии предсказать, что он будет делать дальше, кроме, наверное, того, что я могу чуть прояснить ситуацию, если задумаюсь. Так кто я, трус или герой? Почему-то я уверена, что он найдет способ выяснить это. Я встала и сбросила одежду на пол. Я полностью разделась, не обращая внимания на гусиную кожу и покалывание, и залезла в горячую воду. Мне нравилось это пощипывание и боль от температуры воды. - Я не знаю, что делать, - внезапно вслух произнесла я. Хотя я почувствовала себя немного глупо, разговаривая сама с собой под шум проточной воды, я ощутила приятное чувство оттого, что призналась себе. Я всегда все планирую заранее, когда это возможно, я всегда чувствую себя ужасно, когда приходится импровизировать, постоянно думая о том, что сделала бы это лучше, если бы было время запланировать. Это происходит со мной, но вполне утешительно то, что если я придумаю какой-нибудь план, то смогу помешать схеме Джокера. Вчерашний план по побегу из города? Я, возможно, не всегда думала об этом, но солгала бы сказав, что эта мысль не вертелась у меня в голове и я не знала, что могу просто уехать из города и своей жизни здесь, от его когтей. Теперь я знаю, что это не так (на самом деле я подозреваю, что он или его приспешники позаботились о полицейском посте на моем пути). И, как бы мне не было неудобно работать без плана, я думаю, что это может сыграть в мою пользу. Он может предсказать планы и всегда работать на опережение. Инстинкт, с другой стороны… хорошо. Ты никогда не знаешь, как поступит человек, загнанный в ловушку. По иронии судьбы именно эта мысль меня успокоила совместно с теплой водой. Ноги, наконец, отпустило, прошла боль в голове. На мгновение я закрыла глаза и сосредоточилась на тепле, зная, что шанс понежиться в ванной вряд ли случится в моем ближайшем будущем. Как и ожидалось, он не заставил ждать. После нескольких минут, проведенных в ванне, я услышала небольшой шум. Ничего громкого, просто кто-то скребся, а потом что-то уронил. Может быть, вчера я была слишком напугана, чтобы открыть глаза, но теперь я знала, что альтернативы не будет, поэтому уставилась на дверь. Я ничего не видела, ничего не слышала, дверную ручку не дергает, никто не пытается войти, нет скрипа отмычки. Тем не менее, я не могу расслабиться и начать моргать, глядя на дверь. Пульс поднимается. Через некоторое время я услышала шаги, еле различимые из-за шума воды, которую я боялась отключить. Шаги продвигались, я услышала, как человек подошел к двери ванной. Я вытянула шею, стараясь не пролить воду, и наклонилась, сильно сжав край ванной. Я видела тени, перемещающиеся по моей спальне. Я закрыла рот. Я смотрела на них, в шоке о того, что там, прямо там мог быть он. Тени оставались неподвижными, вода медленно наполняла ванну. Наконец, когда я начала волноваться при мысли о том, что они не сдвинутся, а вода перельется, как внезапно сначала задвигался один человек, а затем другой. Они исчезли из прохода, оставив полоску непрерывного света, и через секунду я села, освобождая место воде, до сих пор боясь ее выключить. Я выждала еще минуту, прежде чем выключить кран. Звуки прекратились, но я не хотела вытаскивать себя из ванны, одеваться во вчерашнее, но и рисковать выходя в полотенце тоже не могла, вдруг он действительно там, а может и со своими приспешниками. Я подождала, пока температура воды не упала, а затем заставила себя вылезти. Прятаться в ванной – не решение. Я быстро вытерлась и надела старую одежду. Затем, почувствовав себя намного храбрее, я рванула на себя дверь. В спальне было пусто и спокойно. Я осмотрелась в поисках импровизированного оружия. В багажнике у меня была алюминиевая бейсбольная бита, газовый баллончик на брелоке, длинные ножи на кухне, но ничего из этого не спасет меня сейчас. Я вытащила десятисантиметровый ножик из кармана джинсов. Придется походить с ним, пока не найду что-нибудь получше. Я осторожно продвигалась по квартире в поисках следов злоумышленников. Ванная комната, спальня, два шкафа, небольшая гостиная – никого, ничего, пока я не вошла на кухню. Тогда я увидела алеющую на поверхности холодильника надпись: Тук-тук а М выйдет поиграть? Это было написано на верхней морозильной камере, большой красный смайл пересекал всю нижнюю дверцу как подпись. Вещество, которым было написано послание, смутно коричневело в некоторых местах, и я вовсе не чувствовала потребности подойти и рассмотреть его поближе. Вместо этого я подошла к набору ножей и взяла мясницкий, снова выйдя из кухни. Мысль о вызове полиции тут же прокралась в голову, но я тут же ее отмела. Я не сомневаюсь, что если сделаю это, Джокер найдет способ, чтобы мне помешать. Я одна. Вместо звонка я прошла в комнату и взяла новый набор одежды, не беспокоясь, что в конечном итоге, скорее всего, он весь будет в крови. Обычный зеленый свитер с V-образным вырезом, сверху черный пиджак, черные джинсы. Все выбиралось из принципа удобства. Я переоделась в ванной. У меня нет гарантии, что он не отслеживает мою квартиру. Я умом понимала, что снова готовлюсь к побегу. По крайней мере на этот раз у меня не раскалывается голова, мысли намного яснее, я понимаю, что если зажмусь в квартире и буду чего-то ждать, это что-то скорее всего случится со мной, что-то, что он обещал мне, если я еще раз попробую сбежать. То, что случится. То, что я не хочу, чтобы оно случилось. Я не знаю, куда пойду, но, наверное, я смогу себя занять. Может быть, когда я вернусь домой, я найду четкое указание по следующим действиям. В то же время я смогу только передвигаться и надеяться, что ему не нужно слишком много времени, чтобы за несколько часов расширить мой мир. Как только я оделась, я услышала, как кто-то звонит, сердце упало в пятки, пока я не поняла, что звонит мой телефон, а не доисторический аппарат Джокера. Я ответила с опаской: - Алло? - Эмма Вэйн? - Да. Кто это? - Это офицер Родригес из полицейского участка. Мы встречались вчера, помните? - Оу, - ответила я, понимая, что если сейчас полицейские обнаружат у меня на холодильнике надпись кровью, они скорее всего решат, что у меня был нервный срыв. Я постаралась показаться более расслабленной, чем чувствовала себя. – Чем могу помочь? - Мы хотели бы, чтобы вы пришли в участок, если не возражаете. - Зачем? - Ну, офицер Хартман – Эли – твердо уверен, что вам нужно встретится с психиатром, комиссар Гордон согласился. Ничего особенного, просто рутинная проверка, но они настаивают. Я вздохнула. - Когда? - Как только сможете прийти. - Ладно, - тут же ответила я. – В течение часа буду. Я повесила трубку, не попрощавшись. Тетя Кэтрин привила мне гораздо более лучшие манеры разговора, однако, полицейские только раздражали меня, а в соответствии с теорией Эли, я по общему признанию в глубоком стрессе. Тем не менее, лучше сейчас с ним все закончить, а не выжидать, пока мне принесут повестку в суд. Все равно я лучше, чем любой психиатр, знаю ситуацию. Я схватила ключи и кошелек. Зато я знаю, куда пойду. И, черт побери, за решеткой безопаснее, чем дома. Только есть проблема. Нигде нет моей машины. Я клянусь, что припарковалась рядом с домом. Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что Джокер угнал мою машину. Во-первых, он хочет ограничить мне мобильность. Во-вторых, если я сообщу об этом в полицию, он, несомненно, пригонит машину назад, что сделает меня дурой в глазах копов. Я сделала мысленную заметку напомнить ему об этом при нашей следующей встрече и немного поразилась собственному ходу мыслей. И это было лучшим выходом – вчера, допустим, я готова была бросить квартиру и свои вещи, угробить всю свою жизнь, но сбежать от него. Сейчас украденная машина меня не беспокоила. Я пошла к метро. Я не привыкла ездить на метро, поэтому занялась маршрутом, и пока я пыталась понять, по какой ветке поехать, чуть не пропустила свой поезд. Мне удалось проскользнуть между дверями, когда они уже закрывались, поезд зловеще загрохотал и тронулся. Я заняла свободное место и огляделась. Метро теперь не так востребовано, как было двадцать лет назад, теперь я поняла, насколько все стало хуже. Но по-прежнему оно пользовалось спросом у средней части населения, в вагоне со мной было всего лишь шестеро человек, ненамного больше в соседних вагонах. Я на самом деле искала кого-нибудь похожего на Джокера, но все выглядели… нормальными. Но как можно так судить? У любого из них в сумке, портфеле, ранце может лежать клоунская маска. Как я могу узнать его приспешников? В конце концов я предпочла смотреть на свои пальцы. Я не настолько параноик, чтобы ожидать нападения каждую секунду в людном месте. Я утешила себя мыслью, что сейчас меня вряд ли преследуют. Наконец я вспомнила, что поблизости от моего дома не было никаких полицейских, когда я вернулась домой, застав там Джокера с его «кухней». Я не понимаю, в чем дело. Возможно, что Гордон отозвал их из-за инцидента с бомбой? Или это случилось из-за подозрений Эли? Он отказался рисковать из-за того, что знал о цели Джокера, или из-за сомнения, что риск может возникнуть? Я не знаю. Я не знаю Гордона достаточно хорошо, чтобы пытаться выяснить, о чем он думает, и, честно говоря, я бы в любом случае не могла проникнуть в голову полицейского. Я помассировала виски указательными пальцами, медленно выдохнув. И, конечно, именно в этот момент случилось то, чего я боялась. Его голос раздался по всему поезду с ужасным скрипом и помехами, но это заставило нас всех вжаться в сиденья: - До-о-обрый день, дамы и господа, - добродушно произнес он, и я почувствовала, как каждый волосок на моем теле встал дыбом, глаза расширились, пока до меня дошло, чей это был голос, и что это означало. Но все вокруг меня, кажется, сразу все поняли. Джокер, очевидно, был в своей стихии. Его голос был высоким и энергичным. - Спасибо, что присоединились к нам в это чудесное время, - продолжил он мурлыкать. – И, главное, спасибо за то, что дали добровольное согласие на… э-э, небольшой психологический экс-пе-ри-мент. До всех дошло только сейчас. Я видела, как медленно появляется ужас на лицах, услышала наполовину приглушенный крик одной из женщин. Человек, стоящий перед ней, безвольно упал на сиденье, будто ноги больше его не держали. Все в Готэме боятся только одного дня – дня, когда они попадут на линию фронта в войне Джокера с законом. Я смотрела на испуганные лица, и в голове вертелась только одна фраза: у вас это не в четвертый раз. Инстинкт выживания снова делает меня тварью. Джокер продолжал, и его тон становился только веселее с каждым словом: - Я хотел бы обратить ваше внимание на, ах, на конкретную тему моего проекта. Просто, ах, поверните свои головы. Видите маленькую милую рыженькую у двери во втором вагоне? Я почти услышала единогласный хруст шей, когда все повернулись. Я старалась избегать зрительного контакта, стараясь не думать о возможном количестве сценариев: он хочет натравить меня на них, он хочет заставить меня выбрать одного из них, а затем убить его… - Это Эм. Поздоровайся с приятными людьми, Эм. Я разозлилась. Я не знаю, в поезде ли он, либо у него есть камеры, но я не собираюсь быть соучастником этого. Если он хочет, чтобы я указала на кого-то и улыбнулась, пускай придет сам и заставит меня сделать это. - Нет? – разочарованно спросил он. – Ладно, в таком случае я предлагаю сделку. В нижней части поезда, ах, бомба, - крики заглушили его голос, пока он не заорал: - следующее и очень важное условие: если кто-то коснется Эм… бум. Люди, так или иначе стоящие рядом или поблизости отошли в унисон. Я сложила руки на груди и метнула на них злобный взгляд. Я знаю, что похожа на стерву, но дело вообще не в этом. - Все поняли? – терпеливо спросил он. Все отвернулись, словно я была заражена чумой. – Хорошо, теперь то, что вам нужно знать: бомба сработает как только поезд подойдет к ближайшей станции, и, Эм, у тебя есть выбор. Он остановился, и я, наконец, оторвала взгляд от окна, глядя на небольшую камеру наблюдения в передней части вагона, воображая, что он может видеть мои глаза, а значит может видеть гнев и смятение, мольбу, может, он решит, что сегодня не лучший день для этого и все отменит. Снова раздалось потрескивание, а потом связь наладилась. Я смотрела в камеру. Через секунду раздался его голос, гораздо ниже, чем раньше, но все еще громкий. Он снова обращался к мне напрямую: - Итак, Эм. У тебя есть шанс сделать решающий жест в… в нашем маленьком проекте. Когда поезд достигнет следующей станции через, э-э, три минуты двадцать шесть секунд, ты выберешь: либо эти замеча-а-ательные люди выберутся из поезда и выживут, в то время как ты останешься, или ты покинешь корабль и предоставишь им… ужа-а-асный конец. Либо одно либо другое, если нет – вы все сгорите. Снова треск, я резко вздыхаю, он щелкает языком. - Давай посмотрим, что ты за тип. Ну и, э-э, решай побыстрее. Снова шумовые помехи, он отключился, оставив меня лицом к лицу с испуганными попутчиками. Я резко взглянула на них и поняла, что не смогла справиться с выражением гнева и страха на лице, поэтому я закрыла глаза, прижала руки к животу так сильно, что вся затряслась, и опустила голову. Когда одна из ближайших ко мне женщин начала умолять меня низким вымученным голосом, я зажала уши руками, потому что если я не пресеку ее попытки весь остальной состав загудит, начнет умолять о жизни, будут пытаться убедить меня, что моя жертва пойдет на общее благо, что они сообщат полиции как только так сразу. Никакого безрассудства как раньше, теперь дело касается не только меня и моей жизни. Он сделал меня ответственной за всех в этом поезде, за человек десять точно, у меня, возможно, всего две минуты, чтобы решить, смогу ли спокойно жить дальше, если спрыгну с поезда и оставлю их умирать. И сейчас мне с трудом удавалось думать о благе, о конвенции морали, правильности и неправильности, о героях и злодеях, о формировании мысли о них. Я могла думать только о том, что я боюсь, что я в ужасе, что я, честно говоря, не знаю, что делать. Через минуту с половиной. Я услышала пронзительный звук в ушах, результат давления моих рук, и этот звук вывел меня из задумчивости, одновременно заглушив ропот отчаявшихся людей, бормотание, которое я слышала даже закрыв уши. Одна минута. Я открыла один глаз и увидела вдалеке станцию, затем снова плотно закрыла глаза, потому что все мгновенно бросились ко мне, а я до сих пор не знала, что делать до остановки. Я попалась прямо ему в руки. Это произошло бы несмотря ни на что, даже если бы я осталась в квартире, если бы взяла такси и поехала в полицейский участок, а не поехала бы на метро, да что угодно – он бы нашел способ направить меня туда, где я бы смогла сыграть главную роль в его эксперименте. И ты знаешь, чем это закончится. Мысль одновременно ошеломила меня и охладила. Я открыла глаза и увидела, что все движется в замедленной съемке – ропот в толпе моих попутчиков, взгляды украдкой, грязные окна поезда, уродливая красота города, зимние серые тучи с таким же небом. Я увидела солнце на секунду. Ты знаешь, чем все кончится. Ты умрешь в любом случае, несмотря на твои решения и происходящие события. Мысль утешила меня; мы медленно затормозили. Я опустила руки от ушей. Народ смотрел на меня как на бомбу замедленного действия, которой я и являлась. Но я знаю, что это не подлинный выбор – это единственный выбор, который я могу сделать, отказав себе, своему эгоизму и не удовлетворив его ожиданий. В любом случае я умру. Любое движение прекратилось как только открылись двери. Все смотрели на меня, и я судорожно сглотнула несколько раз, пытаясь собрать все мужество, чтобы заговорить. Через несколько секунд мне удалось сказать: - Убирайтесь. Это вышло спокойно, но никто не двинулся. Я знала, что двери скоро закроются, и меня поразила их реакция, я закричала: - Пошли вон! Убирайтесь, пока я не передумала! Сейчас же! Третий раз не пришлось говорить. Началось паническое бегство, и я отдалилась, сгорбившись так, чтобы они на выходе не увидели меня. Не хочу видеть признание в их глазах, я не уверена, что поступила бы так, будь у меня выбор. Я к ним не испытываю никакой симпатии. Вышел последний человек за секунду до закрытия дверей, и мне вдруг стало невыносимо жарко. Я знала, что у меня всего лишь несколько секунд, я расстегнула куртку и закатала рукава, пытаясь игнорировать тот факт, что я начала дышать учащеннее, чем раньше, страх полз вверх от живота, заполнял мое горло, душил меня. Я автоматически сложила куртку и положила рядом с собой; поезд тронулся. Тогда я посмотрела на камеру наблюдения. Я уверена, что он наблюдает. Если это так, пускай, мать его, смотрит мне в глаза, когда я буду умирать. Я не знаю, почему. Я имею в виду, такой парень как он, вероятно, получает удовольствие от вещей такого рода, но… но, возможно, я буду чувствовать себя не так одиноко, мне будет не так страшно при мысли о том, что за этой камерой кто-то смотрит на меня. Даже если это из-за него я погибаю. По крайней мере это отвлекает меня от того, что я не могу дышать без страха. Взрыв застал меня врасплох, хотя я его ждала. Поезд задрожал, это было… громко, но не настолько, как должно было быть. Да, я почувствовала острую боль в спине и почувствовала себя подкинутой в воздух, однако, я понимала, что я не умерла. Глаза открылись автоматически сами после первого взрыва, но мне понадобилось мгновение, чтобы понять, что поезд содрогнулся, но, безусловно, не взорвался, а я совершенно точно не умерла. Я открыла глаза и огляделась. Задняя часть поезда отсутствовала, все стекла лопнули, вероятно, от этого боль в спине, но меня это сейчас не волновало, я вгляделась в платформу, где остались пассажиры. Там все было полностью закрыто плотными облаками черного дыма пыли, и взрыв, кажется, отбросил поезд от рельс, недалеко, но достаточно, чтобы он сошел с рельс. Это заняло мой разум на несколько секунд, но я вскоре поняла, что взорвалась станция, похоронив в дыму и пламени всех, кто находился на ней. Я напряглась, чтобы что-то рассмотреть, но видела только дым, чувствовала запах гари. Мысль проникла сквозь туман шока – но… но он сказал… Он сказал, что бомба была в поезде. Он сказал, что я могу спасти их, если хочу быть героем. Он сказал… Знакомые черные пятна помутили сознание, я чувствовала, как что-то теплое сочится у меня по спине. Я чувствовала, что руки подо мной, а я лежу лицом вниз не в состоянии пошевелиться. На этот раз я приветствовала потерю сознания. На этот раз я отдалась ей без боя.