Мужчины не плачут

-Я понял вас, Сергей Михайлович, - проговорил следователь, поднимаясь со стула и отходя к стене. –Вы по-прежнему настаиваете на своей невиновности в смерти Круглова Николая Петровича, Белой Татьяны Михайловны и Тихонова Ивана Федоровича. Это напоминало какой-то страшный сон, наполненный полупьяным бредом. Как он вообще мог говорить такое?! -Однако мы установили, что именно вы были связаны с преступной группировкой, обстрелявшей внедорожник вашей структуры, что повлекло за собой смерть майора Круглова. Именно вы координировали их. Потом, опять же из-за вас, на Татьяну Белую было совершено нападение группой несовершеннолетних. Из-за вашего промедления «скорая» не успела доставить ее в больницу. А машиной, которая сбила Тихонова Ивана, управляли лично вы, - закончил свой монолог полицейский. -Секундочку, если все сказанное вы и можете как-то обосновать, хотя все в ваших словах шито белыми нитками, то последнее не выдерживает никакой критики: как раз в тот момент я был в офисе тогда еще существующей ФЭС и вместе с Рогозиной Галиной Николаевной ждал Ивана. И уж это может подтвердить кто угодно, - проговорил я с неожиданной злобой. Хотя, почему же неожиданной? Реакция была вполне предсказуемой. -Да вы не нервничайте, Сергей Михайлович, успокойтесь… - С гадкой ухмылкой на лице завел старую песню капитан, снова подходя ко мне. Каким же было желание дать ему по морде… - Я бы на вашем месте написал чистосердечное признание. Все равно следствие все докажет. -Послушай сюда, ты! – Наконец не выдержал я. – Ты понимаешь, сосунок, что эти люди были мне дороже всех? Моя семья, мои братья и сестры. Как ты можешь говорить, что я их убил? Что я кого-то на них навел, гнилое ты отродье?! Я не мог его ударить, но схватить за грудки, пусть даже и в наручниках, я сумел. Перепуганные глаза, трясущийся подбородок и испарина на лбу. Королем положения он явно перестал быть. Увы, конвой, стоявший тут же, оттащил меня от моего визави. -Увести его! – Злобно прошипел следователь и я отправился по уже заученному коридору в свою одиночку. В тюрьме я был уже больше месяца. Не знаю, чем думали люди, расследовавшие дела о гибели моих друзей, что меня обвинили сразу в трех убийствах и покушении на жизнь. От меня отвернулись все былые товарищи, разом поверив в эту нелепость, а мне не хотелось ничего доказывать и никого убеждать, что я не верблюд. Плевать было и на поруганную честь (что за романтические бредни? Какая честь, если ты остался один?), и на собственное будущее. Все чаще возникало желание жить в прошлом, там, где все живы. Где можно поделиться всем, что на душе с Колей, выпить чаю с Таней, посмеяться с Ваней и просто помолчать с Галей. Снова ездить на места преступлений с Петровичем, устраивать облавы и бесконечно шутить друг над другом. Снова тащить целые горы улик в лабораторию, чтоб не так грустили Таня с Ваней и получать по полной программе от Гали… За спиной хлопнула тяжелая дверь. Судорожно и прерывисто вздохнув, я лег на жесткие нары. Это даже хорошо, что они такие: на них сложнее уснуть и сны о моей былой, самой лучшей, жизни снятся все реже. Мысленно возвращаюсь к сегодняшнему допросу. Я так часто слышал все эти слова, что уже выучил наизусть все, что мне скажут. Мне повторяли их с таким жаром, что я почти сам поверил в то, что это я убийца своих друзей. Я и раньше корил себя за то, что их не стало, но таких обвинений даже я себе не выдвигал. Кажется, я и сам стал заболевать в этих райских условиях, чему был несказанно рад. Больных должны перевести в санчасть, откуда проще сбежать, но я все равно не стану этого делать ни при каких условиях. К чему? Меня никто не ждет там, за стеной. Если кто и жаждет свидания со мной, то только на небесах. А туда меня, боюсь, еще долго не отпустят. -Майский, с вещами на выход! – распахнулась дверь и раздался голос конвойного: молодого еще мальчишки, невесть как попавшего в этот шакалий мир. Такому бы поэмы писать, а не уголовников стеречь. –С вещами на выход! Только со второго раза я понял, к кому он обращается и чего от меня хочет. Когда я вышел из камеры, я глазам своим не поверил: передо мной стоял мой друг Лешка, «погибший» когда-то в Чечне.