После дождя

Я никогда не думал (а), что встречу тебя здесь,

Это могла быть любовь,

Мы могли пойти дальше,

Но я знаю: мне придётся заплатить за это.

…Тринити. Вспышки должны слепить, но она не видит ничего, кроме собственного проигрыша. Можете хоть выколоть ей глаза, чтобы позволить сходить с ума в одиночестве. Зачем трем раненым солдатам тащить друг друга на плечах, если одного точечного удара достаточно, чтобы оставить выемку в земле? Зачем Дину это надо? По ощущениям, она всю жизнь лежит в этой яме с раскрошенными костями под кожей, и делает вид, что вот-вот поднимется. Не разумно, но умирать рядом с человеком проще, как ни крути, а? Трин поняла Бобби. Тело качается, как тоненькое деревце из стороны в сторону. Ее отпружинивает, как очередную пьяницу, и холодным рукам в алых повязках должно быть больно. Ладонями упираются в чужие спины, а взгляд дикого зверя сконцентрирован на столике по центру. Цель ясна. В конце танцпола. Она была бы счастлива оступиться, приземлиться и стать мягкой подушкой для танцующих. Нервные окончания атрофированы после того, как Сэм поиграл с ними, как на гитаре. Мелодия не новая — одна продолжительная нота. Можете топтаться и прыгать по ней, добивать, только снимите с Тринити ответственность. Течение несет тело в другую сторону, заносит, а Трин не в состоянии сопротивляться. Вроде живая, а вроде уже река уносит. Розовый цвет заполняет глаза, ноздри и уши, когда она оказывается у подножья подиума. По краям тянулось что-то вроде стойки, которая огибала подиум и за которой сидели богатые мужчины. Это первый ряд. На втором и третьем рядах — пританцовывающие разных полов и принадлежащие разным полюсам: сидячая выпивка и неутолимые танцы. Двигались еле-еле (полюс с выпивкой имел свое влияние), поэтому шторм закончился на берегу. Тринити поймала равновесие. Девушка, держась одной рукой за шест, другой передает кому-то розовый парик-каре. Парень одной рукой держит рюмку, второй забирает парик, и по инерции передает назад. Удерживает зрительный контакт со стриптизершей, а парик ему не нужен. По инерции — Тринити принимает очередной подарок, который держит в руках как неизвестное изобретение человечества. Веки полузакрытые. Не думает слишком долго и надевает парик на себя, как шляпу. Проклятие или судьба? Садится на голову, как будто шили под нее. Розовые искусственные волокна расчесаны идеально; пахнут духами, которые она никогда не сможет себе позволить. Цветы, древесина, или просто гуччи — она понятия не имеет. Ныряет обратно в течение, и плывет против него, чтобы добраться до наверняка проклятого столика Три… Но ладно. Пообещала, надо делать. Заканчивай в Чикаго и проваливай. Дину не говори. Он не отпустит. И что там с Дином? Не отпускает? Да, вкусная обстановка его не отпускает. Все еще светит каждому проходящему улыбкой, как золотистый ретривер. На журнальном столике красуется долгожданный бургер, к которому Дин пока не притрагивался. Обжаренный, блестящий хлеб. Стекающий по бокам сыр. Взгляд Дина цеплялся за что угодно, кроме тарелки с едой. Только закидывал картошку в рот от скуки, тянул шею и ловил происходящее на подиуме. Дин в роли менеджера имеет право рассиживаться по-королевски на кожаном диване. Трин врывается на вечеринку к ретриверу, как недовольный доберман, чтобы испортить хорошее настроение. И Дин бы спросил «что там в туалете, портал в Нарнию?», но застывает с картошкой между пальцев, как будто собирался ее закурить… Убийственный взгляд и розовый парик перекрывают шутку, которую он, между прочим, готовил. Теперь придется импровизировать и придумать новую. Трин проходит между ним и журнальным столиком, перешагивая вытянутые ноги. Даже оправданий не следует, хотя уходила она с неким подобием оправдания… Картошка так и продолжает остывать между пальцев, в ожидании смертного часа. Тело плюхается на диван рядом с ним, позволяя мягкой вате проглотить его. — Даже не буду спрашивать, — решает он после длительного осмотра и забрасывает картошку (мяч) в рот (в корзину). Вместо благодарности Тринити глубоко выдыхает и игнорирует. — Ричарда видел? — ускоряет процесс. — Пока только официантки, — говорит с набитым ртом и сидит ближе к краю дивана, чтобы аккуратно дотягиваться до картошки. — Будешь? — через плечо выгибает кисть руки, локоть который упирается в колено. Помнится, Тринити признавалась под действием проклятия, что хочет картошку фри. Дин может не помнить про важные события, но такую идиотскую мелочь запомнил. Терпеливо ждет, второй рукой сминает и утрамбовывает бургер, подготовляя его к укусу. На Трин по новой привычке не смотрит, но… Картошка из его пальцев исчезает. По ощущениям — схватила птичка и улетела… Так легко, что он и не сразу опомнился. Предлагал, но не ожидал. Поворачивает с недоверием голову к ней. Думает: начать читать экзорцизм или позволить голодному демону внутри нее насладиться? Да даже то, как она хладнокровно прожевывает картошку и наблюдает за представлением голых тел на шесте, убеждает Дина, что в туалетной кабинке Нарния… Встречаются взглядами. Кривое зеркало: Дин осторожно избегает, а Трин решительно смотрит. Она увидела в его глазах… все, что видела и до этого. Сдержанный интерес. Тихую заботу. Давящее на уши молчание от безуспешных попыток заговорить. Но теперь все это — за прозрачной стеной, которую Дин собрал наспех без чертежей, не продумал конструкцию, не закупил материалы, и поэтому, ничего не смог скрыть. Только дал повод для подозрений. И Трин бы не заметила подвоха, но она замечает прозрачную стену, которой раньше было. Соответственно, зачем он вообще что-то строил? Лучше бы Дин уже никуда не дергался, потому что он сделал хуже. Отводит взгляд, не приближается, предлагает ей поесть, как знакомому охотнику… И кто-нибудь другой, не Трин, бы уже давно понял. Кое-кто, кого здесь нет, понял. Но Трин понимает по-своему: «как же сильно я его заебала за две недели…» Доля правды есть, но не в нужном контексте. — Слушай, я рад, что ты вжилась в роль, — да нихуя он не рад. Оправдывается и подбирает правильные слова, но одновременно — наклоняется и кричит, чтобы Трин услышала. Трин слышит отрывки про «роль», а больше слышать и не нужно. Сдвигает брови к носу, — но ты уверена насчет… — его палец уже хотел сделать круг по своей оси, чтобы намекнуть на просторный, мерцающий и оглушительный «Ларго»… — Уверена. Можно еще картошку? — обрывает его и смотрит прямо в неспокойные, сбитые с мыслей глаза Дина. Теперь он сам не знает, что такое в порядке. Он бы не сказал, что Тринити, говорящая правду добровольно — в порядке. Скорее, сломанная ветка теперь гнется и в другую сторону. Вопрос времени, когда стебель порвется. Да, он заебался наблюдать за ее неловкими уворотами, но когда она смиренно принимает удар — подозрения удваиваются. Какая тошнотворная ирония. Даже не предъявишь. Тарелку двигает к ней, а бургер забирает в руки. — Мистер Рики извиняется за опоздание… — в поле зрение попадает бутылка, которую Дин видел только во сне или в рекламе по телевизору. Взгляд в продолжение рук официанта поднимает не сразу, потому что гипноз дорогущего виски мощный. — Ни в чем себе не отказывайте, — официант опускает бутылку не так осторожно, как представлял Дин, и поэтому его руки инстинктивно дергаются к ней, чтобы выхватить и приземлить бриллиант мягко. К бутылке присоединяется и открытая пачка сигарет. Пепельница уже на столе. Официант улыбается так же быстро и незаметно, как и исчезает. Только по плывущему подносу над головами можно было вычислить его маршрут. — Понятия не имею, кто этот мистер Рики… — тянется Дин за бутылкой, как будто ее принесли по заказу. Наливает в свободный стакан, — но даже если Бобби ошибся насчет его способностей… — подносит стакан к губам, — я прощаю. Конечно. Конечно, он шутит. Дин бы сильно расстроился, если движений в сторону души Сэма сегодня не случится, но выпивка… как можно не порадоваться хотя бы минуту? Или за каждую минуту придется расплачиваться? Он предпочтет расстроиться в час расплаты, а не за час до нее. — Ты вообще знаешь, что это за сигареты… — тихо разговаривает Дин сам с собой при виде новой игрушки. Любой молчащий собеседник его бы сейчас устроил, что делает Тринити идеальным кандидатом. Она уже давно упиралась локтями в колени и отзеркаливала положение Дина, чтобы доедать картошку над тарелкой. Коробка, которую Дин крутит в руках — черно-золотая. Золотые полоски больно отсвечивали в глаза. По одной только расцветке можно понять, что такие не продаются в случайном продуктовом. Сами сигареты — элитно-черные. Откуда Трин знать, что они черные? Потому что Дин достает одну, заставляя Тринити уже не коситься, а в предпаническом состоянии повернуться, словно сигарета вот-вот взорвется и ей надо обезвредить бомбу… Как он мог так профессионально, не задумываясь, обходиться с сигаретами? Паника переливается в руки, недавно обмытые холодной водой. Что, опять? Она тут же опускает руки на колени, чтобы дать им передышку. — Ты же не куришь, — пытается остановить его руку с зажигалкой словами, и тут же понимает, с какой необоснованной заботой к нему обращается. Даже если он не курит — какое ей дело? А если он просто скрывал от нее плохую привычку — какое ей дело? Не знает, но грудная клетка уменьшается в размерах. Морщится сама от себя, пока еще не от дыма. — Наверно. — Трин, такие сигареты мы больше вживую не увидим, — даже не оправдывается. Расслаблено льет факты, параллельно пуская дым. Разваливается на диване и кладет руку на спинку. Так же не задумываясь, не стараясь, а просто позволяя — выдувает дым в потолок, когда кладет голову на спинку дивана. У Трин от безысходности приоткрывается рот… Какой кошмар. Стреляет взглядами то на его руку, то на его невозмутимое лицо. Кошмар. И долго он будет делать вид, словно курит каждый день, и именно Трин здесь сумасшедшая? В другой руке — сами понимаете что — дымящаяся сигарета. Трин, вернувшись из туалета, планировала быть спокойной, как железобетонная стена, но пока что получается развиваться простынью на ветру. Сердце учащенно бьется за двоих, пока взглядами (без рук) Трин пытается остановить очередную затяжку. Которая по счету? Уже смертельная? Запрокинутая голова на изгиб спинки дивана даже не поворачивается к ней. Курит он, а задыхаться ей? — Ладно, это очень весело, — прерывисто кричит поверх музыки, стараясь казаться нормальной, но этот розовый парик… — Только скажи, ты в порядке? — Господи, расслабься, — он выпрямляется и возвращается в прежнее положение, чтобы стряхнуть пепел. Кошмар. Глазами она даже не может моргать: только следит за каждым новым движением, но для него — неприметным и заурядным. — Столько случилось за последние недели… — прогуливаясь по краю обрыва и весело скидывая камни вниз, пустота выигрывает, и Дин решает прыгнуть сам. Да из него клещами правду о тяжелой жизни не вытащишь, а тут он небрежно роняет хрусталь на стол, игнорируя разрушение. Заводская настройка курильщика: затянуться, посмотреть вдаль так, словно мир тебе понятен, и потом не сказать ничего, потому что ни черта не понятно… И затянуться снова, чтобы хоть чуть-чуть оторваться от реальности. И так по кругу, да? Снова стряхивает пепел, пока держит сигарету между двумя пальцев. — …Даже я не могу находиться в боевом режиме постоянно, а ты, — они оба склоняются над столом, коленками повернутыми друг к другу. После слова «ты» остальные слова начинают першить в горле, а может, просто давно не курил. Прокашливается, — ты говорила, что не пьешь, — этот заклеенный хрусталь уже не бросает, а аккуратно тыкает палкой. Укол чувствуется в районе легкого. У кого? Белый свет слепит со стороны танцпола. Ее глаза не реагируют: взгляд плывет по отчетливой линии его профиля. Трин знает, о чем он. Поэтому Дин удерживает взгляд на пепельнице, а не на ней. Если закрыть глаза и уши — можно представить, что они снова мерзнут у мотеля, согреваются тишиной, добровольно вскрываются, наслаждаются потерей крови, как наркоманы... Она говорила, что не пьет, потому что пила мама. — Но это не алкоголь, — склоняет сигарету к Тринити снова, как недавно с картошкой. Ее рука все же рефлективно поднимается и отодвигает его предложение в сторону, пока дым не успел добраться до носа. Ах да, крутой, вкусный дым элитной сигареты, конечно… вонь одинаковая. — А ты думаешь, мама только пила? Он и не думал называть вещи своими именами, но она первая взрывает гранату. Его очередь посмотреть на Трин, словно она чокнулась. Острые, скорострельные фразы должны были попасть по зажившим ранениям, но они безобидно пролетают сквозь не заросшие дыры. Трин разговаривает, как нормальный человек, который отметился на всех необходимых приемах у психолога. Либо травма приобрела космические размеры черной дыры, и любой сюрикен — просто пластмассовая пуля. Будет проглочена, как крошка хлеба. Звук удара растворится в вакууме её спокойствия, как когда-то ее крик в межгалактическом пространстве. Придумайте уже что-то побольнее. — Ну, значит иди, потанцуй, найди кого-нибудь своего возраста… — быстрее запивает то ли дым, то ли приступ идиотских идей. Не может быть. Алкоголь точно не ядовитый. Дин пил при ней уже несколько раз, а вот волшебные сигареты вполне могли вскрыть черепную коробку и переподключить провода. Приходится взглянуть на него еще раз с приоткрытым ртом. И усмехнуться наглости? Это еще можно поспорить, кто больше не похож на себя из них двоих. — Это что, единственный критерий? — Трин запивает свою смелость стаканом воды, который стоял на столе со времен открытия клуба, видимо, для антуража. Сигарета тушится и остается в пепельнице, словно никогда и не принадлежала Дину. Он выглядит снова нормальным, когда скрывает игривую улыбку за прозрачным стаканом виски. Оборонительная стена все еще при нем, подсвечивает настроение, которого у него не было. Эмоция подмешана в стакан. Он позволит себе выпить. Дорогой виски наливают только здесь, потому что за пределами клуба — ему не вынести цену. Рука вытягивается на спинке дивана, а тело полностью разворачивается к Тринити. — Нет. Остальные оценю я, — пожимает плечами и пьет, допивая остатки красной жидкости. Не помнит, повлияла ли на него сигарета, алкоголь или девчонка. Демон вселяется и в нее, когда заставляет наигранно открыть рот, усмехнуться и не отворачиваться от наглеца. Зрительный контакт искрится, или свет диско-шара слепит каждого? — Дин, не учи меня расслабляться своими способами. Ему приходится срочно прервать последний глоток и отложить стакан. — Откуда ты знаешь мои способы? — возмущается в шутку, когда тянет руку со стаканом к столу. Совсем забывает про недоеденный бургер, который представлял всю дорогу за рулем в Чикаго. — Я не знала! — ее голова, как датчик двигается в сторону его движения, лишь бы при первой возможности схватиться глазами за его глаза. — Теперь знаю. Как будто Трин не слышала разговоры про девочек между Винчестерами, про желание Дина отдохнуть, и не замечала его жирафьи попытки высмотреть одинокую красотку. Способы банальны, потому что мужчины запрограммированы трахаться в отпуске, а не вдохновляться четырехчасовой оперой в театре… Дин наверняка ждет подходящего момента, чтобы ускользнуть, когда его радар замигает. Жаль, что он уже оглушен писком ебучего радара. Виски и сигареты не помогают отвлечься. — Нет, Трин, это последнее в списке, — убеждает непонятно кого, пока Трин с вытянутыми губами и поднятыми бровями (да, верит) кивает. Дин снова облокачивается на спинку, закидывая обратно руку, и теперь согнутую ногу (только колено) на диван. Развернутый полностью к ней. К черту прозрачную стену. Задымленная обстановка скрывает его глаза, — алкоголь лучше женщин. — Потому что его можно просто купить? — схватывает Трин слишком быстро. То, что он хочет, все равно не купить за деньги. О, он бы рассказал как легко можно купить женщин… Дешевле дорогого виски, который сейчас бесплатно красуется за их столиком, но тема разговор мужская. Тринити не касается, ведь она снова не попадает в типаж, который бы он обрисовал. Когда она вообще попала в его типаж? Никогда? Тогда ему пора перестать шутить? — Я тебя умоляю… — тянет низкой, шутливой интонацией, не сдается, — потому что он не разговаривает. Она закатывает глаза, потому что перестрелку шутками Дин выигрывает. А кто еще, если не дипломированный стендап комик? Когда ее глаза открываются снова, они пытаются рассмотреть: Рай, очередная ослепительная вспышка или Рики-Ричард? Пока мысли перебирают друг друга в безотрывном взгляде, Дин замечает. Отслеживает маршрут к лестнице на второй этаж и поворачивает голову. Ну либо странный гость, либо хозяин клуба, иначе кто еще будет возвышаться над своими имениями в полностью белом костюме? Прям полностью, даже руками в белых перчатках он широко держится за перила. Воспоминание перекрикивает музыку: «осторожнее с этим фокусником…» Что имел в виду Бобби: способности или привычку носить перчатки? Белые, как у фокусника? Разговор оборвался, словно им одновременно вырвали языки. Осталось зачарованно наблюдать за ангелом, спускающимся из облачных хором. Рука в перчатке в замедленной съемке здоровается с другими руками. Живая стена перед ним расступается, но даже в толпе он принимает тянущиеся к нему руки. Почему-то вторая рука уже занята бутылкой и огромной, коричневой сигарой… Не глядя в конечную цель маршрута, он идет ровно к ней. Теплыми глазами и поклоном встречает всех, кто лезет поздороваться. И нехотя, Дин с Тринити поднимаются на ноги, чтобы протянуть свои руки. Черт знает, кто этот Рики-Ричард, но Дин уже давно ему все простил… Костюм не полностью белый. Единственные цвета на его силуэте — черные, зачесанные назад волосы, и розовый галстук. Силы, которые Дин прикладывает обычно, чтобы сформировать шутки — он перенаправляет в молчание. Иначе бы пришлось молчать Ричарду, если бы Дин вслух сравнил его с Элвисом Пресли. Которому осталось жить неделю. Хотя этот Ричард выглядит свежее и веселее Элвиса, не учитывая загорелую кожу, пропитанную сигаретным дымом. Пожимает молча руку местной знаменитости и забывает представиться. Отходит, указывает на Тринити, типа вот, причина торжества. — Чарли, — ее выдуманная только что уверенность набирала обороты. Трин первая тянет руку. Губы Ричарда постоянно кривились в одну сторону, словно одной стороной он тебе подыгрывает, а второй — не верит, анализирует. Несколько секунд он изучает девчонку в розовом парике (видимо, хорошо смотрится с его галстуком), но нет, между ними только зрительный контакт. Ничего, кроме ее черных глаз он не рассматривал. А что толку оценивать Тринити, которая одета как кошмар любого стилиста? Кеды, пиджак поверх красного платья, и случайно оказавшийся розовый парик на голове? На этот контраст полностью белого и разноцветного без слез не взглянешь. Но снимать парик прямо сейчас второй свободной рукой было бы неловко. Типа, парик не мой, ха-ха, да и остальная одежда тоже… Ричард неестественно долго молчит и покачивает соединение рук. Напряженные уголки губ не опускаются; Трин боится, что он изучает душу прямо сейчас, но… Во-первых, Ричард больше не смотрит души, как всем известно. Потерял способность, перехотел после смерти дочери — не важно. Во-вторых, если позволить голосу Бобби снова ворваться в затуманенное сознание, то для смотрителя нужно соприкосновение с плотью. Кожа к коже. И тут до Трин доходит за секунду, почему же он разгуливает в перчатках и так смело жмет руки. Потому что на самом деле — он никого по-настоящему не касается. Всего лишь видимость хорошего настроения. Натянутая, пришитая к ушам улыбка. Костюм клоуна. Ах да, фокусника. Открытость только для людей незнающих, а для знающих хоть чуть-чуть — оживший, улыбающийся манекен. Никого из присутствующих он не хочет узнать дальше имени. Белый воротник рубашки поднят. Белые мокасины сливаются с белыми носками. Он закрыт белым, располагающим к себе цветом. Что если схватить его за лицо? Он утонет в галлюцинациях? Начнет содрогаться в потоке сознания? Или как он там смотрит человеческие души… Дин садится на диван напротив премьеры спектакля, в первый ряд. Попкорн перед ним (бургер), но у него нет аппетита. Актеры не репетировали, заготовленных диалогов нет, мягкий диван должен быть действительно мягким, а не усыпан перцем. Пока парочка спокойно разговаривает, а не убивает друг друга, Дин ерзает, крутит головой, растирает ладони… Еще минуту назад диван был удобным. По губам он читать не умеет, поэтому просто смотрит телевизор с выключенным звуком. С умным видом. Щурится, чтобы услышать их голоса сквозь басы музыки, но не помогает. Удивительно. Пытается отвлечься, но взгляд магнитится обратно. Дину даже играть не приходится: он выглядит как хмурый, заботливый менеджер своей девочки… Речь о рабочих отношениях. Смотрит сначала хищным взглядом на Ричарда: нога на ноге, кивает, улыбается, не перестает курить сигару, словно он нормальный. Ага, конечно, белый костюм так и кричит о заурядности. Руку постоянно приходилось сдерживать, чтобы не тянуться за пистолетом, который Дин не брал с собой. Ричард ничего не делает, даже не трогает ее. А должен? Он же, как минимум, очевидно, не хочет трогать людей… Перчатки говорят сами за себя. Ладно, изучил, а что Тринити? Переводит взгляд. Улыбается, кивает, словно нормальная. Тут он точно мог оценить объективно, потому что настоящая Тринити не разговаривает и не эмоционирует. Конечно, сидит не в своей одежде и говорит не своим голосом ради помощи им, Винчестерам. Чем Дин это заслужил? Сквозь дым, блики и слегка отравленную кровь он наконец-то разглядывает девочку с рюкзаком, которую спас в коридоре Стэнфорда. Чем она это заслужила? Его взгляд смягчается и перестает пристально следить за каждым движением. Отпускает, смотрит без явной причины. Глаза больше не сужает, словно первым пытался разгадать затевающийся фокус… смотрит на Тринити обычно: на огромный пиджак, на внимательные глаза, на ее послушно сложенные ладони на голых коленях и… ничего в ней не ищет. Ему достаточно. Скользит по открытым участкам ее кожи и думает, что ей идет красный, но вот бы платье подлиннее, чтобы никто так нагло не смотре… Никто… Он обещал себе не вляпываться, но он посмотрел на нее. Его культурный взгляд касается ее в этот раз иначе, некультурно. Без капли уважения, которым он всегда проникался к Тринити. Оправдание наверняка найдется у разных психологов разных направленностей, если неприличные взгляды на ровном месте их специализация. Дин не верит психологам, но если они подарят ему смысл происходящего, он поверит… О, в ней столько смысла, что он, пожалуй, откажется. Виски или сигарета уже вскружили голову так, что пора отвернуться и просмотреться куда-то в сторону, взобдриться, дать глазам отдохнуть. От чего? От кого? Смешно. Отворачивается на секунду, но глазам физически невыносимо смотреть на других. Понимает, что пришел не за этим. В смысле, пришел не отдыхать, присматривая себе красивое тело, а работать. Что же он, получается, отвернулся от работы? Возвращает взгляд и пытается вспомнить, что там надо вообще оценивать… Он не в школе, и его никто не спрашивает у доски заданный материал, но он готов усмехаться и импровизировать. Если Тринити усомнится в профессиональности своей актерской игры, он обязательно подбодрит и скажет, как хорошо на ней сидит платье. Нет, что-то не то. А что тогда? Дин вдруг задумывается, смущается; понимает, что нужно отвернуться еще раз для профилактики, чтобы перезагрузить систему, но он продолжает смотреть, пока она не видит. Пока она исполняет роль другой, а он, надеется — другого. Они вдвоем оправданы. В собственной голове его никто не слышит, ему некого обманывать, фантазируй сколько хочешь, но… Дин привык обманывать себя. Она смеется, разводит руками, поджимает после услышанной шутки губы. Что бы там ни было — ему не смешно. Очевидно, это не Дин, и слава Богу. Ни один мускул на его лице не дрогнул, пока он старался не задумываться и не дышать. И если бы его спросили, почему — он бы придумал оправдание. Его не спрашивают. Но он бы и не придумал. О чем он думал? О самом банальном. Простом. После такого взгляда обычно следует «Сэмми, кажется это мой улов на сегодня…», но сейчас, его немая реплика с примесью «вообще-то я не голоден…» Конфликт, которого у Дина не бывает, рождается прямо сейчас. Он обманывает себя прямо здесь и сейчас, в прямом эфире, смотрите бесплатно без регистрации… Если минуту назад он пытался прислушаться к разговору, оглушенный клубной музыкой, то сейчас, ничего кроме писка кардиомонитора, сопровождающего тишину у себя в голове — он не слышит. Он, как будто, был голоден, но не слегка, а уже при смерти. То есть, если обычный голодный Дин обращает внимание на сочные бургеры, сладкие пироги и горячие крылышки, а безвкусные, холодные, но полезные листья салата он не проглотит даже под дулом пистолета… то сейчас он уже задумывается: «А может и этот чертов лист не помешает?» С дубу рухнул, в общем. В чем проблема доесть бургер, о котором он мечтал по пути сюда? Сочный бургер смотрит на него и просит. Да и вообще, этих сочных бургеров он может заказать себе сколько угодно, чтобы утолить голод, рецепт счастья у него в кармане. Он привык есть их и получать мгновенное наслаждение. Но организм предупреждает: еще один такой и язва внутри расширится. И дело вообще не в бургерах. Пожалуйста, давай что-нибудь полезное… типа розовую, красную, разноцветную, молодую капусту. И да, стоило бы начать терапию полезной едой. И дело вообще не в полезной еде. Но язву уже ничем не излечишь, никакими листьями салата. Это как кубик сахара в кровавое море. Как пластырь на гангрену. Этот листик, на который он сейчас смотрит, оторвется, упадет к нему в ладонь, а он по ошибке раскрошит его, пытаясь сохранить. Вместо дождя станет для него ядовитой кислотой. Он, Дин, — непригодная среда обитания. А еще, Дин сам себе психолог. Диагноз поставлен. Ему срочно нужен тупой и бессмысленный секс, подчеркивает, бессмысленный. Настолько бессмысленный, что он забудет о нем, когда будет застегивать обратно ремень. Решение ясно как день (как эта ночь), поэтому он поднимается с дивана и растворяется, как и остальные тусовщики до него, в толпе. Отправляется на поиски чего-нибудь без смысла. Тринити бы заметила, если бы так сильно не пыталась казаться нормальной и улыбчивой. Все силы потрачены, улыбка начинает съезжать и резко подниматься. Менеджер, который сидел и молчал напротив — никому не интересен в любом случае. Ее глаза сосредоточены на глазах Ричарда, который тоже, как назло, не отводил от нее глаз. Больше любил слушать, чем говорить. Ей казалось, что каждый раз, когда она издает звук, он хочет прерывать с «нет-нет, давай заново». Но нет, ситуация еще хуже. Она говорит, ждет одобрительного кивка или комментария, а он все стряхивает пепел, молчит, не кивает, и посматривает по сторонам, словно было что-то интереснее Тринити… В клубе, которого он директор? Да даже отполированный шест будет приятнее для глаз, чем очередная, потенциальная стриптизерша. Еще бы понять: он ко всем относится с пренебрежением или только к Трин? Посреди выдуманного рассказа о колледже, который Ричард слушал одним ухом, он просыпается: — Чарли, — начинает и сам же смущается, морщит лоб в недовольстве. Трин поглаживает ладони друг об друга, которые держит на коленях, — черт, тебе не подходит это имя, — смеется, заставляя нервно дернуть уголком рта Трин, — Не могу никак произнести его с серьезным лицом, — корчит серьезное лицо на секунду, чтобы продемонстрировать ожидаемую реакцию, но тут же расслабляется и возвращается к смеху. Прерывает смех затяжкой, но резко восстанавливает зрительный контакт. Не дает подумать собеседнику ни секунды. — Настоящее имя Валентайн, — выдыхает прерывисто Тринити, пока сидит с выпрямленной спиной как за партой, на уроке. — Уже ближе к правде, — его голос непринужденно звучит громче музыки, когда он одобрительно, но с анализирующим прищуром, жестикулирует в ее сторону рукой с сигарой, — но нет, ты сказала это с вопросительной интонацией. Сама себе не веришь, — рука на диване, нога на ногу, делает затяг, и весело пускает дым, как мыльные пузыри летним вечером. Уголки ее губ уже не могут подтянуться. Дергаются в конвульсиях. Настоящая Тринити бьется в истерике. Запертая в клетке. Грудной. Он фокусник, сверхъестественное существо или просто хорошо изучил людей? Разумный вопрос. — Откуда вы знаете?.. — Ну как назовешь корабль, так он и поплывет, да? — сверкает белоснежными зубами, когда подмигивает. Уже непонятно, долбят басы из колонок или сердце. — Твой корабль, с учетом материала, капитана и погоды… — да что он имеет в виду, когда сигарой обрисовывает в воздухе ее фигуру? — не назвали ни Чарли, ни Валентайн. Тут либо что-то очень простое, либо очень, — акцентирует внимание, — очень сложное, — драматизирует и тут же сглаживает смешком. Как бы он не шутил, не размахивал сигарой и не улыбался каждые две секунды в неожиданных местах — он все равно приковывает к себе. Заставляет нервничать, искать опору в мягком, скользком диване и молиться, что ты достаточно убедительно доносишь информацию. Трин стало понятно, что не убедительно. — Тринити, — говорит еще более неуверенно, чем предыдущие имена. — Блин, настолько простое? — будто бы остается недоволен, но опять с саркастичным окрасом. Трин позволяет себе выдохнуть, когда настоящее имя не пробуждает в Ричарде кракена. — Да. Точно. Тебе подходит Тринити, — звучит, как приговор, от которого ей не убежать. Ричард раскрывает свои способности самостоятельно. Сдается. Еще чуть-чуть и начнет излучать магический свет из ладони в дальний угол, просто чтобы умереть со смеху при виде Тринити, хватающейся за диван. Так выглядит Ричард, планировал он это или нет. Относится к девочке наплевательски, но случайно, непринужденно — читает ее, как книгу, которую уже читал не раз. Чуть ли не наизусть с выражением… — Так какой из моих врагов послал тебя, Тринити? Тучи над клубом содрогаются. Пока без дождя. Только разлом неба без последствий. Благодаря музыке, паника не распространяется и остается тарабанить в грудной клетке. Зрительный контакт не прерывается, потому что время шуток кончилось. Дым сигареты медленно уплывает вдаль, а Ричард не спешит затягиваться. У Трин нет заготовок на случай, если ее так позорно раскроют. Вообще-то она планировала слезно умолять Ричарда помочь после аккуратной подводки к его бывшей профессии, и обхода острых углов (потеря дочери несколько лет назад). Он упростил задачу всем? И где Дин? Трин наконец-то замечает боковым зрением пустой диван напротив. Уже два вопроса, а у Трин нет ответа. — А, я иду не по сценарию, да? — внезапно отлепляет себя от дивана, заставляя Трин вздрогнуть и наклониться назад. — Прости, — прокашливается в свободную руку, поправляет розовый галстук, пока разминает шею… все это ради комического эффекта, ведь он еще и руки в знак капитуляции поднимает. — Боже, вы меня поймали, я тот самый Ричард, который смотрит души, как вы нашли меня? — тарабанит якобы напуганным голосом, чтобы оправдать ожидания. Ну или ради трагикомедии. Ничего смешного, конечно же, не прозвучало. Похоже на черный юмор, который Трин не в состоянии оценить: как будто ей влепили пощечину, зал смеется, ей пора тоже… остается прикованная к дивану наблюдать за триллером. — А теперь я должен объясниться, откуда я знаю, — удрученно выдыхает Ричард, не отпуская чрезмерные мимические движения на лице. Лоб, губы, нос постоянно плавают в морщинах, пока хозяин талантливо исполняет непрошенную роль. Или он от рождения экспрессивный? Снова заваливается на диван, закидывая ногу на ногу. — Ну, во-первых не вижу причины отнимать парик у Вики, — указывает большим пальцем за спину, на шест, на котором вертелась Вики. — Могли бы и свой принести. Лавка «Хэллоуин» прямо за углом, — парик захотелось снять примерно сейчас, но у Трин двигаются только глаза, пока следят за его жестами. — Платье не твое, а пиджак больше на десять размеров, — да он ее практически раздел без единого касания. — А про руки я не буду спрашивать, сама ты умудрилась или как… — рефлективно натягивает рукава на замотанные руки, словно в этом теперь есть смысл. Сама она порезалась или кто-то помог? Стекло на дороге ее поджидало, Тринити нужно было только правильно упасть, чтобы попасть по венам, поэтому вопрос сложный. — Почему я говорю в множественном числе? — задает вопросы по мере их возникновения в голове собеседника. Смотритель душ или телепат? — Ну, этот твой менеджер смотрел на подиум так, словно никогда в жизни не видел раздетой женщины. Полагаю, вы пришли вместе. Черт, Дин. Взгляд невольно возвращается к дивану, а затем — в море людей. Отдыхает где-то на другом берегу или только отчаянно пытается? Она же дала точное определение его методам и не ошиблась. Диван пуст, потому что подиум пока полон. Выбирает самый блестящий бюстгальтер на витринах. Его мозги наверняка задымились от количества разговоров, и ему проще было нырнуть в скопление тел. Красивые девочки на шесте действительно удерживали внимание Дина до последнего. Трин не дура. Ричард тем более. Похоже все карты на столе, а играть еще никто не начинал. Правда пока картинками вниз… — И что теперь? — единственное, что приходит в голову. — Теперь? — он все еще ведет светскую беседу, когда наливает себе из бутылки, которую принес со второго этажа. Выглядит дороже чем подарочный виски, которым восхищался Дин. — Теперь я хочу знать, кто не поленился устроить эту клоунаду, — откидывается обратно на диван со стаканом как ни в чем не бывало. Последняя карта завалялась у Тринити, ну неужели придется показывать… Молчит и ждет, что его неспокойный взгляд отвлечется, но он, после обхода своих имений, возвращается четко к ней, к проигравшей. — Так кто? Все еще не ясно настроение Ричарда-Рики. Готов в следующую секунду достать наточенный нож из пиджака или праздничную дудку? Сейчас улыбки нет, но его мимика чересчур резкая, чтобы предугадать. Может Трин, как обычно, не учится на ошибках и доверяет незнакомцам, но Ричард выглядит безопасным. — Бобби. Обходится без ножа и дудки. Разочарованно усмехается, устремляя ностальгический взгляд в потолок. Что он вспомнил? Года, когда он приходил к нему с еще живой Ларой? Или все те звонки, на которые он перестал отвечать? Маска веселого мексиканца, которая должна была стать временным обезболивающим — въелась в загорелую кожу. По-настоящему ли он восхищается ночным клубом или его пустотой, в которой можно раствориться? — Н-да, я думал он уже умер, — маска выигрывает, когда принимает безразличную эмоцию. Глаза тухнут в пепельнице вместе с сигарой, которую Ричард пытается потушить. Что бы он не старался отыграть сейчас — у него не получается. Белый костюм смотрится прям как бордовое платье Тринити — из лавки «Хэллоуин» за углом. Лишнее, не по календарю. Притянутое за уши. Одежда на скелете. Праздничные наряды на поминках. Но никак ни костюмы супергероев. Намерения разглядывать Тринити и сверкать ослепительной улыбкой были смыты воспоминаниями. Дождь, который никому не слышно, начинает тарабанить по крыше. — Он звонил Вам, — в оправдание живучести Бобби. Или пытается постучать по его стальной маске, может есть трещины?.. — Ну, мало ли какие черти могут звонить в двадцать первом веке, — в очередной раз смеется, но этот раз щемит в груди. В первую очередь у Тринити, потому что легкое, искреннее поднятие уголков губ не означает веселье. Вспышки в его глазах отражают нечто противоположное ностальгии. Звонок от дьявола бы ему был более приятен, чем от живого человека, с которым есть общие воспоминания. — Сингер не теряет хватку. Тем более, раз он не пришел сам, значит знает, — склоняясь над столом, поворачивает голову к Трин. Музыка стала тише или разговор пронзительнее? — и ты знаешь, что я откажу. Взгляд черных глаз падает неподъемной глыбой. Чьих? На кого? Их черные вырисовывают прямую линию, концы которых наконец-то соединяются. Их черные строят мост между собой. Какая бы там настоящая эмоция не была зарыта — она уже найдена. Диско шар крутится, рано или поздно свет попадет прямо на них и откроет все карты. Ричарду тошно вспоминать старую жизнь, и он быстро запивает воспоминание виски. Пока восстанавливается, глотает, глотает, глотает — не смотрит, но один неуклюжий взгляд, и Трин считывает: злость и безразличие в одном флаконе. Где-то она уже это видела. И точно так же, если Ричарду вовсе интересно, Трин не сдерживает свои пытливый, внимательный взгляд. Пытается разглядеть что-нибудь и помочь с этим что-нибудь. Да… он не смотрит, ему неинтересно, потому что она даже не старается. Не пьет и не глушит демонские крики. Скучно. Быстро сбросила свою маску. Новичок. Надевает другую, после нескольких коротких, тяжелых вздохов. Кислорода в клубе все меньше. Людей все больше. Сглатывает не виски, но капли совести. — Ну, вы же не хотите, чтобы я продолжила звонить в Ларго, — уверенную интонацию сыграть не получается. Говорит так, словно вот-вот заплачет, но не сдается, — с разных номеров, — добавляет якобы решительно, когда выпрямляет плечи, — и постоянно записываться на собеседования. Угроза так угроза. Ричард даже застыл на несколько секунд, пока слушал. К ее сожалению, не может сдержаться и не рассмеяться. О, как продолжительно теперь выдыхает с позором она… — Ты мне нравишься, Тринити, даже душу твою нет смысла смотреть, — откидывается он опять на спинку дивана. Интонация не весела, но и не депрессивна. Похожа на настоящую, человеческую, но эта его привычка тыкать сигаретой… — То, как ты несешь несусветный бред, — поэтично задумывается вдаль, как будто вспоминает стихотворение Шекспира, — или нет, — обрывает и возвращает взгляд к девушке, — даже говоришь правду с таким лицом, как будто сама себе не веришь. Это талант, — кивает, пожимая беспомощно плечами. — Хотя знаешь, забудь. Я бы посмотрел, что там у тебя в научных целях, — вертит указательным пальцем в районе ее живота. Что, там душа, прям как в книжках? Ее рука инстинктивно ложится щитом на живот. Палец в воздухе нехотя вскрутил внутренности. Не суперспособность Рики, а супер впечатлительность Три. — Не надо смотреть мою душу. Еще более оборонительно; осталось встать в карате позу и быть готовой к заветному касанию. Пусть только попробует снять свои блядские перчатки и потянуться. Конечно, откуда Ричарду знать, что пациент на диване — не она? Весь маскарад не ради той, которая просит об услуге? — Сюжет закручивается, — заинтересовать его все-таки получилось. Не специально. Рука склоняет бутылку к свободному стакану, заполняя его для Тринити. — Выпьешь? Жидкость темно-красная, почти черная. Цвета платья. Цвета души. Выглядит как последнее, что она выпьет в этой жизни. Принцип непоколебим: она не пьет, но тот самый аргумент про маму уходит на второй, третий план. Почему-то оттенок красного включает в ней режим побега. В очередной раз сглатывает паническую атаку, позволяя рукам трястись в рукавах. — Отравлено? Снова заставляет Ричарда застыть и посмотреть. Озадаченно усмехнуться при виде ее напряженной, скованной позы. Да она не шутит! Она продолжает ждать подвоха. — Боже… — не заставляет, а берет свой наполненный стакан в руку, — да что с тобой случилось? Как что случилось? Отец, который обратился, хотел обратить в семью дочь… своего рода забота случилась. Кайли со своим снотворным, но там точно не забота… Запивает вопрос, потому что вопрос риторический. Тринити как будто назло, чтобы доказать, что ничего не случилось — хватает стакан и выпивает залпом то, что Ричард нюхал, смаковал. Наверно, этот жест только не опровергает, а подтверждает. Даже если бы он спросил серьезно, она бы не ответила. Ей что, рассказывать все девятнадцать лет, день за днем, удушье за удушьем? Зря охлаждала руки в туалете час назад? А ему ответ и неинтересен. Все ее явление говорит о том, что что-то случилось. Несколько что-то. Скорее всего подряд, без остановки, одно что-то за другим. Черная полоса с перерывами на менее черную. А если отравлено, то наконец-то. — Как вернуть душу того, кто этого не хочет? — исторический вопрос заикается. Виски обжигает горло. Быстрее-быстрее, пока Ричард еще на диване, в настроении и готов разговаривать. Может случайно и оговорится, чтобы надоедливая муха вылетала из клуба самостоятельно. Лицо Трин такое серьезное, а взгляд такой беглый и внимательный, что Ричард снова смеется, запрокидывая голову назад. Выдыхает остатки смеха, мотая головой. А виски внутри Тринити работает противоположно чуду Христа, превращаясь в воду. Выпила, по ощущениям на языке, бензин. Ничего не чувствует. Льется мимо горла по костям, как у проклятых пиратов. Боялась целеноправленно всю жизнь, но не того. Боялась опьянения, а надо было бояться ничего. Вдруг предрасположенность к шизофрении активируется алкоголем… А вдруг у Тринити иммунитет на человеческие ощущения? Вот оно, хоть купайся каждый день в бочке с виски… — Я даже не знаю, что интереснее: все это цирковое представление в целом, — машет ладонью вокруг себя (пытается подцепить жестом и сбежавшего менеджера), — или ты, — опять тыкает указательным пальцем, а Трин больше не дергается, пока смотрит со стиснутыми зубами, — которая сидит тут и отдувается за того, кому это не надо. Да как он без промахов попадает в яблочко? Аж бесит. Ходячий детектор лжи. Расставил по полочкам книги так, что неохота снова наводить беспорядок. Отводит взгляд в пепельницу. Дымит сигара. Ее стакан наполняется чужой рукой. Имя Ричард не называет, потому что оно ему неизвестно, а для нее — отравлено, но не волнуйтесь. Трин оно укалывает в районе лопатки. Нож, которого нет, но если она зайдет далеко, боль в спине окажется не фантомной. Она уверена, он блефует. Тот, кому это не надо, сегодня подыгрывает двум клоунам, потому что их попытки вернуть душу, все равно что тявканье пуделя. Мило, забавно, опасности не представляет. Да она эту душу ему в глотку затолкает, пока он будет лежать и обещать своими глазами, что вырвет ее. Имени нет, но тошнит от одного местоимения он. Приехали. Испортил невзначай вещи, которые даже не принадлежат ему, как обычно. Бррр, ей хочется крикнуть «отстань» и укутаться в одеяло, только Сэма нет поблизости. Навязчивый призрак существует только в ее мирке. Как Сэм может быть виноватым в чужой шизофрении? — Можете или нет? — дрожащие, и куда-то спешащие руки в рукавах заставляют поторопить хозяйку. — Вопрос не в «могу», а «хочу». — Почему вы не помогаете, если можете помочь? — Потому что очень долго помогал и не получалось, — также быстро отвечает Ричард, понизив нотки в голосе до разочарованно-серьезных. Глаза в глаза в этот раз больно, воспоминания бегут по мосту прямиком Тринити в голову. Она прекрасно понимает, что значит «не получалось». Монолог Бобби приглушен. Перед собой она помнит глаза, с которыми он молчал за столом и не хотел рассказывать про самоубийство. Глаза такие же. Ричард молчал незаметно весь вечер, а сейчас замолчал так оглушительно, что Трин захотелось отвернуться. — В определенный момент это начинает раздражать. Сказать, что она знает… но что это изменит? Ричард тогда точно вызовет охрану. Наверно, ее щенячий провинившийся взгляд говорит сам за себя. И… жалеющий. Не может замаскировать сочувствие под страх за собственную жизнь, потому что и не актриса, и не боится, и снова опустошает стакан. Ричард прерывает зрительный контакт. Тему дочери не трогаем. Тему Лары. Ричард явно не бездушный ублюдок, как некоторые, а просто притворяющийся ублюдком, лишь бы не рассматривали его душу. Тем более, как будто не очевидно, почему клуб «Ларго»… Ричарду бы встать и уйти, но он почему-то упирается взглядом в свой стакан, щедро позволяя Тринити собрать мысли в кучу. Душу смотреть и не нужно. Факт в том, что ее нет. — Ладно, как вернуть душу из Ада? Придется ему обвести сегодняшний день в календарике красным, как день тупых и неожиданных вопросов. У нее там что, шизофреническая викторина в голове? Именно с этим заголовком Ричард в очередной раз косится в сторону Тринити. Ох, если бы Ричард знал, что ей само смешно озвучивать слова «душа» и «Ад», как будто первое — это бытовой прибор, а второе — кухня, и надо ограбить кухню… Не ломает его принципы, как он опасался, а просто ищет ответы в редкой энциклопедии. Утомляет его, но не критично… Сил смеяться над дурой нет. — Пронести ее в теле другого человека, очевидно, — снисходительно произносит Ричард, снизив тон, но его голос все равно доходит до ушных рецепторов, — не в пластиковой бутылке же, — усмехается над очевидным, пока у Трин глаза лопаются от напряжения и отсутствия моргания. В который раз он откидывается на спинку дивана, но уже на забрасывая руку вдоль, а оставив обе на коленях, — но раз она в Аду, полагаю, она заперта на ключ, — пожимает плечами, речь же идет всего лишь про украденный чайник. — Какого вида ключ, — подчеркивает и растягивает вида, когда кивает и складывает пальцы в замок, — тебе может сказать только тот, кто закрывал. Кто закрывал? Дин, где ты? Ей не передали такого рода информацию. Если покопаться в кусочках информации, как в ошметках газет, которые мусором, аккуратно хранятся на полочках, то можно рассмотреть Кроули. Того, в черном пальто и изогнутой бровью, словно бредни Винчестеров его постоянно забавляют. За ним же гонятся Винчестеры? То слушают его, то мечтают зарубить, никак не могут определиться. Видимо, ключ не проблема. — Но страшен не ключ, а человек, который решит спуститься. Дин, где ты. Видимо, он собирается спуститься. Вылетел бы пулей из клуба, скажи ему это Ричард в лицо. Трин знает Дина пару недель, но надо быть идиотом, чтобы не прочитать его намерение. Кто же еще превратит поход в Ад в летний спуск с водяной горки, просто потому что Дин любит преуменьшать значение смерти. Да если ему сказать, что из Ада обратной дороги нет, он покатиться быстрее… — Как минимум, он не вернется оттуда нормальным… Один вернувшийся ненормальный уже расхаживает по клубу с руками в карманах брюк. Как минимум, где бы сейчас не был Дин, ему не нужна информация про Ад. Про возможное решение проблемы. Кто такая Тринити, чтобы забирать чужие проблемы в свои руки? Ну, это же проблемы Дина. Почему чужие? — … а как максимум, уже на пороге в пекло не будет собой. Звучит заманчиво, потому что Трин не знает, кем она была и есть сейчас. А Дин просыпается расстроенным после сна, в котором его переезжает грузовик, ведь реальность опять нужно жить. У Тринити преимущество, потому что она никто, и ее смерть не затронет ничьи сердца. У нее есть очередная возможность избавить человека от страданий, избавив и себя одновременно. Что больше хочется: помочь себе или Дину? Идеальный кандидат. Очередная причина лгать. — Ведь чтобы забрать чужую душу, надо освободить под нее место. Сэм не пойдет за своей душой, потому что она ему не нужна. Дин оставит их вдвоем у кукурузного поля, выжмет газ и прямиком на тот свет. Под AC/DC, конечно же. Тринити нужно всего лишь промолчать, чтобы избежать катастрофы. Желательно уехать, чтобы не попасться под мотельной лампой на допросе. Помимо рук трясутся и ноги. Просят использовать предоставленную возможность сбежать прямо сейчас, пока у Дина Винчестера не загудела тревога в ушах. Тоже ведь… не дурак. Не вчера начал охотиться. И не вчера знает крысиную натуру Тринити, как сильно бы о ней не заботился. Его маленькая крыса, но все же крыса. Вспышка красная. Цвет, который кричит «стоп», ее цвет. — Спасибо, — бросает фразу, Ричарда и свою жизнь. Подскакивает с дивана, чтобы за считанные секунды прыгнуть рыбкой в море, но ее запястье ловят в кольцо холодные пальцы. Не в перчатке… Именно кожа к коже, соприкосновение с плотью, как объяснял Бобби. Будь осторожна с фокусником Ричардом, он ведь может и снять свои белые перчатки фокусника, потому что для фокуса они лишние. Два пальца на коже, три на повязке. Электричество по венам не разбегается; никакая молния не ударяет в них сквозь крышу (но ударяет на улице, в крышу); объективно ничего не происходит. Они выглядят как пара, которая поссорилась в клубе (как все пары). Мужчина останавливает девушку, потому что хочет договорить… Его пальцы обожгли кожу, как раскаленный металл клейма. Не больно. Не страшно. Просто навсегда. Помимо единения рук, их связывают взгляды. Трин: «ну, что там?» Рики: Его глаза намеренно ничего не выражают, как отчаянно бы Тринити не копалась в них. Держит запястье минуту, прежде чем его рука аккуратно, любя соскальзывает вниз. Она не хотела контакта с его кожей, но когда он отпускает, ее руке резко чего-то не хватает. Как будто защитный слой отвалился. Все, что она знает про души — от Бобби. Ричард сошел с ума, когда увидел, что душа Лары светилась. Свет намекает на дорогу в один конец. — Светится? — нагло, как же нагло. Нечаянно признается в сокровенном. Ричард, который меняется в лице — тоже. Его пронзительный взгляд на несколько миль выдает. Ее сочувствующий и понимающий — тоже. За годы самобичевания он не вырастил жестокость, а только призрачное равнодушие. Маска в трещинах. Загорелая кожа — краска. Белый костюм ненавидит. Видеть чужие души — проклятие. Ей приходится сесть обратно, ведь… у него правда о ее душе. — Ты интересная душа, Тринити, — выдыхает с легкой улыбкой на губах (остатки маски). — А возможно я просто долго не работал, — жмет плечами, смеется в ее сторону, будто происходящее — ебучий стенд-ап концерт. Глаза Трин не выражают ничего, кроме безнадежного ожидания. — Нет, не светится, — прерывает ее муки, хотя этот ли ответ хотелось услышать… — Но у тебя и без хирургического вмешательства в глазах читается мечта заглянуть на досуге к чертям. Это не самоубийство, — сужает один глаз и морщится, будто они обсуждают переоцененные блюда в местном ресторане. Заветное слово произносит, как любое другое, не задевая окровавленное сердце. — У тебя душа в черных пятнах, а на душу они действуют как маленькие черные дыры, — показывает размеры воздухе, большим и указательным пальцами. Похоже на длину обычной сигареты. — Расширяются, впитывая все хорошее и плохое, если не остановишься. — В смысле… — алкоголь ощущается только в головокружении, — в смысле «не остановишься»? — Если не остановишь убийства. Ребра вдавливаются в легкие, не позволяя сделать следующий глоток воздуха. Паника хватает ее за горло. Она раскрыта. Ричард фыркает, когда замечает начало спектакля. — Давай пропустим этап, где ты все отрицаешь, а я все объясняю, — поднимает ладонь, чтобы остановить намечающуюся драму, прерывистые вздохи и неправдоподобную ложь. Вторая рука уже крутит стакан с виски: то ли хочет выпить, то ли прислонить ко лбу. Ладно, пропускаем. И пару вздохов, все-таки тоже. Его невозмутимые обсуждения на запретные темы успокаивают. Действуют, как виски или снотворное, потому что Тринити вскрывают всю разом и без анестезии, а она готова лежать дальше. Он выворачивает ее наизнанку, как карман вора, бесцеремонно. И самое страшное то, что ей… нравилось. Наконец-то кто-то увидел эти украденные, окровавленные монеты, которые она годами таскает с собой. — Знаешь, что мир несправедлив? Что подлецы-убийцы живут, а хорошие люди умирают? — о, она это хорошо знает, она сама себе доказательство. — Все просто: у бессовестных подлецов нет совести, они не винят себя, а зло к таким не тянется. Оно, как правило, тянется к хорошим, которые не могут спать от кошмаров, в которых они воспроизводят все неверные решения, — читает ее жизнь, но на самом деле, ее жизнь не особенная. — Неверные по их мнению, заметь, — поднимает указательный палец, и допивает опять виски. — Закон несправедлив, но последователен. Черные дыры разъедают не за грехи, а за вину, которую ты чувствуешь по любым причинам. Вина, наверно, не то слово… ты вымещаешь свою обиду на мир. Не знаю, что мир сделал, но желание убивать он точно усилил, да? Ей остается только слушать, не моргая. Похоже на разговоры на кухне на рассвете, потому что ей хочется спать, пить, есть и продолжать разговор одновременно. А еще она не заметила, как практически улеглась безжизненной куклой на диван, криво склонив голову к плечу. Под розовым париком виднеются ее черные… Почему цвета перед глазами размыты дождем? Крыша в клубе вряд ли протекает, а вот ее — да. — Убийства не помогут. Ты это уже знаешь. Знаешь, что поможет? Прощение самой себя. Очищение. Не можешь простить сама, значит поверь в Бога, он простит вместо тебя. Не простит Бог, значит делай добрые дела. Помогает отчиститься, отряхнуться от идиотских решений. Поэтому ей так хочется ухватиться за недостающую душу Сэма? Или это очередное идиотское решение, в котором необходимо испачкаться? — И когда я говорю «доброе дело», я не имею ввиду использовать себя, как сосуд, для вызволения чьей-то души из Ада. Да блин. Не отбирайте игрушку у ребенка. — Так вы этим занимаетесь в клубе? — морщит нос и двигает голову. Глаза полузакрыты, будто она только что проснулась. — Очищаетесь что-ли? — раз уж тема дочери почти раскрыта и известна, а виски не позволяет ей держать язык за зубами… Ричард падает на диван так же безжизненно, как и Тринити. Они лежат в одинаковых позах, будто их обоих обработали дементоры за пределами Хогвартса. Руки, не принадлежащие им конечности, валяются рядом. Если не присматриваться к столу, можно подумать, что они только что вынюхали полоску белого. Когда они успели стать товарищами по несчастью… — Я не очищаюсь, потому что не заслуживаю очищения. Если бы ты могла смотреть, ты бы увидела вместо моей души уголь. Я проклят смотреть на нее каждую секунду, — улыбается и смеется одновременно, потому что эмоции лишь сменяемые, ничего не значащие маски. — Уже ничего со мной не сделаешь, только испачкаешься… А сюда приходят несчастные люди, и я люблю поговорить. О, бля, я так несчастна, думает и смеется про себя… Нет, случайно вслух, как пациент на свободе. Клуб был как новогодняя гирлянда — мишура, огни, блеск, но если потянуть за провод, все гаснет, и остается он, Ричард. Одиноко танцующий с тенью своего прошлого «Я». — Но вы же не смотрите их души, — логически ведет беседу. — Потому что я болезненно люблю помогать. А люди не любят слушать полезные советы. Его рука тянется за стаканом, заставляя на секунду отлепиться от дивана и опрокинуться обратно. Пьет еще, потому что его болезненная помощь уже однажды угробила Лару. Ей понятно. Ей жаль. Если она выпьет еще, она будет безудержно смеяться над проклятыми жизнями. — Вина разъедает, как кислота. Ты пьешь ее каждый день, морщишься и не замечаешь, пока однажды не сожжешь внутренности. Я, вот, пил и не заметил, — улыбается уже немного медлительно, немного пьяный, показывая ей стакан. Она видит только боковым зрением, не поворачивая головы, — но мне уже почти пятьдесят. Мне нечего трястись за свой уголек, — хлопает себя по груди, пока говорит, тем самым прерывисто и глухо договаривая предложение, — а твоя пока целая, — указывает в центральную точку на ее груди, но не касается, — и это самое ценное, что ты можешь потерять, — пьяный, потерянный взгляд добивает. — Я всегда работал за деньги, Тринити, но хочешь бесплатный совет, который ты не послушаешь? Брось то, во что ты сейчас влезла. Тебе это не поможет. Поживи нормальной жизнью. — Я уже пробовала, Ричард, и меня опять… — тяжело вздыхает, потому что кислорода договорить не хватает, — меня опять втянули… — не хватает сил добавить «во что». Если Стэнфорд можно назвать нормальной жизнью. Даже в коридорах она нашла способы самостоятельно вернуться к насилию и забыть, кто на самом деле виновник. Ричард просит не винить себя, чтобы не угробить, но как? Разве не правильно искать виноватого в себе, а не вокруг? Разве это не признак здоровой психики? Видимо нет, раз и ее душа догорает. — И что?! — искренне возмущается Ричард, когда опустошает бутылку над обоими стаканами. — Ты попробовала и умерла? У тебя нет других попыток? — аж злится на подростковый негативный настрой. — Пытайся, пока не получится. Ричард прав. Советы люди не слушают, особенно если они полезные. Тринити ничем не лучше. — И развейся, — покачивается и крутит рукой в воздухе, чтобы она обратила внимание на просторы элитного клуба, — сегодня суббота. А по субботам мы что? — поднимается со скрипом кожаного дивана, и заодно отдирает от спинки Тринити за плечо. — Правильно, не ищем никакие души в преисподней. Ну ладно, ну… может завтра поищет? В воскресенье. Символично будет. С глухим шлепком Ричард поднимается. Разминает шею и плечи, словно восстанавливал утерянную броню. Натянуто улыбается вдаль, будто в зеркало, проверяя, на месте ли веселое выражение. Глаза снова начинают сверкать тайнами, которые он никому не раскроет. — И не звони мне больше, — бросает все еще сидящему телу, — я еще хочу жить. Они расставались, как попутчики в ночном поезде. Ричард сходит на ближайшей, Тринити надо на конечную. Случайное обстоятельство, но… они навсегда запомнят темноту за окном, в которой не было одиноко. Честно говоря, будь Тринити в состоянии прокручивать случившееся наяву кино — она бы задумалась: где же он настоящий? И если настоящим он быть не хочет, может не надо заставлять? Но она не думает. Взгляд упирается в недопитый виски на дне стакана. Принцип нарушен. Алкоголь на индивидуального человека влияет по-разному: кто-то хохочет покажи ему мизинец, кто-то ловит стрелу Купидона, кто-то отплясывает под песни, которые при дневном свете он не переносит, а кто-то утопает в экзистенциальном кризисе. И это худший исход, потому что именно от этого состояния и сбегают. Нечестно. Ей некуда бежать. Даже у мамы получилось сбежать из реальности, раз ее схватила шизофрения. А Тринити что, сидеть и покачиваться? Хотя бы руки не трясутся и сердце из груди не вылетает. Даже умных мыслей нет, слава Богу. Вспоминает только Ричарда, который меняет маски, как перчатки (буквально), лишь бы не позволить себе взгрустнуть на минуту. Хорошие у него методы… Трин попробует. Запрокидывает стакан, чтобы проглотить остатки виски. Очередной стакан не берет, лишь приятно щекочет горло. Девчачьи бредни сливаются с музыкой; остается лишь вскидывать брови и улыбаться, каждый раз когда барменша напротив начинает чересчур активно жестикулировать или облокачиваться на стойку. Такое уж впечатление производит загадочный Дин, который мало говорит и много слушает. Работающая схема на все времена, чтобы затащить девчонку в постель. Но молодые его тригерят. А эта тоже молодая, лет двадцать три-четыре. Даже этот возраст заставляет его отключиться от разговора, понимаете? Даже за незнакомку в развратном месте работы начинает волноваться, и… противно намекать на встречу после окончания смены. Причину пока не придумал, но он думает, ок? Оборачивается на секунду через плечо, чтобы оценить обстановку за столом номер три, но из-за скопления голов людей ничего не видно. Толпа качается в разные стороны, но очередная белая вспышка заставляет его поморщиться и вернуться к барменше. Бейджик висит на ней уже час, а он постоянно опускает туда взгляд, чтобы вспомнить «Эйми». — Послушай, Эмма… — Эйми. Невероятно, блять, он же только что посмотрел на бейджик. Как будто посмотрел на часы, чтобы узнать сколько время, а когда поднял взгляд, понял, что вообще не думал ни про часы, ни про время. Еще одна ошибка в имени заставляет Эмму закатить глаза, взять свою бутылку пива и наконец-то вернуться к работе. Бедная. Допустим, Дин расстроился, что снова упускает ночное развлечение. Сочный бургер, который он хотел по пути в Чикаго, вызывает рвотные порывы. Девушка напротив, намывающая бокалы — ему неинтересна. Раньше получалось себя обманывать и ловить кайф, а сейчас? — Повтори, — подсаживается гость, покрутив палец вокруг бутылки Дина. Барменша еще раз закатывает глаза, потому что ей придется обслуживать его компанию. Работать. Бу-э. Голос известен. — Ну что, нашел магический шар? — спрашивает Дин про обыск кабинета директора, не поворачивая головы. — Лучше, — радостно и быстро отвечает Сэм, когда тянется рукой во внутренний карман пиджака. Боковое зрение регистрирует движение, и Дину приходится покоситься в сторону брата. Сначала без особого энтузиазма, бутылку наклоняет к губам, а пока пьет и смотрит… брови сводятся к носу. — Вряд ли такое продается в книжных. «Души» Блин, ну хоть бы косвенно намекнули, о чем книга… И нет, звучит не как укороченная версия Гоголя. Максимум, что-то из Древней Греции, Платон или кто-то там еще… Сэм наверняка уже знает, кто автор книжки. Надеется, он не просканировал лазерами четыреста страниц за час, а то Дин бы перекрестился. Сэм держит книгу в руке гордо, как отрубленную голову после охоты. Книга древняя. Молчаливая, прям, как голова. Глаза на обложке смотрят на Дина и спрашивают: «Ты действительно хочешь это знать? — И кто автор? — недоверчиво осматривает темно-зеленый, ветхий, порванный переплет. Будто не сшили из дерева, а буквально вырвали книжку из ствола дуба. — А автора нет, — швыряется ответами, выдерживая тяжелый зрительный контактом, как будто реально выучил наизусть каждый абзац, а к Дину пришел лишь по-дружески поделиться. Страшно представить, сколько книге лет. Страшно представить, зачем Сэму давать брату полезную информацию, если информация действительно полезная. Дин не придавал значения тому, что Сэм без заминок поддается управлению, но теперь, когда он в руках держит книгу, за которую, если потребуется, он закроет Сэма в круглой, бетонной комнате… Очевидно, Сэм не читал. Просто нашел. Не верит заранее ни книге, ни Ричарду. Сукин сын. Телом крутится в сторону Сэма на стуле-юле, не подавая виду. — Я так понимаю, короткого пересказа в интернете не… — запрокидывает голову и подносит бутылку, чтобы сделать глоток, но пиво так и остается в подвешенном состоянии. Позиция, в которой он оказался, открыла угол обзора на второй этаж. Взгляд по инерции цепляется за половину светящейся лестницы, белые перила, вип зону на втором этаже… Допить не суждено, — это что, Трин? Отодвигает бутылку в наклоне от глаз, чтобы улучшить обзор и прищуриться. Ни о чем не подозревающий Сэм делает глоток своего нового пива, и только по замершей фигуре слева понимает, что надо оглянуться. Оглядывается. Несколько незнакомых парней и девчонок липли к Тринити, и эта чрезмерная тактильность была взаимной. Развязно облокачиваются на перила, в руках бутылки, рты не затыкаются. Пальцы обеих ее рук впиваются в перила, пока она сама то поднимается на носочки, то тянется назад, и как и все — заразительно смеется. С кем-то. Ужас. Чья-то рука на ее плечах, а она как будто не чувствует касаний, пока разговаривает с другими. С кем-то. Ужас. Пиджак на месте, розовый парик на месте, соответственно — настоящей Тринити здесь нет. — Ее взяли? — судит Сэм по розовому парику, который еще не видел. Но кого он спрашивает, если недопитая бутылка пива осталась брошенной на барной стойке? Кого он спрашивает, если на секунду его обдуло порывом ветра. Руки расталкивают препятствия по пути на второй этаж, как длинные ветки в лесу. Ломает каждую. Ни про одну не вспомнит. Минус один, два, три, как будто люди на первом этаже виноваты в нахождении Тринити на втором. Дин, конечно, не знает, кто виноват, но теории о том, что Тринити добровольно напилась до счастливого выражения лица — суждено остаться теорией. Ступеньки перепрыгивает через одну. Тела, расставленные на лестнице, обходит змейкой. Впереди — стена из сигаретного (и не только) дыма. Он попадает в заоблачное, вонючее пространство. Если однажды Дина все-таки пустят в рай, то только в такой, где он задохнется в сигаретном дыму, потому что его ангелам-хранителям приходится нелегко. Перила, место преступления, пустеют. Столы обставлены кальянами, а белые диваны усеяны школьниками, да, именно школьниками: первое впечатление Дина не подводит. Слишком широко и пафосно разведены ноги у парней, и слишком яркая, дешевая помада на губах девушек. Футболка, джинсы и цепь на груди? Умоляю. Да им точно нет восемнадцати. — Как насчет того, чтобы я прямо сейчас позвонил вашим родителям? — какие родители, и откуда у него номера… Залетает на их диванную вечеринку как разъяренный отец. Не все слышат Дина под толщей музыки, и не все способны к этому часу слышать (вообще — соображать). Те, кто слышат, замолкают и разводят руками. — Да кто ты такой? — усмехается одна из белых футболок с цепью на шее. Если присмотреться, то между ним и еще одной малолеткой — сидит, проглоченная диваном, нужная ему малолетка, как бы странно это не звучало. Можно сказать, что угодно. Можно даже Сэма со значком ФБР сюда позвать, и пусть пугает их тюрьмой для несовершеннолетних за… за что-нибудь… за китайскую версию найков на ногах. А зачем значок ФБР? Дин чуть ли не восклицает «О!», когда вспоминает про свой фальшивый документ в заднем кармане. — Томас… — показывает удостоверение, но возвращает к себе на секунду, — Томас Кларк, основная жизнедеят… — тыкает удостоверение прям в лицо наглому парню с зализанными светлыми волосами. Тот разводит руками, щурится. Дин снова торопливо разворачивает удостоверение к себе, чтобы прочитать и запомнить звание, — основы безопасности жизнедеятельности. Ты даже название предмета не выучил? — Чел, у нас нет ОБЖ в колледже, — парень оставался единственным в адекватном состоянии, не утерявший способность поворачивать языком. — Я попрошу… мэра Чикаго пересмотреть вашу школьную программу, — оправдывается Дин, и одновременно поднимает Тринити за локти. Та подавалась и не задавала лишних вопросов. — Чел, мы из Милуоки. Ладно, битву со школьниками можно считать проигранной. Быстрее тащит Тринити за собой, не продолжая разговор ради принципиальности. Будь он здесь один, он бы придумал способ выдворить детей с фальшивыми айди из стриптиз-клуба, но ему для начала надо откачать вечно непьющую. Где-то в начале лестницы уже стоял Сэм, готовый помочь. Но чтобы помочь, ему наоборот надо встать подальше. В спину Трин врезаются белые перила, потому что Дин не намерен быть аккуратным и вежливым в абсурдной ситуации. Ноги стояли ровно, коленки косились, но голова оставалась непослушной, когда падала то на левое, то на правое плечо. Руки Дина фиксируют ее голову. Она бы не хотела, но у нее кружится голова. Маленькие молоточки (биты музыки) бьют по вискам. Она хотела бы сбежать, как планировала, а не позволять Дину снова помогать ей. Какие ей еще аргументы против их суперсемейки нужны? Бобби высказался, Ричард (к слову, не знающий лично ни Дина, ни Сэма) тоже высказался… Трин почти ушла, но виски за третьим столиком оказался сильнее. Надо было уходить на трезвую голову, посреди разговора, но когда вспышки стали ласкающим, белым морем, а люди на танцполе — укачивающими волнами, — она подумала, что хочет искупаться. Винчестеров не существует. И никогда и не было. И они самый жуткий кошмар из всех, что ей когда-либо снились. А если и были, то ушли, потому что полезной информации нет, а Тринити, как обычный, отдельный человек, не нужна. Так легче дышится. В воздухе, в котором отсутствует кислород, запахло свободой, но нет. Сзади перила, спереди Дин, чуть левее Сэм. Кошмар не заканчивается. Его руки держат ее голову, пытаясь выпрямить и настроить зрительный контакт (барахлит, сломалась), но ее голова, как неваляшка, а глаза — непослушные шарики. Пальцы путаются и в настоящих, черных волосах, а покрываются розовыми, искусственными. Как бы он ни укреплял хватку, ни крутил антенну, чтобы поймать сигнал — ее взгляд катается из угла в угол. Нарочно или нет — оценить сложно. Вряд ли бы Тринити занималась подобным ребячеством. — Я понял, почему тебе нельзя пить, — комментирует то ли для себя, то ли для нее. Но ее реакция моментальная, пусть и в замедленной съемке. Снова он умничает, командует, спасает, хотя Трин решила убежать. Блевотная забота будит ее из комы, и она поднимает руки, чтобы схватить запястья Дина. — Да кто ты такой, чтобы… — бубнит почти с закрытым ртом, извиваясь змеей в его руках. Дин держится в нескольких минутах от пощечины и ледяной воды из-под крана. Столько сил ушло, чтобы начать возмущаться, а вот довести дело до конца не получилось. Восстанавливает зрительный контакт с уставшими, но невозмутимыми глазами Дина. Еще одно осознание, или еще одно пробуждение… — а вообще, — голос смягчается, чувствуя приближающуюся улыбку на губах. Дин начинает ослаблять хватку, — хорошо, что ты мне снишься, — блять, закатывает глаза и удрученно выдыхает, продолжая крепко держать голову. Конечно, за нее говорит алкоголь, а не вторая попытка нормальной жизни. Несмотря на удержание головы, Трин умудряется повернуться на сантиметр в сторону лестницы. Щеки морщатся под давлением больших пальцев. Знакомый подонок в костюме попадается на глаза. — А это… — рассматривает главного героя своего кошмара с ног до головы, — …не хорошо. — Трин, ты не спишь, окей? — трясет ее голову, и кричит Дин. Ее шокированный происходящим взгляд возвращается. — Чикаго, клуб, Рики Мартин, Рики-Ричард, или кто он там… В глазах рождается осознание; он наблюдает за каждым ростком. Взгляд начинает внимательно бегать, ощупывать лицо Дина, складывать воспоминания по кусочкам, так, как это делает обычная Тринити. Ладно, обычная делает так исподтишка. Сквозь литры алкоголя пробиваются яркие впечатления. Укалывают молниями по очереди: Сэм, Сэм, Сэм, белый костюм на черном диване и… Дин, который курит, смеется над ее реакцией, а потом испаряется по щелчку фокусника. Ладони на лице ощущаются теплыми. Реальными. Хватка у него крепкая. Ванна из виски в желудке еще крепче. Поединок достойный. Трин смотрит на Дина, будто он восстал из мертвых минуту назад. — Господи, Дин, — произносит слова разумно, но на вздохе, ведь ей дико не хватает кислорода на задымленном втором этаже. Ладони кладет теперь на его щеки, переворачивая роли, — не кури больше. Он вновь закатывает глаза, но начинает послушно кивать. Свои руки опускает, бесполезно… — Да, больше не буду, — подыгрывает. Как будто самый накуренный и пьяный здесь Дин, а не… …Руки Тринити со щек соскальзывают на его плечи и сжимают их, по-отцовски (очень смешно), пока во взгляде читается «я так рада тебя снова видеть». Да, снова, спустя час. Дин продолжает играть роль выжившего солдата, смиренно улыбаясь и принимая приветствие. Кажется, она уже не помнит, что ее за шкирку отлепили от дивана. Вспышки слепят, но она не видит ничего, кроме собственной победы. Победа ее в любом случае, потому что Трин не вспоминает тему душ. А Дин, в свою очередь, не поделится книжкой с Трин, чтобы не заражать никого самоубийственным настроем. Опоздал. Лет так на шесть. Вряд ли бы ему было смешно, если бы он знал правду. Вряд ли бы он бы действительно вернулся из Ада, как ни в чем не бывало. Вряд ли бы она сказала ему «Эй, не делай так больше…», а слезы бы стекали по его улыбке, потому что теперь все в порядке. Трин знает, что путевка в один конец. Поэтому круг кандидатов сужается до одного.