После дождя

Would it be enough if I could never give you peace?

                     Математика первого класса: сколько вариантов дорог есть на перекрестке? Четыре умноженное на двух Винчестеров равно нулю при любых обстоятельствах. Ну, ладно, больше смахивает на высшую математику… Когда все дороги ведут в Ад, смахивает на сюжеты Достоевского, метафорическое состояние души, бла-бла-бла, но ведь речь сейчас идет про настоящий Ад. Сесть в Импалу — означает наматывать круги вокруг решения проблемы. Утомляющее развлечение. Побежать по чикагской трассе, пока не поймает попутку? Да, но тогда какой лопатой копать могильную землю и кто будет держать фонарь? У Трин нет охотничьего стажа. У Винчестеров хотя бы есть оружие и пара книжек, но взамен надо иметь дело с Винчестерами… Найти другую проинформированную сторону, ангела Кастиэля, который точно слышал о путях в потусторонний мир? Найти, ага, как будто он потерянный, упавший за диван пульт от телевизора (скорее потерянная мантия-невидимка). В любом случае — использовать свою и так дырявую душу, как пушечное мясо, хотя Ричард, эксперт по дырявым душам, настоятельно рекомендовал попробовать вернуться в Стэнфорд… Вернуться, ага, как будто она смиренно сядет за парту и притворится, что видит перед доской миссис Уилсон, а не Вьетнам. А если начать считать все блевотно-вежливые «ты в порядке?» от каждого знакомого в коридоре, святая Богородица… дай сил не повторить расстрел на футбольном поле. Ну, в общем, сами видите, куда ведут дороги. А главное, что из четырех зол придется выбрать наибольшее зло. На фоне калифорнийских пальм и солнечных стен Стэнфорда — она будет смотреться черной кляксой на картине; на фоне Сэма Винчестера, ее черные краски — всего лишь отражение. Есть легкое подозрение, что если Тринити выйдет из-под крыльца, то вода с неба зальется в ее вскрытую черепушку, как в пустое ведро. А с другой стороны, на кой ей сдалась голова, если мысли прочитаны? Даже не мысли, а… суть. Дождь не пощадит. Как будто сукин сын когда-нибудь щадил. Два охранника, смиренно стоящих по обе стороны Тринити, выглядели как ее личные телохранители. Ухохочешься. Ага, конечно, да если она потеряет сознание и упадет к чьим-нибудь ногам, эта нога просто пнет надоедливый, мокрый пакет от себя подальше. Терять сознание не планировала, просто не готова переступать границы водяной стены. Стояла, с каменным выражением притворялась третьим охранником (ухохочешься) и не делала шаг. Винчестеры все еще внутри. Кажется, Дин посеял ключ от Импалы, или они заказывали еду на дорогу; что-то связанно с дорогой и Импалой, а алкоголь добавил Тринити легкие симптомы аутизма, потому что правильно сформулированные предложения вскручивались в мозговом блендере. Но самое важное осталось: дорога, Импала, ехать. Ничего нового, и в этом проблема. Ни одно из предложенных слов ее не устраивает. Крутим барабан, давайте еще букв… Слова только ускоряют сердцебиение. Только заставляют сорваться и побежать, лишь бы не в Импалу, не на дорогу, и не уехать. Голова или… грудная клетка субъективно открыты. Укутаться в пиджак так и не помогло. Еще один стакан чего-нибудь алкогольного заставил бы ее вытряхнуть содержимое желудка прямо на крыльце, но состояние подвешенное. Головокружение, усталость, потопленные мысли, которые нет сил больше топить, всплывают на поверхность… На светящийся экран падают капли с козырька и текут по списку имен. Приходится сделать шаг назад, ближе к угрюмо дышащему охраннику. Никто друг для друга не представляет угрозы. Они остаются молчаливыми незнакомцами. А в списке имен разные люди. В основном неизвестные. Возможно, если пролистать пропущенные до самого низа, можно найти и Дженну, и парочку преподавателей (особенно физрука, потому что Трин его лучшая бегунья), но хоть месяц назад, хоть несколько дней назад — имя Энди можно встретить только в воспоминаниях. Она гордо продолжает выполнять просьбу Тринити: забывает о ней, но… Тринити не давала такого обещания себе. Ее гордость не позволяет привязываться, чтобы случайно не угробить, поэтому и забывать некого. Так было. Так есть. Дрожащий палец застывает над именем Энди на экране. Никакой гордости нет, только удушающий страх испортить кому-то жизнь. Но ведь она никогда не пила, а что мы делаем пьяными? Звоним бывшим. Подругам. Может быть ей просто хочется убедиться, что не вся дорога в прошлую жизнь усеяна трупами, и что черных дыр на душе не так уж и много, как наплел Ричард… обманывать себя получается до первого тремора рук, а вот позвонить живому человеку — достойное самолечение. Гудки раздражают с первых секунд. Ей кажется, что она звонит на выдуманный номер. Сама наугад набрала цифры или Энди дала ей когда-то ненастоящий, лишь бы этот навязчивый котенок перестал тереться об ноги… что ж, вы знаете кошек. Гордо убегут на несколько недель, а потом возвращаются голодными. В горле бушует все: страх, отвращение, отрыжка; страх за себя, за нее, за охранников; пьяное вторжение в жизнь человека, который покорно исполняет твой приказ вызывает только отвращение… голод и виски так же вызывают отвращение. И физический дискомфорт. Гудки останавливаются. Сердце заодно. И следует ебанное молчание… Тринити ждала воодушевленного «Тринити», но слышит только попытки не дышать. Калифорния, приоткрытая дверь в коридор, волосы закручены в полотенце, яркий свет люстры… Каждая боится начать диалог первой по своим причинам: Тринити думает, что связи с нормальной жизнью у нее никогда не было, а Энди… ее дыхание в трубку начинает учащаться, хотя по началу она сдерживалась. — Тринити… — все-таки выдыхает она, но вовсе не воодушевленно и не с дрожаще-писклявой интонацией, которая заражала ее голос в моменты радостных событий. У Тринити лоб не расслабляется. Голос в трубке готов пробежать по воздушному проводу и задушить собеседника, — я обещала себе, если ты окажешься живой… — продолжает говорить низким тоном, сквозь зубы, — я убью тебя. Но как же уморительно звучит красотка Стэнфорда, Энди Фуллер, которая обожает розовый, носит сумку Прада (учебники туда не помещаются), бегает на физре так, лишь бы не вспотел макияж; и которая с визгами выскакивает из кинотеатра, когда фильм ужасов действительно страшный. Видимо, она действительно серьезно настроила свою злость… а может, легкое опьянение не позволяет Тринити сдержать свои эмоции. Она смеется. Несвойственные вещи происходят одновременно. — Прости меня, Энди, — она вовсе не извиняется, а заполняет смех якобы нужными словами. Поэтому звучит вдвойне унизительно. — Почему ты смеешься? — где-то там, в городке Стэнфорд, Калифорния, дверь в комнату белых и розовых цветов (конечно) плотно закрыта, рука Энди крепко прижимает телефон к уху. Настороженные нотки в голосе побеждают злость. — Ну, потому что ты злишься, хотя на самом деле, ты не умеешь злиться, — смех уже почти заканчивается, голос Трин потрескивается, как опустошенная бутылка, она вытряхивает остатки мелочи из кармана… Выпаливает правду так, как будто это не сложно. Пьяный язык немного юлит, но слова побеждают. Как будто обычно не надо напрягать кулаки и внутренние органы, чтобы сказать то, что на уме. Умные мысли бултыхаются в алкоголе, как в болоте, и Трин слишком пьяна, чтобы их вылавливать, поэтому… с губ слетает то, что на поверхности. Самое время добавить к настороженному голосу по ту сторону и сдвинутые брови, но Энди не станет расспрашивать про состояние Трин прямо сейчас, в данную секунду. Они не вместе, у них нет времени. Может есть, но откуда Энди знать? Даже Трин не знает, когда замахнется и бросит телефон в дальний угол парковки. Злобные нотки в голосе побеждают настороженность. Борьба обиды и любви по отношению к близкому человеку всегда невыносима. — Ты хоть знаешь, через что я прошла в Стэнфорде за этот месяц? — поучительные, торопливые слова вылетают в стиле Энди… медленно и вдумчиво разговаривать не к ней. Она точно не пьяная. — Полтора месяца? — пусть Энди не волнуется о том, что потеряла ощущение времени… спросите сейчас Трин, сколько на часах время, она ответит «четверг», а сегодня вообще воскресенье. — Сколько раз я звонила тебе? — звонила?.. — Сколько раз журналисты караулили меня на пороге? — информация попадает в Тринити дротиками, но ей до сих пор не ясно, за что в нее целятся. — Все до сих пор думают, что я прикрываю тебя! — она обижается за повышенное внимание, или все-таки за неотвеченные звонки?.. — даже заявление о пропаже Тринити Паркер не помогло, — где-то, кто-то в Калифорнии досадно хлопает ладонью по коленке. Перечислила претензии, которые с желчью копила полтора месяца. Наконец-то высказала подруге в трубку, как же плохо ей живется в реальном мире, с друзьями-ровесниками, в универские будни… Ей не дает спать лишь одно нерешенное дело (других нет), и вот оно, звонит, видите ли. И смеется. Если Энди узнает, что Трин напилась в клубе… — Энди… — половину прослушала. Только уловила недовольную и громкую интонацию, из-за которой приходилось отдалять телефон от уха. Виски у Трин уже начинают покалывать. Второй рукой натирает лоб. Прервать словесный расстрел не получается: — И после всего, что случилось, ты звонишь мне и не бросаешься в слезах рассказывать правду, а… пытаешься не заржать? Новый смешок резко сглатывает. Блин, то, как она неиронично закатывает истерику, заставляет Тринити снова улыбаться и съедать уголки губ. Не смеяться. Энди искренне волнуется и топает ножкой, хотя Трин и не надеялась, что та вообще возьмет трубку. А тут такой поток накопленного сознания и рефлексии… ей есть дело. Будь Тринити не пьяной, она бы разозлилась за неисполненное обещание «забыть». Да что уж там. Она бы брезгливо выбросила телефон. Но блин… когда еще такое будет? Уголки губ остаются неуместно для разговора приподнятыми. Будто каждый слышит то, что хочет. Энди, вообще-то, шумно дышит и на грани срыва ждет объяснений, а Трин ностальгично улыбается в небо… Хорошо, что звонок без видео. Все пули-вопросы пролетели насквозь, в уже давно образованные, засохшие дыры… — Как мама? — еще более неуместно, но Трин интересно пересмотреть старый фильм. Дыхание от такой беспринципной наглости на той стороне звонка вновь застывает. Один Бог знает, сколько усилий Энди прилагает, чтобы не начать орать «ну и сука» в трубку. Они не вместе, у них нет времени. Может есть, но откуда Энди знать? Даже Трин не знает, почему хочет всю ночь слушать рассказы Энди про маму или новый сериал, который никто из подруг не оценил. Времени ссориться нет, а говорить друг с другом хочется. Перед ответом следует тяжелый вздох. Слишком громкий, но пальцы уже срослись с телефоном, а телефон с ухом. — Хорошо, — силы ответить адекватно найдены. Калифорния, Энди на кровати, полотенце на полу, свет в розовой комнате выключен. — Ее повысили до зам главного врача. Теперь жалуется на кучу бумажек. Теплая усмешка режет лезвием щеки. Она ненастоящая, и слова сквозь нее — не от Тринити. Бубнит что-то вроде замечательно или передавай Мэри привет… Ее реакция чрезмерна, будто бы Трин в трубку говорят: «я люблю тебя». Хотя, когда с тобой делятся приятными новостями, это ли не любовь? Пока Тринити не в состоянии понимать, она чувствует. Голос живого, знакомого человека говорит о том, что жизнь течет дальше. — А у тебя в Стэнфорде? — пока есть время и заряд на телефоне — торопится. Улыбка-то остается, но взгляд панически скачет по горизонту, лишь бы заглянуть Энди в квартиру и убедиться, что она в порядке. Калифорния, мокрые волосы на плечах, подбородок на прижатых к груди коленях… Обыденный разговор спустя месяц молчания требует усилий с обеих сторон. Паузы и подготовительные вздохи неизбежны. — Ну ты знаешь, — Трин знает, Трин лишь хочет убедиться, что ничего не изменилось, — пытаюсь набегать хотя бы на тройку у физрука, — конечно, усмехается. Чертов физрук! Тринити обожала бегать, а Энди не могла осилить даже минимум в три минуты за круг. Все еще не может! Ну и веселье… Почему-то вода стекает по лицу Трин. — Трин, пожалуйста, — подыгрывать шизофрении не получается, имитация спокойной, нарративной интонации обрывается детской и неуверенной… Скрипит ногтями по стеклу. — Что происходит? Это должен быть чуть ли не первый вопрос, но будь он в самом начале разговора, Энди бы проорала его в микрофон, а сейчас… умоляет, пищит, сдается. Зачем звонить, если после звонка добавится новая порция вопросов? Да ну тебя, Энди, видела бы ты ее тупорылую, блаженную улыбку на лице минуту назад! Ты бы рассказала ей еще пару забавных историй из Стэнфорда, не связанных с отрубленной головой в душевых. Уголки рта падают, когда сигнал о происходящем поступает в мозг. Произошедшем. Она живет одной загадочной ночью, после которой новость о двух погибших разлетелась по всем штатам. А Трин совсем забыла, что когда-то встречалась с футболистом. Энди дрожит только от одной мысли про Мэтта, Оливера и его дружка на футбольном поле. Какое милое беспокойство. Трин не трясло даже тогда, когда она стекляшкой протыкала сонные артерии вампирам, лишь бы они отвлеклись на закупоривание фонтана. Энди так страшно слышать правду о Стэнфорде, но по правде говоря, Трин почти забыла. — Ты все равно не поверишь, — не пьяный смех, но попытка усмехнуться. И она даже не про футбольное поле, лол. Трин еще не знает, но она говорит фразами Винчестеров. Если бы она знала, она бы врезала себе пощечину. Но что сказать человеку, который действительно не поверит? Хотя если зачерпнуть глубже, то дело не в вере. Ни Винчестеры, ни теперь она, не хотят давать даже повода задуматься о существовании потустороннего. Коварные мысли отравляют душу, видели, слышали, проверили на себе. Спросите доктора наук в ночном клубе. Ей не тяжело вывалить правду, которую она душила в себе полтора месяца: — Я лучше не поверю тебе, чем буду считать убийцей. Получается, исход одинаковый, что так, что так, гребанные перекрестки… Пусть лучше мучается догадками, чтобы у Тринити оставалась надежда вернуться нормальным человеком. Врущим, да, но не убийцей. Либо сказать правду и надеяться, что она не поверит, обидится на детские шутки в такой серьезной ситуации, и первая прервет звонок. Воды, стекающей по лицу уж слишком много; Трин не успевает отмахиваться от нее, чтобы вдыхать кислород. Медлительные движения сменяют панически быстрые, ведь и вода невыносимо быстрая, пока тяжелая одежда тянет к асфальту, а в голове еще несколько демонических голосов повторяют «убийца, убийца, убийца»… — Не могу, Энди… — отмахивается от всего подряд с больно закрытыми глазами и сжимает переносицу, как будто это поможет дышать, — скажи, как Дженна? — хочет быстрее перекрыть воду, и услышать, как дела на берегу. — Сдала мою комнату? Бедной Энди в Калифорнии приходится вздохнуть в очередной раз, чтобы проглотить рвущиеся наружу матерные слова, но голос подруги начинает ускоряться. Сложно смириться, но Трин не издевается. Интонация скачет, как будто она пьяная или за ней погоня, думается в Калифорнии… Связь прерывается. Рассерженные небеса намекают, что время на исходе. Быстрее, блять, расскажи что-нибудь приятное. — Не, не сдала, — а тут еще надо подумать, хорошая ли это новость. На какие деньги жить художникам, если им случайно по наследству не достанется трехкомнатная квартира? — до сих пор рассказывает соседям, что ты была лучшей моделью. Какое гадство, да они что там, все поголовно договорились скучать? И будь Мэтт живой, он бы тоже скучал? Он бы проигрывал футбольные матчи, потому что не спал прошлой ночью? Все пропущенные были бы от него? В претензиях Энди бы был еще один пункт «Мэтт выел мне все мозги»? Как бы не сложиться пополам на улице. Трин готова блевать прямо себе под ноги, лишь бы не слышать подругу. То есть себя. Она уже не знает, откуда доносится голос Мэтта, на которого ей наплевать. — У нее даже вдохновение пропало на несколько дней, — ого, сравнимо с комой для Дженны. Вода уже становится частью затонувшего корабля. Трин не пытается барахтаться. — И мне приходилось часами сидеть на барном стуле, — Энди заменяла домашнюю модель для зарисовок Дженны… честно говоря, Трин бы сейчас вернулась, только чтобы Дженна схватила ее за локоть и швырнула в сторону барного стула… в руках уже кисточка или фотоаппарат, а на лице модели очередной шрам, который делает ее живой. Трин ненавидела барный стул и внимание к себе. Сколько нужно заплатить, чтобы вернуться? — Она верит, что ты вернешься. С учетом того, что Дженна немного аутистичный, отстраненный от мира человек, который потерял все контакты с родственниками… Появляется неистовое желание прострелить себе бошку. — Ты вернешься? Поэтому комната не сдана? Какое ребячество! И вот верь потом в Бога, или в кого вы там еще верите, потому что даже мелкие, бытовые веры не исполняют желания. А могла бы продолжить зарабатывать на аренде, Дженна, а не страдать по какой-то фотогеничной студентке! Ни к кому не привязывалась, а тут привязалась, и куда это тебя привело? Туда же, куда всех. Только бездетной Дженне за сорок, и игры в дочки-матери уж очень больно бьют под дых. Они все больные, отстраненные социофобы, никогда не принимали ее, необычную Тринити… а не наоборот. Шанс наоборот отрезвляет. Но ведь Трин должны были забыть, как фильм-одноразку. Как красивую статуэтку, на которую ты поглазел в магазине, и прошел мимо. Отдышка стирает любые намеки на дебильные улыбки. Мысли заняты тем, как бы не сблевать. Глаза просыпаются. Трин не заметила, как вот уже десять минут стоит не под козырьком, а в центре пустой парковки. Дождь хлыщет стеной, как… да никак. Тучи содрогаются, как будто в небе стреляет гигантский дробовик, а пули с эхом летят в другую планету. Черт знает этих ангелов и их методы.. В любом случае, ей тяжело вдыхать розовые волосы, черные волосы и воду. Рот открыт, чтобы дышать. Паническим жестом убирает волосы с лица, как будто они чужие. Впереди ничего не видно, потому что выбора нет. Сквозь непрерывное разбитие ледяной струи об асфальт — доносятся голоса. Она оборачивается через плечо и щурится, пока смахивает черно-розовую челку с глаз. Но приближающиеся голоса принадлежат Винчестерам. Холодная рука с телефоном дрожит. Может, просто вернись ко мне, Дженне и пойдем в универ? Ты вернешься? — Я перезвоню. Она не знает, перезвонит ли. Палец нажимает на значок красной трубки, но телефон опускается в карман пиджака не сразу. Взгляд прикован к двум фигурам, чьи очертания с каждым шагом становились четче. Они причина ее «перезвоню». Они причина того, что она никогда не перезвонит. Может и перезвонит в следующий запой, но Энди чувствительная, гордая, обидчивая. Следующего раза не будет. Трин хотела ее потерять, но теперь не хочет, и именно поэтому потеряет по-настоящему. Над головой Дина куртка, а Сэм использует пиджак вместо зонта. И только Тринити, ебанный главный герой, драматично стоит и не двигается. Вот бы титры, вот бы черный экран, чтобы не смотреть, что там дальше… Закрыть и открыть глаза не помогает. — Забыла, где машина? Идем. Обе руки Дина заняты, потому что придерживают временную крышу (куртку) над головой. Толкает Тринити плечом, чтобы включить сознание. Не забыла, а не увидела, потому что машина стояла в нескольких метрах. Долго подталкивать девчонку не пришлось. То, что увидели Винчестеры, не вызвало недоумения: они шли к машине, смотрели под ноги и наткнулись на Тринити, которая, очевидно, тоже шла по направлению к машине… Встала, потерялась, льет как из ведра, какая разница? Команда дружно прыгает в машину, чтобы лишние секунды спасли еще не до конца промокшие участки одежды. Никто не получил того, что хотел. Тринити хотела помочь, чем может, но информация, которая у нее есть, возвращает ее к началу — вранье, их любимое блюдо. Она узнала достаточно, чтобы ничего не сказать. Дин хотел поесть и, по возможности, познакомиться с кем-нибудь на ночь. Бургер съеден наполовину. Единственная барменша, с которой он завел приятный разговор… ну, он забыл ее имя. Сэм. Молчит, впитывает и не возникает. О, он точно получил то, что хотел. Его спокойное, нейтральное состояние не вызывает подозрений у брата. Он выиграл. Самое важное, что необходимо сохранить сухим — лежит у Сэма на коленях. Едкий взгляд с задних сидений успевает зацепить новый предмет. Старая книга. Они все-таки что-то сперли у Ричарда, и наверняка эта книжка подняла всем немного настроение. Но ведь книга у Сэма, какое еще настроение? Мысль в голове уже рисует потенциальную кражу книги, ну или хотя бы несанкционированное чтение. Она уже слышит потенциальный ответ на потенциальный вопрос «можно почитать?». Что-то вроде банального «нет», если Дина не окажется рядом, или «не забивай голову сверхъестественным», чтобы получить поддержку Дина. Его пальцы слишком расслабленно расстегивали пуговицы на рукаве, губы пару раз дергались в ухмылке на бубнеж Дина, книжка лежала на бедре в открытую, потому что взгляды Тринити его не беспокоят, книга его. Она заранее кипятит злость на его ответы. Да даже его невозмутимый затылок говорит о том, что она не получит книгу. Ботинки у них мокрые, с волос немного стекает… Белая рубашка Сэма мокрая на плечах. Дин оборачивается, чтобы посмотреть на мокрое все. Она промокла в несколько слоев. Потекшая тушь на щеках дополняет ее образ проститутки. Будто она плакала или ударилась лицом в грязь. Одежда и кожа мокрые до такой степени, что еще час под открытым небом не ухудшит ситуацию, да и вряд ли она почувствует воду в воде. Должна дрожать, потому что погода декабрьская, но Тринити трезвеет. Никаких настоящих чувств. Улыбки. Картошки фри. «Дин, не кури больше». Его взгляд не находит ее глаз, но ему достаточно заметить упертое отрицание физических реакций. Можно не спрашивать «холодно?». Ответ либо нет, либо ничего. Ее вид выбесил его за несколько секунд осмотра. — Заедем в магазин или сразу в мотель? Интонация настолько обыкновенная, словно Дин не приглашает ее прокатиться еще разок на «Винчестер-экспресс». Выбора не дает. Либо с нами, либо с нами. По глазам видно — он не осознает иллюзию выбора, которую предлагает. Просто терпеливо ждет, когда мадам соизволит ответить: мотель или магазин? Но он получает наглую усмешку, которая несвойственна Тринити… которая обнажает ее зубы. Дьявольская вспышка. Ужас. Его взгляд, вежливо ожидающий — напрягается. Что нужно делать, когда Тринити вдруг находит уморительным серьезный настрой Дина? Однажды со всей серьезностью доказывал Сэму, что детям не место в охоте, а теперь, сидит повернутый к задним сидениям и спрашивает: ну что, дети… по бургеру и спать в мотеле? Вряд ли он понимает, что уже не по колено в болоте, а покрытый мхом. Что он уже весь в зелени, в листьях. Когда Трин заканчивает усмехаться (Сэм, кстати, тоже обернулся на пару секунд, но решил не вмешиваться), она продолжает упрямо засматриваться в окно (в серое ничего). — Все равно, — отвечает с новым дополнением в виде сложенных рук на груди. Тело и голова по-прежнему повернуты в сторону двери. Вот она, настоящая Тринити, только интонация не знакомая. Слишком много уверенности. Ответ получен, можно сказать. Дин возвращает голову обратно, закатывает глаза для Сэма и поворачивает ключ зажигания. — Ох уж эти пьяные подростки, — комментирует себе под нос, но из-за рева мотора — задним рядам не слышно. Ох, если бы Дин только знал, почему ей все равно. Алкоголь сыграл свою роль, но не главную. У нее ебучее помутнение, ведь она услышала голос подруги и все такое. Приказ «забыть» прозвучал не ради Энди, а ради Тринити, которой не стоит никуда возвращаться. Перед глазами немного мутит, холод сквозь тряпочные кроссовки не чувствуется, но мысль ясна: универская жизнь ждет, а Ричард на своем горьком опыте желает остальным только лучшего. Ой, какой ты умный, Ричард, как будто и так непонятно, что если купаться в вампирско-демонском дерьме — от тебя начнет пахнуть… Перед ней проносится картина, которую она будет наблюдать каждый день, если не уедет: Импала пробивает водяные стены, границы между штатами, границы других миров… тихие разговоры Винчестеров (вместо радио) не прекращаются; и она — нужная, но причина нужности забыта. И так до смерти, а ее только и высматривай за углом. Шея Трин выворачивается каждый раз, когда они проезжают автобусные остановки. Взгляд бешенной, дикой кошки — остатки опьянения. Тяжело рассмотреть, но они уже давно не едут по главному проспекту, потому что светящиеся небоскребы не слепят, а светофоры закончились. На каждом доме напоминание — Корнелия-стрит. Тихая улочка усеянная фонарями. Около очередной автобусной остановки, один из таких фонарей позволяет рассмотреть одиноко ожидающих… что-то. Точно автобус. Капли лениво капают с козырька. Взгляд фиксирует местоположение остановки, и впервые за десятимитную поездку уверенно касается их затылков. Даже нет. Лобового. Потому что скорость снижается, парковочное место ждет их у дороги, рядом с вывеской «У Эрла». Эрл не стал заморачиваться, и сделал малюсенький мотель на два этажа в жилом районе. Остановка по прямой назад, как же, блять, удобно… Тормозят, не думают слишком долго, выходят одновременно, пока Трин медлит. Внимания получает по минимуму, потому что дождь выел всем мозги. Плохо думается. Сэм обматывает книгу в свой пиджак и бежит на крыльцо, позволяя волосам и плечам полностью промокнуть. Дин, уже не поднимая куртку над головой, идет в том же направлении. За ними должна шагать Тринити, из-за дождя не слышно, медленное постукивание по крышам и асфальту все равно напоминает ее сущность. Только когда Дин придерживает дверь для неизвестно кого, он оборачивается к Импале. Импала, с которой стекает вода. Из-за цвета — отдает призрачной эктоплазмой, ведь столько раз умирали… друг друга можно обманывать, но кусок металла помнит и трупный запах, и заправочные бургеры, и кожаные куртки. Дождь смывает маски, машина истекает эктоплазмой, они ебучие призраки. Сколько можно обманывать машину, что они возят не самоубийц, и что сами — не они? От вида одиноко стоящей машины у обочины моментально спирает дыхание. Где? Крутит головой в обе стороны дороги, позволяя двери захлопнуться. Просится мысль: дождь забрал ее. Где? Беги в чем сможешь, как только сможешь. Не обсуждай ничего с Дином. Он не даст тебе уехать. Ну, Бобби, как в воду (в лужи) глядел. Она бежит в красном платье, розовом парике, и оверсайз пиджаке. С Дином не обсуждала, но он все равно не даст уехать. Почему бы не уйти более незаметно? Пока все спят? Ну, как все… Кстати, позволит ли уйти Сэм, и если позволит, то не бросит ли в рюкзак датчик слежения? Но даже если обойти Сэма. Вдруг, Трин случайно уснет под теплым одеялом, которое бросит ей на кровать Дин? Вдруг он скажет «спокойной ночи», и в голову снова закрадется сопливая мысль, по типу мы нужны друг другу, я помогу… тьфу. Надо бежать холодной, мокрой и злющей. И Трин бы хотела признаться себе, Ричарду, Дину в особенности: «Я возвращаюсь домой, потому что хочу вернуться». Я не ищу портал в Ад, а местное расписание автобусов. Дин бы возмутился, конечно, но в меньшей степени. Посочувствовал, цыкнул, обвинил себя и, может быть, отпустил. Если узнает про Ад? Он точно запрет Трин в той круглой комнате Бобби. А даже если махнет рукой на Стэнфорд… Через месяц… Нет, не выдержит месяц, через неделю, из любопытства Дин заедет в Стэнфорд, и что ему делать, когда Энди посмотрит на фбровца щенячьими глазами? Типа… «где?» Вот именно, где? Ему останется вернуться в Импалу на обочине, сесть за руль, и просидеть там молча до утра. Ведь… где? Сейчас он не собирается убиваться в Импале. Ее идиотские, упрямые шаги видны издалека, потому что вода на небе имеет свойство заканчиваться. Он поблагодарит Каса, если это, конечно, его крыльев дело, а если не его — то по-прежнему иди к черту, Кас. С каменной, сдержанной миной, он плюхается обратно на водительское, заводит и выворачивает руль до упора, чтобы развернуться. Не разговаривает, не фыркает, чтобы все силы направить в руки (на руле) и ногу (на газу). Догнать ее полу-бег получается слишком легко, но сдержанность Дина направлена на себя. Сомнений нет, что догонит; есть сомнения, что он будет материться и распускать руки. Розовый парик стягивает с себя, как змея, бросает в лужу и наступает. Подарок для Корнелия-стрит. Противно, что он так долго был на ней. Особенно противно, что от алкоголя кружится голова, и она сходит с ума, прямо как когда-то мама… Рвет повязки на руках, как боксер после боя. Бросает в следующую лужу. Наступает. Ну, не то, чтобы подарок… Мотор потрескивает у правого уха. Импала начинает ехать рядом с той же скоростью, как машина маньяка, в которую ее вот-вот затащат. Стекло водительского места опускается, и Трин не может не покоситься на актера погорелого театра: одна рука на руле, вторую уже вальяжно высунул на свежий воздух, а голову, как будто с флиртующим прищуром глаз, наклонил. — Если ты хотела другой мотель, просто скажи. Включает дурака. Но она ничего не говорит, просто продолжает идти, уже более узнаваема для Дина. Глаза смотрят вперед, волосы короткие, черные, мокрые, шаг уверенный, но только на вид. Алкоголь растворился в каплях дождя. Правда лезет наружу, как из переполненного стакана. И она молчит, ну конечно, настоящая Тринити, он скучал. — Тебе противопоказан алкоголь, ты это знаешь? — все силы потрачены на то, чтобы не материться… На самом деле, прищур — от белого света ламп, а легкая улыбка — попытка заткнуть себе рот. Трин усмехается снова, как тогда, когда он спросил ее про магазин или мотель… И Дин напрягается точно так же, как тогда, когда он спросил. Может она перестанет так дерзко улыбаться и выставлять Дина идиотом? А то в черепушке начинают провода искрить. — Тогда я буду пить каждый день. Окак. Поворачивается только ради одной озвученной фразы, и тут же возвращает взгляд к остановке впереди. Разговаривает, значит можно достучаться сквозь толщу воды, но у него уже оголенные, напряженные провода вместо нервных окончаний. Опасное соединение. Да, дерзит уже не только зубами, но ничего, он имел дело с молодым Сэмом и его детским садом в голове. Он привык ругаться с людьми, которых готов задушить объятиями. Неизбежный ритуал раз в месяц. По ощущениям — он ругается с Трин с первой встречи. Может, пора договориться? — Тогда я вынужден прятать от тебя мини-бар, — вежливо вручает последнюю шутку… — Ты в своем уме, Дин? — Трин останавливается, машина останавливается следом, сердце… Ее руки вопросительно разведены в стороны. — Что ты делаешь? — еще сильнее их разводит, напрягая мышцы, и ищет ответы в его глазах, которые, мягко говоря, удивлены. Грубо говоря, он статуя из вулканической пыли. Он бы тоже поискал человека с камерой, который вот-вот сам должен выскочить из кустов с криками «Розыгрыш! Розыгрыш!». — Во что это превратилось? — ей надо перестать задавать вопросы, потому что для размышления над каждым ему потребуется ночь. — Тебе не хватает Сэма, поэтому ты делаешь из меня второго младшего брата? Запасного? — знала бы она, насколько это неправда. — Надо за кем-то следить; говорить, что можно, что нельзя, потому что, — поднимает в защиту руки, сдаваясь, — прости, если я не права, — оправдывается, — это твой смысл жизни, но Дин, во-первых, — стягивает с себя остатки ядовитой кожи, — забери свой пиджак, — перед тем как аккуратно передать его в открытое окно, отдергивает себя и сует руку в карман, — твой, потому что здесь моя фотография. Аргумент спорный, но подождите. Достает выпрямленную, помятую, но прежде сложенную вчетверо ту самую фотографию, которая пропала из гостиной. На фото Тринити моложе, чем сейчас, и с волосами длиннее, чем сейчас. В загадочной опустевшей рамке виноват Дин Винчестер, который забыл про фото подозреваемой после первого и последнего визита в ее квартиру. Поворачивает фото белой стороной к себе. — «Карате-девчонка, парень (знаки вопросов), запуганная одиночка, волосы состригла, Тринити (знаки вопросов), узнать больше»… — читает заметки на обратной стороне фотографии, как будто Дин сам не знает, что писал своей рукой и где ставил знаки вопросов. Не знает. Забыл. Вежливо возвращает пиджак в открытое окно, потому что он точно принадлежит ему. Молния рассекает небо без акустического сопровождения. Свет падает на их бледные лица. После двенадцати — волшебные вещи испаряются с ее тела. — А во-вторых, мы запутались, пока разбирались с вампирами, — произносит слово «вампиры» и сама же не сдерживает улыбку сумасшедшего, хотя более неправильнее звучит «мы». — Вампиры… — позволяет себе осознать, что вспоминает реальные события, а не сюжет «Сумерек». — Вы — спасаете людей, — двумя руками демонстративно указывает на водителя, — Я-я-я пытаюсь закончить третий курс, — поднимает руки по прямой траектории наверх, к себе. — У меня есть свой, может и небольшой, но смысл в Стэнфорде. Давай забудем… Нет, не забудем. Из Импалы, а точнее с переднего сидения скоро повалит черный дым. Сколько он молчал, наблюдая за детским утренником? С учетом того, что он уже садился за руль с матерными словами на кончике языка? Педаль газа в пол, мотор рычит рядом с ней, как разъяренный бульдог: машина делает рывок направо, чтобы сделать крутой поворот налево и перекрыть дорогу Тринити. Конечно, она может обойти с любой стороны, но Импала, стоящая поперек дороги, и Дин Винчестер, нарочно громко хлопающий дверью — заставляют стоять смирно и дышать. Пахнет сердечным приступом. Как пахнет сердечный приступ? Железом и поджелудочным соком. Ему в спину, а Трин в лицо светит тот самый свет в конце туннеля. Не успевает Дин сделать к ней шаг, как оборачивается назад, чтобы зажмурить глаза от мощности фар. Посмотреть на Тринити, посмотреть на автобус… Ее глаза горят похлеще фар в ночи. На Корнелия-стрит давно не разворачивалась киношная трагикомедия. Дину понятно, куда она рвется. Тринити, автобус, Тринити, автобус… Оббегать его не пытается. Он же хочет к ней подойти? Они не в тех отношениях, чтобы касаться друг друга. Ни по дружески, ни в драке, ни в порыве болезненной любви, никак. Перекресток тает на глазах. И остается нагло, не сдержанно, пожирать друг друга взглядами, чем они и занимаются, когда автобус принимает двух ожидающих с остановки и едет мимо. Слишком медленно. Она запоминает каждую секунду. Объезжает Импалу. А Дин, словно поймал рыбку на удочку (глазами), не отпустил. Жадно наблюдает, как она рвет и мечет изнутри от беспомощности. Сжимает и разжимает кулаки, но ноги неподвижны. Не знает, что на него нашло, но в горле першит незаконченная фраза «после всего, что с нами…», но какие еще с нами? Трин тоже хочется вплести в свою сложную паутину из оправданий какие-то да, между нами… но тогда ей вообще перехочется уезжать. Молчит. Красные глаза автобуса виднеются в конце улицы. Облака выжимают остатки. Дин видит только ее красные. И Дин улыбается… Ну, знаете, как улыбается Дин, за секунду до взрыва? Шаг, и он хватает ее больно за запястье. Фотография перышком приземляется в лужу. Корнелия-стрит теперь полна никому не нужных улик. Да, на руках остались зажившие порезы, которые нежелательно лишний раз тревожить. Из головы вылетают мелкие воспоминания и остаются глобальные. Эта дура так сильно спешила на автобус, что даже бросила рюкзак в машине. Дверь водителя вновь открывается, но усаживает он не себя, а Тринити. Броском, толчком, как хотите, но не вежливо. Может, она хотела тут же выйти, потому что тело осталось повернутым на улицу, но он захлопывает буквально перед ее носом дверь. — Хочешь домой? Езжай. Вообще-то, она отдала ему пиджак медленно и с уважением, без лишней агрессии в руках, а он бросает ключ ей на колени, как кость дворняге. — Заводи, — поднимает брови, когда кивает в сторону руля. — Бензина хватит как раз на два штата. — интонация пугающе нейтральная. — Терпеть не могу автобусы. Его предпочтения распространяются на окружающих. В требовательной форме. На самом деле ему не важны ни автобусы, ни Импала: он злится, как маленький ребенок, у которого забирают игрушку. Да забирайте и остальные, и эту, и эту, и отвалите… Ее брови строятся домиком, пока кожа на лбу морщится в недоумении. Откуда ей знать, что Дин в бешенстве просит ее сделать то, что не хочет? Несколько секунд Тринити общупывает взглядом приборы вокруг. Думает, куда нажимать, чтобы Дин остался доволен. — Дин, я всю жизнь ездила только на велосипеде, — оправдывается невинным, но уверенным тоном. Страшновато, но намерение не уехало на автобусе. — Если тут тоже две педали… Как с ней ругаться, если она не умеет? Дину тоже нужно несколько секунд, чтобы осознать, что она не издевается. Ее не воспитывали язвить, ухмыляться и читать между строк, а Дина не приучали к честности. Ни к своей, ни к чужой. Слава Богу, он знает ее непонимающие глаза достаточно, чтобы закатить свои. — Господи, — закатывает. Обходит машину спереди, мимо капота. — А если это юмор, — кричит в открытое окно, отслеживая траекторию шага. Дверь пассажирского места, очевидно, открывается. Скрипит, хлопает, — то я не понимаю, — договаривает уже тише. Только капли с волос стукают по кожаным сидениям. Каждый удар напоминает о гнетущей тишине. С Дина течет в меньшей степени, но дождь все равно не охладил его полыхающие мысли. — Я вроде говорил, что не верну тебя в Стэнфорд, — его низкие тональности вибрируют в ушах. Они развернуты друг к другу. — А я не просила тебя везти, — наклоняется ближе, пытаясь со скрипом опуститься до его грубоватого голоса. Кнопку отключения дерзких ответов пока не видит. Уже и не пьяная, просто новая. Когда она разговаривает с ним по-взрослому, она пугает. Можно подумать, он никогда не знал ее. — Езжай, если сама доедешь, — упрямо складывает руки на груди, демонстрируя ожидание какой-либо инициативы. Дает передохнуть, перевести дыхание и осмотреться. Дать ей того, чего она так сильно хочет. В извращенной форме, конечно. Заставляет ее скептично коснуться взглядом магнитолы, педалей под ногами, руля. Ключ в руке, но подходящей скважины для него не находит. В машинах ее не возили, развлечение для богатых прошло мимо. — Так я и думал, — победил ребенка, что ж… поздравим Дина? Действительно получилось успокоить. От нее, дрожащей в платье, так и веет беспомощностью в большом городе. Слабая, уязвимая, и не чужая. И дело не в отсутствии прав. Стэнфорд или любой другой город, где она захочет начать жить заново — встретит ее зеркалами, в которые она не сможет смотреть. А в ее голове что угодно, но не возвращение домой. Новый, плотный слой тины в глазах Дину не знаком. Придется изучать. Придется искать способы лгать в лицо и не думать о чувствах Дина. Искать прямо сейчас, пока не начал пытки. — Каких объяснений ты ждешь от меня? — сдается, позволяет интонации сорваться, Трин сжимает глаза и хочет отвернуться. Повернут к собеседнику только он, готовый разговаривать с профилем. — Да, Трин, я тоже думал, что тебе лучше находиться в любом другом месте, но я облажался. Мне жаль, — подчеркивает «мне жаль», но лучше ему ни за что не извиняться, иначе она простит ему все. Морщится, будто от ненавистной еды, сжимая сильнее глаза. — В Стэнфорде тебя могли караулить вампиры, но, — истерическая, фирменная усмешка, — кто бы мог подумать, они дождались тебя в Денвере. В нашей компании, — небрежно тыкает пальцами в грудь. — Сказать, что я жалею, что взял тебя с собой? Зачем озвучивать ее личную, новостную, бегущую строку?.. Ее мокрая голова дергается в сторону Дина, чтобы посмотреть в глаза. Ничего нового для себя он не говорит, успел обдумать сожаления в бессонные ночи, но Трин каждое сожаление ударяет в низ живота. Не привыкла. Тошнота. В глазах читается: «что, хочешь послушать, за что я виню себя?». Пусть не спрашивает, она ведь ответит искренне, и, не дай Бог, протянет навстречу руки… Он был так добр с ней, что она не сможет не ответить взаимностью. — Что все, что случилось с тобой, должно было случиться со мной, потому что я знаю, что переживу? — обычные, ничем не примечательные признания вырывают с хрустом ребра не у Дина. Она прекрасно знает, что кроется в этом «все». Шальные пули должны пролетать сквозь него. Оружие должен держать он. Заряженное ружье, которое лежит в багажнике Импалы, стреляет каждый день. Ничья душа не раскалывается на охоте. У одного души нет, у другого она как испорченная алкоголем печень. Чтоб не болело в боку, надо еще выпить. А у Трин раскололась: Ричард увидел, а Дин почувствовал своего. — Что я хочу вернуть время назад и не браться за дело Кайли Морган? Не браться за дело Тринити Паркер, чтобы не встречаться взглядами, как сейчас. Как сейчас уже не отмотать назад. Эмоции исписаны по всему лицу; затопило с головой. Ему тяжело на нее смотреть, но еще тяжелее будет оборачиваться через плечо и видеть пустые задние сидения. И знаете что? Если с ней все будет в порядке, он придумает причину увидеться, чтобы нечаянно прервать ее попытки жить. И если она увидит его в дверном проеме — она улыбнется. — И что больше всего я хотел бы гарантировать твою и безопасность твоих друзей? Да, хотел бы, Трин, но теперь я не могу, — ему искренне, до тошнотворного узла в желудке, жаль. Со стороны водителя слышна только стекающая вода… — Прости, я не могу, — твердо, решительно, но нотки соскальзывают с мокрой дороги. — После той заварушки с демонами в Ред-Клауде, Кроули не выходит на связь. А если его нет нигде, значит он есть везде. И я не знаю, что тебя ждет в Стэнфорде, но здесь я смогу тебя защитить. Не обещает, как обычно, а надеется заразить кого-нибудь еще слепой уверенностью в будущее. Они могут друг друга заразить только больной, излишней, ничем не обоснованной привязанностью. И Тринити может не послушать его, никто не запрещает. Смотрит, вся скрючившись от холода. Кто еще умоляет ее есть, пить, оставаться рядом и не принимать решений? Дин Винчестер, который так никогда не делает. — Ты не должен, — ломанным, дрожащим шепотом. — Нет, я обязан, — повышает тон, словно именно в эту секунду он злится по-настоящему. — Быстро надень обратно, — посреди тирады бросает пиджак с пассажирского сидения ей в лицо. Ловит, инстинктивно натягивает, пытаясь попасть дрожащими руками в рукава. — Когда ситуация уляжется, без проблем — первый рейс подальше отсюда, куда захочешь. Надо бы записать это его заявление, ведь когда ситуация уляжется (если такое в мире Винчестеров бывает), он найдет новую причину. К тому времени, Тринити может стать опасной для общества, а не общество для нее. И подвал Бобби будет не возможностью переночевать, а необходимостью. Дождь с волос капает все реже. Повторяет за сердцебиением. Крыша над головами утихла. Когда алкоголь вымыло из организма, отложенные физические ощущения ее настигли. И холодно, и хочется жрать, и молчать. — Ты тут, прием? — машет рукой в ее поле видимости. — Прием, — ответ обиженного ребенка, которому предлагают шоколадку. — Отлично, и… — разворачивается в сторону двери, потому что пахнет окончанием очередных разборок, — что там с Ричардом? — вспоминает вполоборота. Ловит с поличным, но Тринити слишком закаленная, чтобы застыть с распахнутыми глазами в очередной раз. Шумно вздыхает на всю машину, изнуренно опуская плечи. — Давай завтра? Надо хотя бы одну бессонную ночь, чтобы придумать правдоподобную ложь, содержащую тону увесистых фраз «к сожалению, ему жаль, он не смог, не получилось». А увесистые они за счет воды. И капельку правды, для уверенности монолога. — Конечно, — почему ему не согласиться, тем более, когда у них на руках точно есть энциклопедия душ. Если бы Ричард был чересчур важным, Тринити бы уже, задыхаясь, сказала. Так ведь? Так? Дин со скрипом открывает дверь. Мокрое сидение под ним начинает хрустеть. — Дин. Останавливает неаккуратным, взволнованным произношением его имени. Они оба должны вспомнить, но никто из них не вспомнит. Ей бы не стоило тревожить Дина по пустякам и сеять новые вопросы, тем более в молчании. Но всегда «но», потому что ложь рисует второй круг. Ей жаль. Ей хочется извиниться заранее, и вместо этого она зовет по имени. Если вы думаете, что его имя ее голосом не укалывает сердце — вы ошибаетесь. Одна нога на асфальте, другая в машине, пока глаза в ожидании. Он думает: «Что же она хочет сказать?» Она думает о том же. Аккуратность их второе имя. Они продолжают его отстаивать, чтобы не подскользнуться. Вопрос на языке так и не родился, даже хуже: при виде его внимательных глаз снова, мысли заставляют Трин улыбнуться. Бог есть, она держится. Плавающие от неловкости губы только поднимают Дину настроение. Выход найден. Берет ключ от машины в руку. — Как закрыть машину? — уставшая усмешка настигает обоих. Дин одним ловким движением выхватывает ключ, давая понять, что можно выйти на улицу и передать роль водителя обратно, законному владельцу. Как будто Трин была водителем, а не гостем в музее 1967 года. Как будто у Трин есть еще какая-то роль в номере охотников, кроме гостя в музее… Изучила приборы, да. Знакома с экскурсоводами — да. Становится живым, самым интригующим экспонатом — да. Как бы то ни было — мотель, все еще музей. Еще предстоит изучить, зачем они сыпят соль на пороге и на подоконниках. Зачем рисуют странные символы на паркете и портят имущество? Они собираются заплатить хозяину? Хахаха… Зачем берут один из четырех деревянных стульев и ставят посередине черного круга? Почему несколько раз произносят между собой слово «перекресток», как будто тем для разговор больше нет? У каждого свой фетиш? У кого-то — красивые ноги, а у Винчестеров — земельные перекрестки? Отрывок про «копать» усилил недоумение. Ей приказали остаться, а не задавать детские вопросы на уроке в школе. Приходится спокойно доедать чизбургер из «Ларго» и делать вид, что одинокий стул на ковре ее не смущает, и что под ковром никто не рисовал никакие черные круги… Соль не позволяет человеку выйти? Иначе зачем им обсыпать порог, перед тем как закрыть дверь с другой стороны? Конечно, потому что никто никому не доверяет до конца. В любом случае, спасибо Дину за оставленный чизбургер. Трин, оставшаяся одна, наконец-то надела свежую футболку и джинсы. Сухая одежда ощущается, как тяжелое, теплое одеяло. Шизофрения медленно, но верно настигает и недоохотницу, потому что жужжание старого холодильника, настенные часы и вкус дешевой еды успокаивают. А сухая футболка так вообще, экстаз… Она же боялась, что захочет остаться, как только согреется и поест под контролем Дина. Уже можно не бояться, а смиренно доедать. На время Трин не смотрит, но в каждом окне белый дневной свет заполняет гостиную. Кажется, что новый день лучше предыдущего. Входная открывается нараспашку, сметая на пути соль и врезаясь в стену. Первым к гостиную залетает Сэм Винчестер. Ну, может, предыдущий и был лучше. — В комнату. Быстро. В проеме виднеется Дин, держащий за шею какого-то беднягу с пакетом на голове. Это законно? Обращаются с Тринити как с ребенком, которого пришли наказывать после родительского собрания! А Трин и не думала сопротивляться Винчестерам в мелочах. Раз Сэм не снимает любимую, темно-синюю куртку, не разувается, оставляя грязные отпечатки подошвы, значит стоит слушаться очень быстро. Если бы она не подскочила со стула и не побежала бы добровольно в единственную комнату в номере — одного толчка сильной рукой бы хватило, чтобы приземлиться за порог спальни. Удачно доев бургер за секунду до, она бежит в комнату слева. Почему стуки ботинков не прекращаются? Тринити оборачивается, чтобы напоследок увидеть лицо Сэма. Вот бы научиться смотреть на него без презрения, но вот опять: смотрит неподвижно, с сжатой челюстью, позволяя только зрачкам следить за его перемещением. Но вот опять: ему неинтересна реакция девчонки. Неинтересно, ненавидит ли она его сильнее. Или, может (интересно), меньше? Как угодно, он удерживает леденящий зрительный контакт несколько секунд, прежде чем прервать его дверью. Пусть хоть рычит от беспомощности. Дверь закрывается, чуть не задев кончик носа. Его интерес заметно, заметно понижен. Игрой в извинения не пахнет. Нейтральными отношениями не назовешь. Холодок закрытой двери начинает поглаживать кости только сейчас. Ублюдку неинтересно, будет она рядом или вернется в Стэнфорд, потому что набрался уверенности до краев. Какого хера? То, что происходит в гостиной, несомненно напрягает: крики, маты, расплескивание воды, шипение, незнакомые рыки, скулеж деревянного стула… Думает: кого-то пытают, но что за книга виднеется в сумке?.. Комната с двумя кроватями для Винчестеров, соответственно вещи отдыхали в этой комнате. Сумка Дина на кровати. Сумка Сэма лежит на полу у подоконника. Сейчас узнаем, откуда столько наглости хлопать дверьми… «Души». Обнадеживает. Старинный, зеленоватый переплет. Даже лишний раз касаться не хотелось, чтобы книжка не посыпалась сквозь пальцы. Сзади, через закрытую дверь три голоса перебивают друг друга, значит времени у Тринити предостаточно. Даже сердце не тарабанит. Только если от азарта узнать что-то новое, в дополнение к Ричарду. Но что делать с огромным количеством страниц? Некоторые слиплись по две. Затвердевшие, будто пережили и пожар и наводнение в один день. Начало затянутое, как и у любой другой книжки. «О природе души человеческой написано немало, но ни один трактат не способен исчерпывающе описать эту субстанцию, ибо душа, как известно, не поддается измерению, классификации или иному научному осмыслению» Скукотища, потому что определение души не поможет в их ситуации. Надо точечно в цель. Суть проблемы. Душа, застрявшая в Аду. Часто ли души застревают в Аду, чтобы посвятить проблеме главу в книге? Если уж верить в Бога, то тогда души только и могут находиться в трех измерениях, и если здесь нет главы про Ад, то что это за бесполезная книжка такая? И почему Ричард не предложил ее в подарок? Блять, сердце начинает разгонять адреналин. Глава про Ад все же есть на 381-й странице, но после пролистывания 380-й страницы — следующие три цифры внизу страницы — 394. Нет, перед глазами не мутит. Хотя несколько раз Трин пролистала туда-сюда, чтобы убедиться в своей разумности. Ну, и кусочки оторванных страниц посередине успокаивали: Трин не бредит. Не похмелье. Нужные страницы вырваны аккуратно, хирургически. Еще бы записку оставил со своей подписью… За дверью орут: Кроули, Кроули, Кроули… А в ее ушах — раздражающий писк другого имени. Страницы про Ад вырваны, и почему ей обязательно надо обернуться в сторону закрытой двери?.. Аж рот приоткрывается. Читал. Знает. Нестрашно оставлять таракана в комнате, потому что ничего не найдет. Если что, то «это было первоначальное состояние книги». Загадочная уверенность Сэма выбешивает за секунду. Полезная информация все-таки сыпется сквозь пальцы. Думает: сукин сын.