После дождя

Оглянувшись, я увидела, что ты сидишь за стойкой.

И ты обернулся, но это было не твое лицо.

Ты сказал: «Мне нужно побыть одному, я беру перерыв»

Почему, когда я вернулась, тебя уже не было?

                     Бобби тяжело, вместо всех, вздыхает… — Праздничный наряд есть? Праздничного наряда не было… У Тринити точно. Головой отрицательно мотает, представляя содержимое своего рюкзака: джинсы, футболки, пару кофт. Будь место встречи привычная закуренная забегаловка, она бы идеально вписалась в дресс-код, но тут уж, извините: Чикаго, двухэтажный клуб, подиум с загорелыми девочками. Придется хотя бы прилично одеться. Все вздыхают. Купить платье не проблема, дело получасовое, но Бобби вспоминает. Подскакивает со стула, как ошпаренный, привлекая внимание Тринити и Дина. Дин с непониманием и недоверием идет за ним. Трин тоже. Сэм смотрит на загипнотизированных, как на идиотов. Создавшийся хвост за собой Бобби неосознанно повел в логово Тринити, вниз по лестнице. С учетом того, что внизу ее интересовал только диван и одинокая жуткая книжка, то до комода в круглой, запретной комнате ее взгляд не доставал. Железная дверь всегда приоткрыта, но внутрь не приглашала. Веет единственным небезопасным местом в доме Бобби. Бобби перешагивает порог комнаты. Трин остается прислоненной к стене в коридоре, со скрещенными руками у поясницы. Дин прислоняется точно также напротив. Взгляды обоих в не доверительном ожидании упираются в приоткрытую дверь. Никто из них, даже Дин, не знает, что же такого вспомнил Бобби и почему побежал в бетонную изолированную комнату. Ящик пронзительно скрипит. Дин сдвигает брови, Трин наоборот — в удивлении поднимает… Первым в проеме появляется что-то красное. А потом ботинки, руки, Бобби целиком. — Есть кое-что… — как бы ничего особенного, так, между делом завалялось, красное платье. — Вроде по размеру. Алое, яркое, свежее. Красное вырви глаз. Кричащее на тебя. Хотелось отвернуться, чтобы этот блядский, очень даже подходящий в тематику мероприятия цвет — не слепил. Вопросы у Трин были, но кто она такая, чтобы спрашивать… А Дин достаточно знает Бобби, к счастью или к сожалению: — Как Тина Тернер оказалась в твоей комнате изоляции? — Дин продолжал снисходительно облокачиваться на стену, пока Бобби с закатанными глазами к нему разворачивается. — И когда ты успел содрать с нее сувенир? Или это твой стратегический запас на случай, если вдруг придётся под прикрытием в стрип-клуб? Все накопленное за двадцать секунд Дин выдает, как генератор несмешных и непрошенных шуток. Ему полегчало. Как обычно. Но если бы он промолчал, грудная клетка бы лопнула. Да даже металлическая копия его брата бы выдала что-нибудь про «и что за одинокие вечеринки ты тут устраиваешь по вечерам?». На продолжительном, разъедающем взгляде — ответ Бобби не заканчивается. — Ну не в джинсах и рубашке же тебе жевать крылышки у шеста. Очередь Дина застыть, задуматься в потолок, и закатить глаза. Его остроумный дротик должен был вонзиться в цель, а не вернуться бумерангом. — Ладно, а если серьезно… — усмехается и съезжает с проигранной трассы из шуток Дин, поднимая белый флаг, ладонь. — …Серьезно. Я пытал много тварей в женском обличии, а их вещи могут понадобиться для ритуалов. — А стирал зачем? Платье пахнет лавандой, можно даже не нюхать. Достаточно посмотреть на идеальную чистоту и гладкость. — Платье нужно или нет? — окончательный, заключительный рев. Неуверенные руки отнимают вещь из рук Бобби и прислоняют животу. Трин держит тряпку как драгоценную, потерянную, но наконец-то найденую вещь… на самом деле она никогда в жизни не надевала платье. — Нужно, спасибо, — разруливает ситуацию простым, но гениальным выводом, потому что проблема решена. Никакие магазины не нужны. Дресс код соблюден. Праздничный, так называемый, наряд есть. К сожалению, платье село почти идеально, хотя Трин до последнего надеялась, что вселенная не станет шутить… Но платье шили под нее. Очень смешно. Как будто изначально оно принадлежало Тринити, а не какой-то сверхъестественной твари. Да, разница пока есть. Платье на бретельках, в обтяжку, не доходит до колена. С двух сторон по краям короткие разрезы. Та самая последняя тряпка, в которой ожидают увидеть стриптизершу, прежде чем вещь плавно упадет к ногам, обнажая голое тело… Руки Трин инстинктивно ложатся на свои плечи успокаивающими поглаживаниями. Платье сидит нормально, но, очевидно, Тринити еле стягивала губы в прямую линию, пока поправляла бретельки в зеркале и пыталась не рассмеяться с искаженного отражения себя. Наверно, единственное зеркало в доме… в туалете. Выглядит хорошо, но зачем? То же самое, если нацепить тряпки на снеговика и воткнуть морковку вместо носа. Да, мило, но какой смысл? Украшение временное, снег растает, Трин прекрасно понимает, что выглядит как пазл, который неудачно засунули в другой пазл. Еле-еле. Насильно. Не подходит. Но сначала надо решить другие проблемы, а потом вернуться к неправильному решению и переиграть. Синяк вокруг глаза растворился. Ранку на губе можно замазать красной помадой Энди, которая завалялась в рюкзаке… Оттягивает нижнюю губу пальцем, пока смотрит в зеркало и вспоминает — руки замотаны. А что хуже: объяснять, почему замотаны или прятать красные порезы? Разхреначенные руки могут вызвать разные вопросы, поэтому повязки смотрятся не так двусмысленно. Крутит одну перевязанную руку перед зеркалом, чтобы обдумать все ответы на потенциальные вопросы. Обдумывает. Губа продолжает привлекать внимание… Засматривается в одну точку, застывая в пространстве и времени. В полной тишине различимы удары сердца по грудной клетке. Но следующий — выбивает ушные перепонки. Трин вздрагивает всем телом. Слишком безмятежно было несколько минут подряд. Очевидно, что Сэм не позволит расслабиться. Сэм вызывает моментальное перекручивание кишков, и тем самым, мысли об очевидном: как правильно стоять, дышать, не выпирает ли живот, нормально ли уложены волосы, откуда теперь дует холодный ветер, он что, носит с собой невидимый вентилятор?.. Ничего… Тринити научилась втягивать живот, словно он пришел критиковать именно за это. Втягивает, но в остальном — ее можно спутать с мумией. Кто знает, что он оценивает, когда проходится по ней взглядом-ледоходом? Сэм появляется в отражении треснутого зеркала. В проеме. Дверь Трин не закрывала, ведь ей нечего скрывать в чужом доме. Не от кого прятаться. Почему же он находит ее так, словно она пряталась? Почему именно сейчас хочется перепрятаться? Но в доме Бобби она чувствует себя безопасно, несмотря на то, что только двое на ее стороне. Сэм сильнее, и дело даже не в физической силе. Он бы смог вынести всех по одному, и почему-то Трин продумала способы убийства вместо него. Сначала Дин, потому что он достойный соперник. Потом очевидно Бобби. Потом Тринити, которой будет не на кого надеяться, когда Сэм начнет шагать к ней с разведенными руками в стороны… Может, он не планировал убивать? Ничего, в кошмарах Трин он убил ее уже несколько раз. Все-таки, самым логичным ей кажется удушение, как вот сейчас. Сэм упускает идеальную смерть, пока тратит секунды на зрительный контакт через отражающую поверхность. Подойти сзади, одна рука на шее, другая закрывает рот, Трин видит кино во всех красках, пока продолжает смотреть на его треснутое отражение. Его лицо кривится в двух осколках. Где настоящий? Но как она могла забыть… он же пытается играть адекватного ради Дина? — Лови. Одна секунда, чтобы поймать, и она ловит. — Чтобы закрыть руки. Ловит черный пиджак двумя руками в пол-оборота, хоть пятки приклеены к полу. Смотрит на него, потом на пиджак, будто бы он бросил ей сковородку, типа… что за бред и зачем ты мне даешь сковородку? Чей пиджак? Но приходится словить, а подумать позже. Пиджак сейчас хотелось надеть только по одной причине: чтобы не стоять полуголой перед Сэмом, но ему все равно. Разве это новость? Сэм смотрит на нее так, будто она — ошибка в расчетах, и ему лень пересчитывать снова. Если его брата устраивает подработка воспитателем детского сада, он усмехнется и промолчит. Молчит. Исчезает, как только тяжесть пиджака переносится на ее ладони. Исчезает, оставляя Тринити еще несколько секунд хвататься глазами за дверной проем и кусочек коридора, в котором она больше его не видела. Даже злиться не получалось, поэтому поворачивается обратно к зеркалу. Сэм уходит, оставляя ее с собственным отражением в зеркале — разбитым, как и все ее теории. Приходится одеться в огромный, черный мешок, но… рукава закрывают руки. Пиджак любого будет для нее большим, поэтому… какая разница чей? Оверсайз выглядит модно. И можно не терять сознание, если не склонять голову к плечу и не вдыхать запах чужого пиджака. Тринити предпочтет чистую голову, поэтому отдергивает себя. Неинтересно чей. Вышагивает в гостиную, как на показе мод. Как нарезка кадров в романтической в комедии. Ей нужно выйти и покрасоваться в еще как минимум трех-четырех нарядах, но, Бог есть, и платье только одно. И черные кеды найк тоже одни… Если бы не пиджак, который перекрывал платье — она бы дергала за края платье, пытаясь натянуть его ниже. В нем выглядит строже и увереннее, а кроссовки напоминают окружающим, что перед ними агент-малолетка. — Как будто на тебя шили… — комментирует Бобби первым, сидя на краю своего рабочего, усеянного книжками, стола. — Что думаете? Сэм, поправляющий галстук и засматривающийся в окно, оборачивается через плечо. Одного секундного, незаинтересованного сканирования достаточно, чтобы вернуть голову обратно: — Ричарда посадят за незаконную эксплуатацию детей, — напрягает голос, пока затягивает последним штрихом галстук и щурится в окно. Всем ясно, что он имеет ввиду. Очевидно. Трин мотает головой, Бобби тяжело вздыхает… Хочется возразить, что он не прав, хотя бы по документам, но ее лица и кроссовок достаточно, чтобы не поверить даже официальной дате рождения. — Дин? — привлекают внимание Дина, который сидел за кухонным столом, погруженный в экран ноутбука. От розовых и синих вспышек на экране его начинало тошнить, но он не сдавался. Все еще не сблевал, значит недостаточно начитался про знаменитый «Ларго». Просыпается, когда его тянут по имени, поднимая послушный взгляд по команде Бобби. Ему надо пару секунд, чтобы включиться в дискуссию: Бобби смотрит на него с поднятыми бровями и чего-то ждет; Сэм, с руками в карманах брюк прислоняется спиной к косяку арки, соединяющую две комнаты, и ничего не ждет. Ему скучно. Значит, происходит что-то веселое, стоящее его внимания. О, вот оно. Она. Тринити, которую он так давно не видел. Глазами видел, конечно, понятно, но не всматривался, не анализировал, не позволял пропускать через себя — не смотрел. Тишина и всеобщее ожидание сдавливают, как будто стены на него надвигаются, и он, в панике, исполняет приказ. Смотрит на Тринити, как его и попросили, чтобы оценить. Ничего личного, просто работа. Рассматривать Трин неловко, потому что она скрещивает ноги и укутывается в пиджак, ведь одеяла поблизости нет… Оба избегают взглядов друг друга, как дети. Что там ему надо оценить? Рабочий момент, явно. Красная вспышка перед глазами становится ключевой, а до этого его слепили синие и розовые. Именно она будет той, после которой его вырвет. Еще раз. Что там оценить? Красивая или нет? Слишком откровенно одета или нет? Будут на нее смотреть ублюдки или нет? Блять, не то, рабочий момент… Приходится вспоминать: раз она стоит, как экспонат на витрине, значит оценка сугубо по делу. Но как смотреть на ее лицо и не думать «почему ты здесь, а не за 2000 километров от нас?» Как обычно: если она вдруг выразит свое беспокойство по поводу того, что платье плохо сидит, или ей неловко превращаться в яркую, уверенную, сексуальную… он поддержит, скажет «Все в порядке, Трин, отлично выглядишь в платье». Фраза заготовлена. Но его не просят ее успокаивать и обсыпывать комплиментами, почему он об этом думает? Почему он чувствует, что его подловили, хотя просто ждут ответа? Ничего криминального, но Дин молчит дольше обычного. — Классный прикид, чтобы раствориться в толпе проституток, — наигранно тянет губы к ушам, оставляя порезы на щеках. Достал случайную шутку из кармана, как ничего не стоящую мелочь… Бобби продолжил всматриваться в Дина в непонимании. Сэму перестало быть скучно, потому что он вытянул вперед губы, скрывая улыбку. Значит — ничего веселого не происходит. — Что? — спрашивает у всех. — Разве не в этом суть? Конечно в этом. Поэтому… Ветер сегодня дует в другую сторону. В какую должен? Тринити не синоптик, но чувствовать, как гравий с песком врезаются и покалывают щиколотки — неприятно. Как бы она не переминалась с ноги на ногу и не закутывалась в пиджак — ветер задувал волосы в рот. Красная помада показалась ей чересчур пошлой, поэтому волосы прилипали к прозрачным блесткам на губах. Импала из соседней мастерской должна вот-вот вернуться, вот-вот замаячить на горизонте, потому что подходящего стекла у Бобби не нашлось. Все готовы к Чикаго, кроме почти починенной машины. Тринити снова не чувствует себя чужой на территории Бобби. Среди ржавых и бесполезных машин уж точно. Даже спокойно, как будто скоро подыщет и себе пару свободных метров, чтобы остаться. Чтоб закопали. На красивую мебель могут и внимание обратить, а мимо неисправной машины просто пройдут мимо. Максимум — пожалеют. Она жалеет даже железо, посреди которого стоит как воткнутая палка в песок. За спиной хрустит гравий, но оглушенная ветром или своим собственным, непрекращающимся гудком — она очарована дорогой вдалеке. — Послушай, Паркер… Песочная глыба придавливает ее к земле. С ней разговаривают, как с трупом. Она еще на свободе, но деревянные, прогнившие четыре стены заставляют паниковать в клаустрофобии. Слова горят, их невыносимо удерживать в горле, но Бобби явно не хотел обжигать кого-то еще. Что бы он не сказал — Трин уже чувствует укол в затылок. Он встает рядом, плечом к плечу, и из уважения перенимает ее занятие — наблюдать за воротами, в которые должна проехать Импала. — Не знаю, есть ли у тебя еще какие-то причины остаться, но… — пламя распространяется, дым находит новый дом в легких, в глаза лезет песок, и Трин закрывает их, конечно же, из-за ветра, а не потому что разъедает грудную клетку, — заканчивай это дело в Чикаго и уезжай, — поворачивает голову к ее профилю, с сложенными руками на груди. — Беги в чем сможешь, как только сможешь. И… — находит силы только, чтобы сглотнуть, и открывает глаза с прищуром снова, — поверь мне. Не обсуждай ничего с Дином, — голова дергается в сторону Бобби, но взгляд прикован к мертвой точке. — Он не даст тебе уехать. Трин не выдерживает и поднимает глаза. Очередное противоречие не дает ей покоя, а вот Бобби… Бобби смертельно спокоен. Мысли горящие, но с языка он ловко стряхивает пепел. Морщины на лице говорят сами за себя — он живет эту жизнь не первый раз, и очередная мыльная опера его не впечатляет. Заставляет лишь взгрустнуть и покинуть зал. Охота и спасение людей для него такая же работа, как и для Винчестеров, только у него — больше горького опыта и последствий после угарного газа… Пепел везде. В скрипе половиц, в пыли на полках с книгами, в запахе горелой резины, когда кто-то слишком резко жмёт на тормоз. Пепел после сгоревшего дома, из которого ты не успел вытащить ребенка. Опоздал предупредить напарника. Опоздал просто сказать — «Не лезь, это ловушка». Так вот, Трин, не лезь, это ловушка. А потом — пепельные очертания человека, которые Винчестеры развеивают на ветру. То, что сейчас в воздухе — какой шанс, что частички кого-то все еще возвращаются сюда, домой, чтобы навестить? Бобби не хочет опаздывать, поэтому выходит за минуту до расстрела, до Импалы. Забота Бобби уставшая и, если что — у него не будет сил расстраиваться. Трин видит, но не может не задать вопрос, потому что ее опыт говорит о другом: Дин точно хочет, чтобы она уехала. Он мечтает, молча умоляет, затягивает шарф то на ее шее, чтобы согреть, то на своей, чтобы… Мешкается из стороны в сторону, и добивает ледяным ветром. Пиджак, чей бы он ни был, не согревает. — Почему? — почему не даст уехать, ведь именно Дин обещал, что отвезет в Стэнфорд… — Потому что уверен, что тебе с ним безопаснее, почему ж еще… — усмехается очевидным вещам Бобби, почти рассмеявшись над вопросом. Для Трин звучит, как очередной бред; как убеждение в том, что соль — сладкая, но Бобби знает Дина сколько? Всю жизнь? — Он постоянно попадает в эту ловушку. Сначала он вообще не хочет связываться с чужими, наверняка и с тобой не хотел… — кивает головой в сторону Трин, после чего возвращает прямо. Воспоминание кричит ей в лицо, вместо горизонта: Дин, Сэм, трасса, фонарь и «студенты должны сидеть дома». — И его первое решение, пока он не начинает перекручивать мысли в голове — всегда верное. Импала, которой все еще нет в проеме ворот — теперь кажется миражом. Ей нужен был кто-то, кто старше и умнее ее, но вот он — Дин: травмированнее, чем кто либо. Если кому-то и нужна профессиональная помощь, то ему, но ведь именно он и откажется в пользу другого. Ее ненужность ощущается так ярко. Слепит. Ветер приносит песок, и Трин морщится еще раз. — А потом он хочет перехитрить самого себя, но на эмоциях губит всех, — морщится и Бобби тоже, но к песку на свалке он привык. Ему просто надоело пересказывать старые фильмы с повторяющимися сюжетами. — Я говорил с ним, вряд ли он меня послушает, но ты еще не по горло в дерьме, — настаивает на зрительном контакте, — ты послушай, — поворачивается всем телом, а Трин — только еле-еле глазами. Ноги в кандалах, корень уже зарыт. Песок шипит под ногами и вскручивается в ураган. Круг, как минимум. Неизбежность, как максимум. Впереди — горизонт замылен желтым, обещая проглотить, как зыбучие пески Южной Дакоты. Старый, знакомый сюжет. — Если хочешь жить — беги как можно дальше от них. Старая, знакомая концовка. Она смотрит вперед. В стену из пыли, в которой она разглядывает только песок. Или пепел из ее останков, которые однажды развеет ветер, как и остальных знакомых и незнакомых Винчестеров… Она не знает, как часто умирают люди вокруг них. Она не знает, что везение — русская рулетка. Уточнение Бобби меткое: если хочешь жить! Должно прозвучать пафосно, риторически, как в известных фильмах, но Трин готова ответить: а если нет? Импалы нет. Но кости трещат по швам и рассыпаются, будто ее сбивает Импала. — Дин сам хочет, чтобы я уехала, — подбирает осторожно слова, не откашливая залетевший песок. А Бобби не осторожен: усмехается очевидному и отмахивается, покачиваясь на пятках. Он не прикован к земле, хотя здесь провел всю жизнь. Его подошва отпечатана в каждом сантиметре песочного покрытия, как след динозавра в камне. — Нет, это его вторая стадия, — пересказывает Тринити старый сериал, продолжая не двусмысленно концентрироваться на воротах, — Он колебается, рассудок пытается достучаться до него, но при первой же возможности он снова схватится за тебя и не отпустит, — говорит, как ничего особенного, пока Трин делает вид, что не задыхается. — А теперь ему еще и не хватает брата, в общем… — обрывается, падает в черную дыру под названием «Сэм». Не волнуйтесь, все там окажемся, — если тебе приспичило гоняться за монстрами, и тебя уже не отговорить, то подумай про Дина, — в эту черную дыру падать не хотелось, тем более она уже десять минут рассматривает пустые ворота. — Им хватает хлопот и опасности друг от друга, а… — …я создаю дополнительную опасность. Очевидно, потому что Бобби нехотя вздыхает и отводит взгляд. Трин тоже. — Ты создаешь дополнительное… волнение. Гравий начинает хрустеть под колесами издалека. И именно тогда, когда надо посмотреть — она уперто сжимает челюсть и не смотрит. Гравий под колесами хрустит, как останки. Кто знает, сколько их здесь закопано? Времени нет. А оно было? Взгляд хватается за Бобби, как за спасательный круг, но какой смысл, если под водой акулы? — Знаешь… — продолжает, пока колеса проезжаются мимо свалки, — в охоту всегда легко вернуться, а шанс на нормальную жизнь дается один раз, — и где он был этот шанс, и почему всякая нормальность выскальзывает из рук Трин, так и не позволив себя оценить? Она слушает, но понятия не имеет, о чем он говорит. — Ты молодая, раны заживут, парня найдешь, — звучит, как приговор, особенно с парнем. Нет нужды искать, если она знает адрес кладбища. — Сейчас, тебе всего лишь надо убежать от чего-то… или от кого-то. Цени это. Машина останавливается у мастерской Бобби. Слева, в нескольких метрах от них. Трин обязательно побежит, но ей принципиально хочется узнать — от чего... или от кого. В голове все образы как назло одушевленные, а единственное неодушевленное, сами знаете… Наверно, Бобби не прав в одном. Бежать придется все-таки от кого-то. И честно говоря, от Сэма убежать проще. Сначала хитрость, потом скорость, а потом Дин… — И беги, пока хвост из сверхъестественных тварей не собрала, — буркает напоследок, уже шепотом, потому что Дин прогулялся сначала внутрь мастерской, постучал железками, а потом потопал мимо них — в дом. — Загораете? — здоровается, когда проходит мимо. Ответ ему неинтересен. Скучные заготовки. Тишина лучше, чем попытки ее заполнить. Бобби хочется усмехнуться и кивнуть головой в сторону Дина, типа «ну, ты видишь что с ним? Шутит, даже при смерти». Действительно… как отличить обычного Дина от полностью разрушенного? А разве их двое? Дин разгуливал в бордовой рубашке и черной, свежей футболке. Дресс код в его понимании состоял из первых чистых вещей в сумке. Джинсы, рубашка… в чем он не прав? Все-таки, это Сэм взял роль ФБР-овца, пусть он и ужимается в черно-белом костюме. — Осторожнее с этим чертовым фокусником Ричардом. Тяжелая, как молоток, рука, хлопает Трин по плечу. Гроб заколачивается. Прощание. Кривая улыбка, которая говорит сама за себя: «знаю, ты меня не послушаешь, ты уже похожа на них». Знаю, одного дня с ними достаточно, чтобы потратить целую жизнь. Бобби уходит внутрь, оставляя ее обниматься с холодом. Пиджак на три размера больше не помогает. Ее маленькие, осторожные шаги по гравию почти не слышны, словно ее уже нет: ни здесь, ни в потустороннем мире, ни в нормальном, стэнфордском. Только тень парящей одежды, которая ей не принадлежит. Красная дорожка (хрустящее нечто под ногами) ведет ее к Импале. Дин, одетый теперь в куртку и поправляющий воротник на ходу, догоняет. Не такой романтичной и размышляющей женской походкой, а его обычной, разрушительной и разочарованной в каждой песчинке этого двора. Догоняет, нагло перебивая ее хруст гравия под ногами. Подходят к машине с двух сторон. Ебучие параллельные. Гравий хрустит, как будто заполняет тишину. Молчание слышится не так очевидно. Или наоборот, чересчур очевидно, потому что какого черта мы теперь еще и прислушиваемся к шагам? Рука Трин опускается к задней двери. Стекло наконец-то восстановлено. Машина блестит, как новая, а вчерашнюю жизнь можно записать в сон. — Трин. Да-да, что там опять? Быть осторожнее? Притворяться невозможно. Ее собственное имя пугает и выдергивает в реальный мир. Тем более сложенные руки в замок на крыше Импалы и серьезный прищур против солнца вынуждали включиться, послушать, застыть. Ветер уносил черные волосы в сторону, закрывая половину лица. — Все еще хочешь в Стэнфорд? — вроде упрек, а вроде искреннее любопытство. Дина, с душой, становится все тяжелее разгадывать: либо Трин слишком углубилась в подтекст, либо Дин забрал на себя все роли погорелого театра. Где шутка, а где пульсирующее, оголенное сердце? У Дина всегда по акции, два в одном. Все еще хочешь? А когда Трин говорила, что хочет, он поверил? С тех пор не может вздохнуть нормально? Постоянно поправляет воротник? Встретившиеся взгляды не помогают, линии-то не пересекаются. Где он сейчас, и что это за стадия, Бобби? Похоже, что Трин права насчет намерений Дина. Он хочет, чтобы она уехала, но тогда к чему подавленный, обреченный тон? Если не хочет и это его последняя стадия после карусели на предыдущих, зачем он вообще спрашивает, Бобби? Бобби бы ответил: потому что нет у него никакой последней стадии, он всегда на адской карусели из собственных мыслей, и если прыгать с нее — то насмерть. — А ты разрешаешь уехать? — где-то там в губах, укутанными волосами — просится усмешка. Все вопросы риторические. Дин делает улыбку наоборот, словно это Тринити задавала глупые вопросы, а не он. — Нет. Пожимает плечами, как будто запретил ребенку есть мороженое. Поешь в другой раз, давай, без истерик, и садись с машину. Спросил, ради того, чтобы спросить. Усвоен ли урок? Постоянно хотеть мороженое нельзя — заболеешь. Поживи без него, под дождем, без куртки, в кедах, и забудь про ебучее мороженое… По крайней мере до Чикаго. А там, в клубе, наверняка в меню есть и кальяны и мороженое. Откусить частичку нормальной жизни можно, но и то, в рамках дела. Чикаго — тоже в рамках дела. Высотки, как в Лос-Анджелесе, только старомоднее. Небо такое же яркое, но за прослойкой из облаков не видно. Может, вечная серость, а может они проехали несколько часов и солнце давно за горизонтом? Может. Город встретил их огнями, но не теплом. Если где-то и стоит затеряться, то в большом городе. Зачем же еще Тринити было сбегать в округи Калифорнии? В большом городе тебя легко потеряют, не заметят. Но если кричащие цвета и киношные пальмы действовали на нервы, то однотонная, дождливая атмосфера приглашала раствориться. Дождя нет, но… им начинало пахнуть. Из приоткрытого, нового окна тянуло пока асфальтом. Лоб прислонен к стеклу, как в старом фильме. Елки на трассе пролетали быстро, сливаясь в зеленую полосу. Высотки и светофоры теперь проплывают медленно. Трин идеально бы смотрелась среди небоскребов, уходящих в облака. Не пафосных, не блестящих, нет; здесь они стоят вросшие в землю будто бы тысячелетиями, будто бы ничего особенного в них нет. Что может быть лучше, чем стать очередной старомодной мебелью? Откуда Тринити знать, какие чувства вызывает Чикаго у Винчестеров? У Дина, который обедал в местной пиццерии со Смертью, в надежде предотвратить наводнение Чикаго. И так с любым спасенным или не спасенным городом. Надо постараться найти место, в котором у Дина не будет мутить живот. Надо для начала переродиться. Сейчас, когда он держит руль и смотрит на дорогу — он не думает о городе. Думает о красном на светофоре, думает, где гребанный «Ларго» и надеется, что у Рики-Ричарда не только выпивка в меню, но и бургеры… Если он вспомнит о предотвращении Апокалипсиса и последствие, которое сидит с ним на пассажирском — он долбанет по рулю и по тормозу одновременно. Устроит истерику, которую новый Сэм не поймет. Что-то вроде: — Какого черта, Сэм? — Какого черта что? — Ты можешь перестать? — Да что перестать? — Быть таким, какой ты сейчас. Перестань так смотреть, дышать, ходить — ясно?.. Проезжаясь по Чикаго, он сглатывает каждую мысль о прошедшем, победном годе. Спасены миллиарды, а ему уже практически все равно, потому что его брат — нет. Конечно, он перекидывается общими фразами с металлической оболочкой. Ухаживает, полирует, проверяет на прочность, а потом валяется опозоренный на полу… Сэм тоже не против поговорить. Лица уже избиты, силы потрачены впустую, ругаться со стенкой бессмысленно. Можно и пропустить пару тупых шуток про охоту трехлетней давности. Сэм-не-Сэм, а ящик с воспоминаниями остался. Им было о чем говорить. И пусть суть каждого дня — вернуть Сэма, но думать постоянно о Сэме он не мог. Поэтому, когда он видит синюю, неоновую вывеску «Ларго» — он даже не вздрагивает. Сворачивает с главного проспекта на просторную парковку. Паркуется. Первая свободная полоса из парковочных мест находится дальше всего от входа, в тени. Крутые тачки желтых и оранжевых цветов стояли почти у вывески. Около входа кружились громкие люди-муравьи. Элитный мир, при виде которого Дин тут же наморщился и закатил глаза. Глушит мотор. Музыка так удачно заглушала молчание несколько часов, что как только они оказались в тишине (глухая музыка и писклявый смех вдалеке не считается) — они оглохли. — Ну что, специальная группа по розыску… — Дин оборачивается через плечо, кидает взгляд на одного (завернутого в чужой пиджак) и второго (гордо поправляющего свой пиджак), — …пропавших оливок из коктейлей готова? Все дружно закатывают глаза и хлопают дверьми. Пахнет дождем, который вот-вот начнется. Трин поднимает нос к небу, как уличная дворняга. Лучше уперто ждать на улице? Зато без обмана? Или убежать и спрятаться, дожидаясь наводнения внутри? Винчестеры не оставляют времени вопросительно рассматривать черную бесконечность. Удаляющееся шаги возвращают в реальный мир, заставляя Тринити почти бегом догонять их… Догоняет, выравниваясь с ними по невидимой линии… Они остановились на полупустой парковке, чтобы осмотреть место встречи издалека. Шесть глаз и все в одну точку: в переливающуюся синим вывеску «Ларго». Они стоят в линейку. По росту. Как на физкультуре. Как цирк на выезде. Агент 007, самый высокий, руки в карманах. Модель-дальнобойщик в черной футболке и бордовой рубашке. Девочка по вызову не в своей тарелке; не в своем пиджаке; не в своем платье; как будто не в своей жизни. Долго смотреть без толку. Сценариев рождается много, но какой истинный? Пока не зайдешь внутрь и не напишешь его — не узнаешь. Они снова выстраиваются в линейку, но уже по вертикали. Можно подумать, Сэм волнуется меньше всех и поэтому идет первым, но на самом деле его роль подразумевала уверенность. Сегодня у него универсальный пропуск на все случаи жизни. Мало ли что. Дин отвык волноваться. Любая роль, любые ботинки не по размеру — он готов пройтись в них километры, если знает цель. Походка как обычно развязная, и… Тринити. Уже переиграла свое волнение, и теперь выглядит слишком серьезно. Не пошло и не улыбчиво, нет. Только из одной крайности в другую, а без холодного расчета во взгляде она не может жить. Можно заставить ее разгуливать в розовом купальнике, но она все равно сглотнет стыд и поставит анализ обстановки в приоритет, как сейчас. Холод добрался до костей. Она заморожена. Настоящую ее трудно разглядеть, а кому вообще надо присматриваться к стриптизерше? Если только ради фигуры, но с фигурой проблем нет. Осталось — перестать прятать. В пиджак она больше не закутывается: неприличная длина платья не мешает Тринити делать уверенные шаги. Вопрос: какая температура клуба внутри? Лишь бы лед на коже не потрескался в неподходящий момент. Один громила с одной стороны широких дверей, второй с другой. Вокруг перебивающие друг друга голоса и сигаретный дым. Музыка за порогом громкая и многообещающая, но концентрация на спине Сэма выключает слуховые рецепторы. — Агент Уилсон. ФБР, — прилетает издалека приветствие от выглаженного костюма. Охранники напрягаются. Через две секунды — уже и удостоверение перед их носом. Каждая мышца надута насосом. Каждый сантиментр кожи в неисчислимых татуировках. Футболка по размеру — лопается по швам на накаченном теле. Лысая голова или лоб — вечно нахмуренные, в морщинах, особенно сейчас. Один из охранников, весь из себя крутой и высокий — наклоняется и щурится, чтобы прочитать имя на удостоверении, которое Сэм снисходительно держит. Ждет уже две секунды. Смотрит с высока в глаза охранника, как на грязную крысу; его, агента Уилсона, вызывали посреди ночи в логово шлюх, как он может улыбаться? — Что-то случилось? — звук бульдозера сквозь сжатые зубы. Смотрит исподлобья, вызывая еще одну лишнюю волну кожи на макушке. Документ звонко схлопывается и улетает во внутренний карман. — Надеюсь, что нет, Брюс, — Сэм успевает подметить его бейджик, хлопает болвана по плечу и заходит внутрь (наклоняясь) — в темноту. Двери открываются и закрываются. На заразительной, театральной и похуистической волне вышагивает вперед Тринити. Можно стать кем угодно — ее не знают. Можно стесняться, можно улыбаться каждому, можно вскинуть брови и оголить одну ногу, варианты бесконечны, но она выбирает леденящую уверенность. Сама выбрала или… — У меня встреча с Рики. Бицепс охранника в два раза шире, чем она. Трин утверждает так, словно является бизнес-партнером Рики. Взгляды ее сканируют. — Имя. — Чарли. Отработанная ложь начинает действовать. За спинами слышится стук каблуков и… матерные слова. Дин с Тринити синхронно оборачиваются, чтобы увидеть двух полуголых девушек в розовых бикини. Осенью? Перед дождем? Они что, не чувствуют холода? Вряд ли эти девушки вообще хоть что-то чувствуют. У одной из них в руках прозрачная коробка. Внутри блестки. Но и снаружи — тоже. Половина содержимого рассыпана теперь на асфальте, вместо красной дорожки для гостей. Некоторые, самые легкие блестяшки еще порхают в воздухе и только снежинками долетают до земли, как будто кто-то взорвал хлопушку… Споткнулась или толкнули ее — непонятно, но она, с полупустой коробкой, в розовом парике, яростно выдыхает и цокает каблуками мимо них. Мимо Тринити, которую бы задела плечом, если бы Дин не схватил ее предплечье и не притянул к себе. Как собаку за поводок, чтоб под колеса не попала. Это спасение всего лишь на секунду. Трин отпружинивает обратно, чтобы соблюдать личное пространство, но Дин все еще держит. Охранник, проверивший информацию по рации, опускает взгляд к сложенным на груди рукам. Точнее к одной руке, на которой вот-вот лопнет ремешок наручных часов. Явно ролекс. Время встречи сходится. — Стол номер три, — кивает в сторону дверей за собой. Глаза уже без интереса сканируют затемненную парковку. Пальцы разжимают предплечье и позволяют Тринити исчезнуть. Они должны зайти вместе, но Дин впустую потратил несколько секунд. Один запоздалый шаг, и в его грудь врезается бетонная ладонь. Недоуменно поднимает голову к все тому же лысому Брюсу. — Я менеджер Чарли, — как бы усмехается наглому препятствию, но не спешит распускать руки. Если бы не работа, он бы врезал каждому и ринулся бежать к машине. — Я пойду, а то она плохо ориентируется в простран… — Документы, менеджер Чарли, — обрывает вынуждено повышенным тоном, хотя низкий голос не в своей тональности начинал хрипеть. Злость? Нет, эти охранники не злились. Если им суждено испытывать эмоции, то только полное безразличие или легкий рабочий интерес. Сейчас легкий рабочий интерес сопровождается тяжелым зрительным контактом. Дин играет свою любимую роль «непринужденный, наивный весельчак», чтобы не накалять. — Это типа комплимент? — хмурится, улыбается, пожимает плечами и крутит пальцем вокруг своего очевидно совершеннолетнего лица. — Это типа давай документы или проваливай. А, дело не в проверке возраста… Активные губы застывают в улыбке, пока взгляд прыгает с одного охранника на другого и ищет выход. Зацепку. Момент, после которого можно быком ворваться в клуб и раствориться в толпе… Ай, черт, он же заделался менеджером, чтобы иметь возможность присутствовать на встрече и присматривать за Трин, а если он забежит крысой, то вряд ли Рики-Ричард оценит. Рации в грудных карманах намекают на связь как минимум с персоналом, а как максимум с директором. С угасающей улыбкой, но все еще уверенными движениями хлопает ладонями по куртке и по задним карманам джинс. Застывает, делает ртом «О!» и достает нечто завалявшееся с прошлой охоты. Что за ламинированная карточка в кармане он не догадывался, да и не мог разглядывать при остальных. Поднимает в воздух, возвращая гордую улыбку (он понятия не имел, какой документ достал). — Томас Кларк, основы безопасности жизнедеятельности… Препод? Губы застывают вновь. Он совсем забыл, что надевал эти джинсы, когда устраивался в школу пару месяц назад, чтобы выловить полтергейста. Работу-то он выполнил, но поддельные документы Томаса Кларка не выложил. — Это… — качает головой, подбирая оправдание происходящему, — внеурочная деятельность. Неубедительно, продолжительно кивает самому себе. — А Чарли, видимо, ученица, — язвит. — Боже, нет, — не удерживает нервный смешок, смеется при виде невозмутимых кирпичей вместо голов, — студентка. Их уже ничего не рассмешит в этой жизни, кроме избитого, оправдывающегося подонка под подошвой. Дин понимает и не испытывает удачу… Поглядывает то одного, молчаливого, то на второго, который с бейджиком Брюс. Ему одобрительно (с противным скрипом) кивают в сторону дверей. Пропуск. Не тратит времени и буквально ныряет в новую, неизведанную темноту. Проходит сразу через рамку металлоискателя, но оружие они оставили в машине. Синий и розовый цвета оживают на глазах. Мерцающий свет в калейдоскопе слепит его вживую. Прищуривает глаз, как будто это поможет убавить громкость музыки, доносящуюся издалека. Температура подскочила на несколько градусов вверх. Стягивает на ходу куртку, привыкает к полумраку. Вроде, шагает по коридору и пробирается сквозь мокрые тела. Еще не так густо. Там, впереди, на танцполе — вообще не видно горизонта. В широком коридоре есть гардеробная. На стойку облокачиваются девушки. Он не будет сдавать куртку. Проходит мимо дверей в туалеты. Столпотворение. Перед ним открывается самый роскошный клуб, в который ему доводилось зайти. Неоновая барная стойка. Бармены в строгих, черных рубашках и с дымящимися коктейлями. Чуть дальше — подиум и шесты, вокруг которых крутились загорелые ноги. За подиумом — светящаяся ненавязчивым голубым лестница на второй этаж. Кожаные диваны и столики располагались на двух уровнях. И как теперь работать, а не сидеть за барной стойкой? — Вход точно бесплатный? — спрашивает заворожено у Сэма, который уже успел обойти второй этаж, окинуть недоверчивым взглядом грязных животных, и спуститься к началу, к отправной точке. Сэм осматривает владения Ричарда без болезненного энтузиазма. Приподнимает брови. Его глаза отражают неоновые блики, но не улавливают их смысла. Губы размыкаются после трехсекундной задержки — ровно столько, сколько нужно процессору для обработки запроса: — Да, но бутылка виски около восьмидесяти долларов. Посуди сам, — его голос звучит как аудиогид в музее, даже пытающийся перекричать музыку. Дин с отвращением поворачивает к Сэму голову. — Пойду еще осмотрюсь. Не обращая внимание ни на одно препятствие в виде живого человека, он просачивается сквозь них. Не старается даже. Пританцовывающие тела инстинктивно расступаются перед ним, как будто им по блютузу передаются угрозы… Вспышка, он есть. Вспышка, его нет. Сущий кошмар для кого-то, кто боится получить нож в спину от Сэма Винчестера. Ну, если здесь есть такие. Путь к столику номер три лежит через танцпол. От коридора и по кривой диагонали, в центр. Дин проталкивается через толпу людей. На удивление — все красиво одетые и вкусно пахнущие. Хотя, какое тут удивление… Две короткие ступеньки на возвышение, и Дин оказывается в вип зоне с самыми мягкими диванами и с лучшей точкой обзора. На самом деле, он нашел не номер три на стеклянном, журнальном столике, а Тринити, стоящую на возвышении и смотрящую вдаль. А есть разница? Подходит и встает рядом. Ему не передать словами, но он, как мальчишка, весел. Красивые девчонки, элитное место, возможность отдохнуть (хотя бы минут десять?)… Сэм его не поймет. Ну, может только около шеста? Робот-роботом, но мужские инстинкты должны срабатывать. А Тринити? Косится незаметно на нее, покачивая в такт головой. Вот кто настоящий, непризнанный робот — двумя льдинами продолжает сверлить стены. Ее лед не растаял. Напряжена. Стоит, как на гвоздях. Вместо позвоночника — прямая палка, губы сжаты, взгляды анализирующие, пиджак — велик. И вот если Дина не поймут, то Тринити точно никто не поймет. Как ей объяснить, почему перед глазами не «Ларго», а бар «У Уилли»? Единственные два раза, когда ее глушила музыка и слепил диско-шар — были два раза в баре, в Стэнфорде. Первый раз в компании парня и ненавидящей ее девчонки. Теперь нет ни парня, ни той девчонки, как будто Стэнфорд случился в прошлой жизни. И второй раз в том баре… Второй раз… Вспышка — его нет, вспышка — его нет… Взгляд панически высматривает знакомое лицо в толпе, чтобы дать себе сигнал бежать. Ребячество. Она же с Дином, к чему паника? Руки, слава Богу закрытые длинными рукавами, начинают трястись. На нее рассчитывают, а у нее акварель перед глазами. Сука, как не вовремя. Сжимает пальцы в кулак, разжимает, сжимает. Даже не хочет поднимать руку, чтобы посмотреть. Что толку смотреть? Как ее шандарахает слабыми разрядами тока? Когда она пытается вздохнуть, дыхание прерывается больными ударами сердца в горле. Столько людей погибло из-за нее. Она пришла сюда, чтобы помочь Дину? Сэму? Искупить вину? Смешно. — Боже, — получается выдохнуть у нее. Взгляд Дина тем временем замыкается на втором шесте. На нем уже крутится мускулистый мужчина в латексных трусах. — Да ладно, кому-то нравится… — пытается оправдать происходящее на подиуме Дин перед молодой, еще не совращенной девочке. Он понятия не имеет, что ее глаза давно не реагируют на впечатлительную обстановку. Если ей прямо сейчас посветить фонариком в глазницы и проверить реакцию — реакции не будет. Только пустой, обезжизненный взгляд. И если она прямо сейчас не подышит воздухом — она рухнет в лучшем случае на журнальный столик, а в худшем — в толпу танцующих тел. Они, скорее всего, понесут ее по рукам, по традиции клубов… — Я в туалет, — роняет в оправдание Дину и спускается в толпу. Растворяется, как капля в океане. Ее бросает из стороны в сторону, как теннисный мяч. Среди людей дышать становится еще тяжелее. Тем более, когда перед глазами то темно, то светло. То вспышка, то темно. То вспышка, его нет, то вспышка, вспышка, вспышка… Помнится, в прошлый раз он за ней гнался с ножом в руке. Тогда причины убивать не было, только если от скуки, а теперь… Они друг друга знают достаточно. Теперь у него поднакопилось причин, чтобы схватить ее за горло в толпе. Никто и внимание не обратит. Руки на талии, на плечах, на шее — у каждого свои способы проявления любви. Но, о, он бы наверняка так сделал, чтобы спросить: «В первый раз ты была полезна, а сейчас?» Действительно… Сэм пришел сюда, чтобы помочь команде найти свою душу? Узнать больше? Или убить Ричарда, как только узнает, что тот действительно разбирается в душах? Убить Тринити, как только она начнет копать глубже? Какая Тринити разница, если она сама убирает тех, кто ей не нравится? Головой наклоняется вперед. Постоянно сглатывает сердечный приступ и дышит носом. Она несется к женскому туалету, но дверь облеплена платьями. Очередь. Разворачивается на сто восемьдесят и шагает к мужскому, не задумываясь. Тошнить, запереться в кабинке, плакать, или просто умыться — она пока не знает. Не решила. Кладет ладонь (закрытую рукавом) на дверь и толкает, заваливаясь вперед. Еще чуть-чуть и в грудь. Она бежала от тени того, который вовсе за ней и не гнался. А который только что помыл руки и теперь планировал открыть дверь, но дверь дерзко открывается без его участия. Телепатически, видимо. И вот, как не беги, а по инерции притягивает не туда. В мужской туалет. Удивляется и забывает сделать вздох Тринити, а вообще должен Сэм. Это же его территория. И вообще они могут сделать вид, что не знают друг друга. Почему? Они оба не похожи на себя и оба находятся в чуждой им обстановке. Выглаженный костюм фбровца, короткое красное платье… Да что уж там: ресницы накрашены, а у него с собой ни ножа, ни пистолета. Что им, начать танцевать? Кто они такие? Какие варианты ответов? Дамочка, вы ошиблись дверью? Какого черта ты, конкретно, здесь делаешь? Напрашиваешься, потому что жить надоело? Секунды озадаченных взглядов не помогают. — И это я тебя терроризирую? И как он умудряется генерировать юмористические колкости, которые Трин даже предположить не может. Голос низкий, брови приподняты. Она все еще неестественно уверена в себе. Держит себя на ногах силой мысли. Все еще больная. Все еще на качелях, вместо твердой земли. Даже если картина плавает перед глазами, то высокий костюм и укалывающую интонацию она узнает. Внешне по Трин ничего не заметно. Роль чужой девчонки ее успокаивает, дает немного отдышаться… И страха при виде черного пятна на фоне белого нет. Только зудящее раздражение в горле, когда в радиус двух метров попадает его лицо. Если так близко, значит есть риск услышать неудобную шутку. Не сдержать эмоцию. Не получить время, чтобы ускользнуть. Что угодно, но сейчас она его не боится. Только снова втягивает живот, чтобы не вскручивало. Почему вообще вскручивает? Даже не испытывает негативных эмоций по отношению к нему и поэтому — ненавидит его. Его вид встряхивает Трин на секунду, но в следующую — она уже устало и недовольно смотрит на него, словно он сам виноват, что зашел в мужской туалет. Фыркает и приходит мимо, выгибая плечо, чтобы не задеть. — Сейчас пойду жаловаться Дину, что ты пристаешь, — не отпускает язвительными фразами, хотя продолжает стоять передом к двери. Почему бы голосом не задушить, пока туалет пуст? Кристально белый, чистый, с рядом соединенных раковин. Трин не может поверить, что функция «свести с ума» у него выкручена на максимум. Достанет даже мертвого. Подходит к раковине по центру и поворачивает к нему голову с изумленно приоткрытым ртом. Конечно, он же так и не припомнил ей. Трин сдалась, сломалась, и рассказала правду тому, кому не стоило. Вообще — Дин чуть ли не сам ее вскрыл нужными отвертками, тот еще мастер. А Сэм? У Сэма один скальпель из арсенала. И если присмотреться, он ловко крутит им между пальцев. Не говорит: «не дергайся, чтобы все кончилось быстрее». Трин бы отреагировала быстрее, если бы не отвлеклась на его внешний вид. Ее глючит, веки подрагивают. Не обратила внимания у Бобби, ни по дороге в Чикаго. Убеждает себя, что черный костюм будет смотреться хорошо на ком угодно. — Что? — поворачивается к ней в якобы замешательстве, но издевается. — Не такие правила? — Боже мой, да не жаловалась я Дину, — не выдерживает и бьет дрожащими ладонями (уже непонятно от какой эмоции) по раковине. У нее нет времени анализировать и подбирать правильные ответы. Почему бы ему просто не заткнуться? Облокачивается на раковину и поворачивается немного в сторону, чтобы не упускать хитмана из поля зрения. Взгляд упирается вниз, не устанавливает контакт. Когда это Тринити жаловалась, что Сэм пристает? Никогда, Дин умеет понимать молчание. — Да, наверное поэтому он обвиняет меня во всем, что я сделал, — шагает прогулочным шагом вглубь просторного туалета, — и не сделал с тобой. Ее незаинтересованный взгляд вдруг резко, бешено переключается на отражение в длинном, от стены до стены, зеркале. В туалет заходят, исчезают в кабинке и игнорируют девушку. Но в чикагском клубе она не чувствует себя безопасно, несмотря на то, что людей в десять раз больше, чем в доме Бобби. Так почему она чувствует себя голой и почти мертвой именно здесь? Иронично. Он бы не стал никого выносить по одному, потому что именно здесь, в гуще людей, нет смысла организовывать мышеловки. Дубль два. Так что он с ней сделал? Список будет коротким, на удивление: заголовок Сэм, а вместо пунктов стертый в ноль грифель и перечеркнутый миллион раз белый, порванный, мокрый лист. А вот список с тем, что он не сделал? Они смотрят друг на друга в отражении. На удивление, бумаги не хватит перечислить. На удивление, Тринити не поддается. Включает кран и добавляет к басам, бьющим по стенам, звук шумящей воды. — Видимо, он очень проницательный, — бубнит себе под нос, пока намывает руки и игнорирует зеркало. Ледяная вода пускает очередной разряд электричества по костям. Ощущается, как жидкий азот. Терпимо. Повязки на руках намокают. Царапины шипят. Ладоням больно тереться друг об друга, будто кожу сдирают до мяса. Холодно, но холод должен притупить боль. Затылок обдает горячее дыхание. — Видимо, он умирает от ревности, — поправляет догадку Тринити, когда подходит вплотную, чтобы включить кран в другую сторону. Огонь чувствует везде. Хотелось бы сказать, что в основном на руках, но в основном — в зрительном контакте в отражении (его голова в стороне, подвисала над ней). Потом уже на спине. Потом на затылке. Потом — теплая вода на коже ощущается как иголки, после холодной. — Холодной водой не остановишь тремор. Разнес ее теории в пух и прах за минуту. А разве могло быть по-другому? Он стоит вплотную без оружия и не желает зла. Но ладно, кого она обманывает? Кого она обманывает, когда задает вопросы по поводу ноющего живота? Особенно сейчас? Он хочет довести ее до состояния «да сделай уже что-нибудь», тем самым, доказывая во второй раз. Лезть под платье нет смысла. Он уже знает. Достаточно посмотреть в глаза, теперь уже при трех, болезненно ярких лампах. Глаза такие же черные, хотя зрачки должны сужаться на свету, м? Или его сущность отражается в ее? Или это уже просто… ее? Он мог бы предъявить что угодно, но ему невыносимо скучно раскидываться козырями в момент, когда у нее нет карт. Ему скучно все то, что он знает, а ее он выучил на 99%. Оставшийся процент в сбегающих от него глазах. Он не знает точное время, когда оголенный, искрящийся провод превратится в обугленную проволоку, но готов поставить на нынешнюю жизнь. Пока он, Сэм Винчестер, без души. Хочется хоть какую-нибудь крайность, понимаете? Раз стоит вплотную, с протянутой рукой слева от нее, то пусть зайдет дальше. Пусть докрутит эмоцию до конца, а не оставляет Трин в следах от касаний, которые не случились. Плечи, затылок покалывают, как будто он там был. Но это всего лишь банальное желание. Забегание вперед, а впереди — он продолжает молчать и переигрывать. Разнес в пух и прах за две минуты… Он исполняет пожелание брата самым извращенным способом. Случайно сводя с ума Тринити. Скучно даже заталкивать ее в туалетную кабинку, потому что обвинят в изнасиловании его, а не Тринити в том, что она умоляла. Ну уж нет. Пусть чувствует вину, с которой не может поделиться. И никаких объяснений от Сэма она тоже не получит. Невыносимая пытка. Взгляды тянут время и тянут живот. И самое страшное — иногда, на миллисекунду, он слишком похож на настоящего человека, а не на глюк. Она совсем забыла, что он разговаривал, перед тем как подойти и ничего не сделать. Обвинил Дина в ревности. Но когда вспоминает и ловит эту мысль в сачок, понимает — он издевается над их дружескими отношениями. Сам попадается, ведь какой мотив издевательств у Сэма? Руки маринуются в бегущей, теплой воде, но теперь — кружится голова. Ничего не делая, он делает чересчур. Руку от крана и от ее тела убирает к себе, словно ему, блять, ничего не надо. Ничего не интересует. Играет роль и ждет, когда она сама спросит? Страха нет. Ее злит его язык, который она не может выучить. Изучить. Чтобы понимать его без слов. И вообще не разговаривать. Сглатывает головокружение и стискивает челюсть. Руки действительно успокаиваются в теплой воде, он прав. Он не получит спасибо. Он не ждет ничего, кроме обвинений. Трин разворачивается к нему передом, как мерзкий, обиженный котенок. — Да, Сэм, видимо это ревность, — перенимает его саркастичную и театральную интонацию, с которой всегда выражалась другая суть предложения. Акцент делается на его имени (проглатывает иголку), а соответственно, в ревности уличен и он сам. Как тут не рассмеяться? Так, как он умеет? С обнаженными зубами хищника? С руками в карманах? С головой, повернутой вниз, в сторону? С челкой, падающей на виски? Красиво? Ее уверенность постоянно шатается и пытается удержаться на ногах. Сейчас вся ее надежда на руки, поддающиеся контролю и удерживающие ее за раковину. Поясница так же упирается в мрамор. Он не прилагает никаких усилий, кроме пристального, механического взгляда. — И к кому мне тебя ревновать? — стоит так близко, что излучающаяся от него радиация разъедает. Одежда дымится. Руки из карманов брюк не вытаскивает, как будто отчитывает школьницу. — К старому Сэму, которого ты не знаешь, но так отчаянно пытаешься вернуть? Посреди предложения она нервно усмехается, отворачиваясь, но быстро возвращает голову вперед. Была готова услышать «к Дину» по традиции, но новый вариант лепит неожиданную пощечину. Постоянно приходится вспоминать, что живой и двигающийся, как человек, Сэм — просто голограмма, а сейчас — он напоминает сам. Из туалета выходят. По ушам бьет женский визг. Внутрь заваливается пьяная парочка и исчезает в туалетной кабинке, отнимая лишь секунды внимания Тринити. Как передышка. Как повод отвести взгляд, но Сэм не оборачивается и не отвлекается. Наблюдает, как пойманный жук мечется в банке. Следит за каждым прерванным вздохом, скрывающимся под пиджаком; за каждым взглядом в сторону, который она прикрывает челкой. Подметил, дернул уголком рта и молчит. — Думаешь, я хочу помочь тебе? — отвечает, будто бы только что пробежала марафон. На самом деле наоборот — готовится и копает копытом землю. — Не-а, думаю ты просто хочешь меня, — мотает головой с улыбкой наоборот, реагируя за секунду на ее мучительно долгие раздумья. Что, сука? — Думаю, у тебя более извращенный мотив, но, — из кабинки доносится хихиканье. Трин продолжает стрелять в нее взглядом, за спину Сэма, словно еле стоящие на ногах пьяницы смогут помочь, — конечная цель воскресить человека, который по твоему мнению — истинная версия, — и не только по ее мнению, но с Дином у него будет отдельный разговор. Если удар лопатой по голове можно будет назвать разговором. Тринити, как обычно, просто надоедливое насекомое, которое шуршит в его доме. Опасности не представляет. Но на случай, если полезет грызть его вещи… — Только проблема в том, что будь я обычный Сэм, — голос специально опускается до низов, чтобы Тринити не распыляла внимание на других. Ей приходится застыть с прямым взглядом в сторону и напрячь слух, — я бы тебе так не понравился. Трин на всякий случай усмехается как он, обнажая зубы. От неестественной улыбки сводит скулы. От вранья — от ее души отрывается кусок, она чувствует острую боль. Позже подумает над смыслом сказанного, когда серую массу в черепе перестанет взбивать невидимый блендер. А еще она позже подумает, почему бесцеремонно отзеркаливает его методы. Он-то без души, а она свою может незаметно, добровольно, растратить... Ни одной логичной связки в каше из мыслей. Только мигающий датчик «режим побега», который она игнорирует. Сэм же всегда смеется над неправдой? Тринити повторяет движение, но в кривом зеркале: ее смех следует после правды. Дверь в туалет открывается, музыка на секунды оглушает, и снова прячется за дверью... Неизвестно, что происходит в кабинке туалета, но их дверь постоянно хлопает туда-сюда, а они, стоящие у раковины больше не реагируют. Один, все такой же с руками в карманах, а другая с руками на груди... готовая обороняться. — Ты не можешь нравится, — вскидывает брови и дышит осторожно носом. Губы тянутся в приподнятой, гордой линии. Принимает правила игры и не отводит взгляда. Пытается не моргать как он, но у него отключены человеческие инстинкты, а у нее уже глаза краснеют. — Мы уже проходили через это, Трин. Ты говорила, что у тебя хорошая память. Память хорошая. При одном воспоминании коленки подкашиваются, а рука тянется к ручке двери, но это не дом охотников в Денвере и не комната Сэма. Касания нет, как тогда, но низ пульсирует. Начинается перестрелка с глушителями (шепотом). — И что теперь, изнасилование? — По твоему, я буду заставлять? — В Денвере ты закрыл дверь. — Ты первая встала на колени. В поле зрения попадает покачивающееся зеленое деревце. Лет восемнадцати. Пытается помыть руки в соседней раковине и не уткнуться лбом в зеркало. Отвлекается даже Сэм, потому что непривычная решительность Тринити вызывает бешенный азарт. — Ты манипулировал, — тыкает указательным пальцем в его грудь, но мышца стальная. Накаченная. Да будь он проклят. Подушечка пальца пульсирует. Она ломается, обжигается и отдергивает сама себя. Сдается, обвиняет, проигрывает, но по-прежнему с уверенным тоном. Ее обвинения — пустые гильзы. Пахнущие порохом, но без свинца внутри. Забавляет. — Говоришь словами Дина, — замечает и ловит за нос. Они с Дином точно разговаривали, комментарий про его проницательность испаряется. Трин беспомощно выдыхает. — Ну что, идешь жаловаться? — в хаотичном танце он возвращает их к началу. Зрительный контакт так долго не прерывался, что Трин не заметила, как он вел. Да блять. Закрывает глаза. — Или сначала на шест, а потом скажешь, что я заставил? Да блять! Дает вдохнуть свежий воздух, шагая в сторону двери. Вдыхает. Только сейчас в нос пробивается дорогой парфюм. Кажется, она несколько минут не дышала. Отворачивает голову и прижимает сложенные руки на груди ближе к себе, вдавливая сердце в позвоночник. Как обычно нечем крыть, потому что она действительно пожаловалась Дину и действительно добровольно надела короткое платье. Но вы знаете… Сэма хочется обвинить во всех мировых катастрофах, даже если он просто рядом стоял. Список все еще пуст. Все еще заплаканная и порванная бумага, с которой она однажды приползет к нему на коленях, и попросит хоть что-нибудь. Потому что он не заставляет, а ждет. Ледяные руки, перенявшие температуру раковины больше не дрожат. По традиции только тошнит, и только сводит живот. В таком состоянии можно вернуться к столику номер три. Нити. И нет, она не будет жаловаться Дину. В голове громче всех демонических голосов звучит голос Бобби. Проваливай отсюда и никому не говори, особенно Дину. Заманчиво. Только надо закончить последнее дело. — Кстати, если ты ищешь мою душу, то здесь ее нет. Я проверил, — осматривает в последний раз потолок и кабинки, прежде чем скрыться за дверью. Да блять…