National Anthem

Долго ждать не пришлось, и показ Софи Лопез произошёл в самом сердце Лос-Анджелеса. После него она призналась, что больше не хочет создавать коллекции. Прошёл год с тех пор, как мы виделись в последний раз. Теперь уже не оставалось никакой боли, только вредный дым дорогого табака за завтраком и шершавый слой воспоминаний, когда совпадали в обстановке какие-нибудь мелочи. Я заметил, что совсем растерял свою строптивость, свой сарказм, который он так любил. Я был его шкодливым котёнком. Но всё это было давно и неправда. Софи теперь работала с ограниченной группой знакомых знаменитостей, для которых шила костюмы, и такой расклад ей нравился куда больше. Постоянный партнёр у неё так и не появился, поэтому чаще всего я был вынужден сопровождать её, куда ей надо. Об уходе Мэттью Беллами с поста амбассадора я узнал по телевизору. Каким-то чудом включил его однажды вечером и глазам своим не поверил. Показывали стародавнее благотворительное мероприятие, когда у его плеча ещё была Кейт в сияющем платье в пол, после – тот самый кадр, которому мы стали свидетелями, а ещё фото сына. Всё как во сне, видеоряд из давно просмотренного фильма. Я будто постарел разом на десяток лет. Когда-то, в это же время, год назад, он называл меня «малыш» и покупал мне подарки. Смотрел, как я танцую в клубе, пил дорогое шампанское, курил дорогие сигары. Оттуда же, из передачи, я и узнал, что Кейт пыталась лишить его родительских прав, но доказать его нездоровое пристрастие к алкоголю так и не смогли – все психоаналитики и доктора в один голос утверждали, что мистер Беллами полностью здоров как психически, так и физически. Я вздохнул громко, с облегчением, а после чуть не умер от накатившей боли. Я пялил в экран, на его улыбающиеся камерам глаза, а потом выключил от греха подальше. А потом напился и блевал как сволочь, чего со мной обычно не случалось. Возможность видеть его раскалённым железом жгла моё сердце. Тяжело. Я любил его, видит Бог. До пьяных слёз в глазах. Выбравшись на солёный воздух, я завалился на водительское сиденье с бутылкой рома, и тронулся с места. Тронулся умом. Если бы меня остановили на трассе, или я остановил бы себя, я мог бы сесть в тюрьму или просто-напросто умереть. Но я знал, что я потерял себя ещё тогда, когда потерял его. Ветер развевал мелодии из динамиков, как и мои отросшие волосы. Красные глаза были скрыты тёмными стёклами очков, что меня спасало во время езды, и от песка, и от ветра, и от смерти. Я и так был пьян. До рассвета оставалось всего ничего, жарко было, как летом, поздним летом, оно душило меня за глотку. Я всё-таки разрушил наши жизни. И я совсем не знал, куда себя деть. Я всё ещё был тем неотёсанным пареньком, я никогда себе не врал. Зато врал другим. И ехал. Следить за дорогой было куда приятнее, чем думать, поэтому я закурил и откинулся в водительском кресле. Видит Бог, я не хотел. Прости меня, папочка. Прости.

* * *

Через ещё один год стало легче. Мама просила меня приехать, навестить, но я боялся, что моё вроде бы стойкое душевное равновесие нарушит вид знакомых мест. Что мне захочется пойти туда, где мне быть запрещено. Мы исколесили почти всю Америку, и, признаться честно, она меня больше не удивляла. Моими самыми любимыми местами остались Огайо и Калифорния, где можно было как удалиться в подполье, так и повеселиться прямо на улице. Я даже попал на концерт Снуп Догга. Он был жутко накуренный. Деньги мне пришлось начать зарабатывать самому. Я стал подрабатывать фотографом на вечеринках и концертах, и это была на удивление прибыльная и непыльная работа. Я любил фотографировать в толпе, рискуя быть растоптанным иногда. Я делал фотосеты для готовых работ Софи, и страшно даже представить, какова была бы реакция меня из прошлого на то, сколько и каких знаменитостей я знал. Изредка я пытался с кем-то флиртовать. Я по-прежнему нравился людям, это то, что мне всегда говорил мой единственный папочка, а я ему не верил. Я предпочитал думать о нём, как о моём тенте на тот момент, о защитном колпаке, под которым я смог понять, что жизнь стоит большего, чем просто славы и денег. Причина моего одиночества крылась в том, что молодые люди были слишком… молодыми. В них не было ни мудрости прожитых лет, ни глубоких познаний во вкусах розовых вин, ни ауры солидности и уважения, несмотря на деньги. Деньги были и у меня. Мне было всё равно. На отсутствие славы тоже не жаловался – я был популярен среди узкого круга музыкантов и организаторов всяких там показов. Но я оставался ждущим руководящей руки человеком, которому нужно было изредка почувствовать себя под крылом куда более важной птицы, более высокого полёта, чем я сам. Среди блеска и глянца было тяжело различить лакированное говно от чистой золотой монеты, почти невозможно. Но во мне ещё жила та самая жилка, которая вздрагивала от соприкосновения с настоящей аристократией. Я почти никогда не бывал в таком обществе – я ведь тоже был частью той «глупой молодёжи». А всё остальное не стоило и того, чтобы вытереть об это ноги. Третий год начинался с сожалений. Софи сказала мне одним весенним утром: – Знаешь, кто заказал у меня наряд?! Миссис Кейт Хадсон цвела и пахла со своим новым молодым ухажёром. Наверное, он был с ней не из-за денег, и, наверное, я этому был рад. Но она чуть не уронила челюсть, когда я вошёл, поправляя настройки на своём родном профессиональном фотоаппарате. – Доминик, ты ли это? Она расцеловала меня в обе щеки. – Как поживает юный мистер Беллами? – шутливо спросил я, прежде чем проверить фокус. Кейт уже распустила волосы и вдруг округлила глаза. – Я думала, вы вместе. – В смысле? Кейт покачала головой. – Невозможный мужчина. Мы потом поговорим об этом. После довольно приятного фотосета, в течение которого я отдавался исключительно лучшим своим порывам, делая такие снимки, на которых она выглядела в десятки раз лучше, чем в жизни, мы остались наедине с подачи Софи. Выпили немного вина, закурили. – Знаешь, я ведь любила его. – Я не очень хочу об этом говорить. – Тогда почему мы сидим здесь? – она склонила голову и дотронулась до моей руки пальцами. – Ты так изменился, Доминик. – Больше не радужный кусок дерьма с подошв богини? – не удержался я, стиснув челюсти. Она рассмеялась, как я и помнил, во все зубы. Голливудская привычка. Я и сам теперь не мог от неё избавиться. – Да, ты подрос. Это заметно, – я молчал, и она продолжила. – Он сейчас в Нью-Йорке. Уже давно. Второй год. Я чуть не плюнул вином, которое смаковал на языке. – И Бинг вместе с ним, этот год и ещё один – мы решили, что он будет получать степень в колледже. И ещё тысяча мелочей, с каждой у меня падало сердце. Падало в какие-то далёкие глубины. Я не мог воссоединить весь рисунок собственных эмоциональных реакций. С одной стороны мне было всё равно. С другой – я всегда помнил, как он прижимал меня к постели. Я всегда помнил, как Бинг делал ошибки в слове «situation». Как я делал ошибки в слове «necessary». Как все мы совершали глупые ошибки, одну за другой. – Оставить тебе контактный но… – Не надо. Она качнула головой. – Знаешь, Доминик, – её фальшивая улыбка сменилась расчётливой мордашкой уличной кошки. – Когда ты просишь свою бывшую жену поговорить с тем, кто расстроил ваш брак, это, должно быть, хоть что-то значит. Удачи тебе. – И тебе, Кейт. Мы поднялись с мест, а я, опешив, слишком крепко сжал её руку. – Спасибо. – И тебе. Ещё увидимся. Махнув, она удалилась, забрав с собой мою головную боль. Через неделю я снова забыл о его существовании. Так было куда проще. А после – махнул в Неваду.