После дождя

Be a voice not an echo Leave a mark in the sand And suddenly I do things that I never did

                     Сегодня ей ничего не снилось. Сломанная ножка стула валялась где-то в районе ног Тринити. Если ей совсем будет нечего делать — она может спуститься вниз по своему крепкому стулу и пнуть кусок дерева подальше. Как камушек на детской площадке. Пока только сверлит его ленивым взглядом, отключенная от комнаты. Сама несчастная триножка умирала на ковре, в одиночестве. Истекала кровью, буквально, но чужой: что Винчестеры сделали с тем, кого пытали — можно только предполагать, судя по обстановке. Рядом с местом преступления валялись наручники. Ковер задран, смят гармошкой. Можно подумать, они боролись со стулом, и, о, кто бы мог подумать, выиграли… От Трин не скрывали, что в гостиной только что пытали демона. Откуда ей знать? Они что, вывели ее познакомиться с гостями, как антисоциального ребенка? Нет, просто крики «говори, адское отродье» и «с вонючим комком шерсти даже король Ада не сотрудничает» говорят сами за себя. Да еще и мантра Сэма на латыни перебивала оскорбления Дина: концерт за дверью выдался громким и занимательным. Возможно, внеплановый урок бы выдался еще более поучительным, если бы Трин хоть на секунду отвлеклась от книги. Но нет, дела Винчестеров — белый шум. А вот книга и недостающие страницы — самый оглушающий крик, что есть. И если Дин не был уверен, в адеквате ли его брат и хочет ли действительно вернуть свою душу, то Тринити уверена — не хочет. Но он умело играет свою партию в оркестре. И вот вроде бы идеальная ситуация объединить силы — физическая Дина и информационная Тринити, но где гарантия, что Сэм не прикончит обоих? Да он же унюхает предательство из соседней комнаты. Услышит подозрительное молчание. Заметит взгляд, который ему не понравится. Дина он знает хорошо, и стоит ему один раз неловко улыбнуться из вежливости (а на деле господипомоги), как Сэм отметит, кивнет, и закроет номер на ключ. В этот раз — ключ не отдаст. Шутки кончились. Тринити он не знает настолько хорошо, и ее лживые, нервные смешки могут быть патологическими. Но, эй — одно подозрение, и дверь в ее комнату тоже окажется закрытой, а ей останется гадать, сукин сын точно по ту сторону двери? Все варианты развитий проигрываются в голове от скуки. В каждом варианте Сэм, мягко говоря, не рад. Она чувствует себя триножкой на ковре. Чтобы жить дальше, надо найти отломленную ножку и приклеить, приварить, как хотите. Поднимает озлобленный взгляд к Сэму, только что зашедшему в номер. Попыталась не дернуться, но рука, которой она упиралась об стол, согнутая в локте, дернулась, съехала со стола, хорошо, что можно списать на тремор… — Оставил в парке, на скамейке, — снимает куртку, отчитываясь перед Дином. — Среди своих, можно сказать, там весь парк усеян спящими под мусорными пакетами. Речь, видимо, про живой, но искалеченный сосуд, из которого был изгнан демон и участь которого теперь бомжвать на улицах Чикаго. Может, лучше умереть? Кому он рассказывает, если Дин сконцентрирован на экране ноутбука, а Тринити от злости ничего не слышит? Да, она видит, что рот двигается, уголки весело поднимаются (когда кому-то плохо, ему весело), но теперь ей ясно — каждый его взгляд, улыбка, слово, правда — ложь. Даже когда он злится, ему на самом деле все равно. Он, без души, соткан из прозрачных нитей, и не понятно, за какую надо потянуть, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть и посмотреть. Они обвиняли во лжи Тринити, но она хотя бы в истерике лупит правду, а этого и с ножом под ребром не заставишь. Будет смеяться с бурлящей кровью в горле над идиотами. Тринити не тупая: когда Сэм замечает молчание Дина, он переводит стрелки на Тринити, сидящую около кухонного стола, но она уже мысленно дотягивается до отрубленной ножки стула. Типа, ей неинтересно… Играет по его правилам. Ложь в каждом дыхании. — Звонил Бобби? — закатывая рукава, подходит к клетчатому дивану, к которому Дин прикован уже час. Ныряет в бескрайнее море, в котором Дин уже заебался бултыхаться в одиночестве. — Да. Он не знает, — отвечает роботическим голосом, потому что одной рукой водит по тачпаду, а другой по раскрытой карте, лежащей на диване. Сэм присаживается на корточки рядом, чтобы проследить за траекторией пальца Дина. Крутит его в том же месте, что и час назад, когда Сэм участвовал в поисках, ничего не изменилось. — Все еще Кливленд? — обреченно смотрит на затертое, блестящее место на карте. — Все еще Кливленд, — Дин продолжает отвечать на автомате, добавляя тяжелому вздоху саркастичный окрас… это врожденное. Никаких обсуждений с Тринити, очевидно. Из нее опять делают домашнее растение, ебучий экспонат, хотя она давно убила посетителей, и может сама рассказать, что у них тут за картина современного искусства: они выудили из демона недостаточно информации и теперь страдают херней. И дело не в хитрости демона, а в его карьерном статусе. Почему Тринити знает? Да потому что она уже час слушает перестрелку звонками. Слова демон перекрестка, мелкая пешка, экзорцизм, Кроули узнает, если уже не знает, что Винчестеры усердно копают ямы в земле непроизвольно крутятся в голове. Не знают, где копать, но когда область поиска сужается до одного небольшого городка — детская радость просится наружу. Голос того человека слезно убеждал охотников: он не был там, где прячется Кроули, но знает родственников, которые заслужили приглашение. И как бы странно не звучало признание, но заброшенная автомобильная фабрика была ключевой фразой. Через секунду Дин уже набирал Бобби, но таких фабрик навалом по всей Америке. Когда демон на последнем издыхании черного дыма корчился от боли — важный нюанс все-таки озвучил: фабрика не на пустыре, а где-то в чертах города. Потом Тринити пришлось схватиться за подоконник, потому что Винчестеры, видимо, заклятиями на латыни активировали землетрясение, но… в любом случае, после него голоса за дверью затихли. А все дороги на карте вели к фабрике в Кливленде. — На выезде из города… — посматривает то в экран ноутбука, но на карту, — фабрика, дорога, детская площадка… — клацает по клавиатуре, разворачивая ноутбук к Сэму, — на камерах ничего: типичный тухленький район. Безудержное веселье разворачивается в гостиной, и посиделки бы не были настолько веселыми, если бы не красивая ваза на кухне, которую Дин решил таскать с собой. Тринити не тупая, мысли неизбежно толкают ее на кожаный диван в Ларго. К «иди живи нормальную жизнь». Ричард знал, о чем говорил, потому что сам живет свою пустую, но простую человеческую жизнь. Не заклеивает раны, но не делает новые. Как говорится, пусть кто-нибудь попробует первым бросить камень… Ей можно, нужно жить так же. Она не тупая, она чувствует черные дыры прямо сейчас, когда сидит в полу-лежачем положении на стуле. И что это вообще за синдром, черные дыры на душе? Не болит же, не ноет, как прогрессирующий рак. Только на четвертой стадии, наверно, начнет откашливать черную слизь. Пока, слава Богу, горло не першит, а просит свежей крови. Вот они, родные дыры, разъедают легкие кислотой, но парадокс в том, что дышать с каждым вздохом только легче. Осознание, что один из твоих органов дал заднюю, дарит долгожданную свободу. Если что, душа — не сердце, пережить удаление можно, вон ходячее доказательство, здоровое и красивое, сука. Тринити точно знает, что не сумасшедшая, а физически больная, как Дин. Или как Сэм. Каждый в комнате чокнулся по-своему, и, блядская ирония, Сэм в собственной болезни даже не виноват. Его хочется придушить, но это ведь даже не Сэм. Желание иррациональное. Все желания в отношении Сэма в принципе иррациональные. И вот Тринити… сидит, смотрит, уверенно распиливает Сэма на кусочки, чтобы под микроскопом рассмотреть каждый. Сравнить со своей гнилью. Это настоящая она. Ее душа на месте, и ее искалеченной душе так и хочется вскрыть его, убедиться, что не притворяется. Что не похожи. А душа Дина, она вообще на месте? Трин готова поспорить, что рука без перчатки была бы отрублена прежде, чем успеет подняться, чтобы коснуться… Дин сам не знает, что там, и другим не даст посмотреть. Одного невооруженного взгляда достаточно, чтобы посочувствовать. Ну и сочувствуйте издалека. Он умудряется обыгрывать четвертую стадию рака и процветать. И может, просьба Дина теперь звучит не так уж бескорыстно. «Останься, потому что я хочу помочь» Если долго на него смотреть, можно услышать «останься, потому что мне нужна помощь». Немой, скрытый вопрос, на который Тринити ответила, когда бросилась с ангельским клинком защищать Дина — да, Дин. Я помогу, потому что в моей жизни тоже нет смысла. Хлопок ноутбука выводит из гипноза. — Ладно. Выезжаем утром. Трин, что там насчет Ричарда? Раз уж все так дружно собрались в гостиной, пора обсудить насущное. Один стул умер, второй занят Трин, третий слишком близко к Трин, поэтому Сэм стоит угрюмым охранником по центру. Руки сложены на груди. Ткань рубашки плотно обтягивает кисти рук, готовая треснуть по швам. Качает на случай, если Тринити при удушье окажет сопротивление? Случайным стечением обстоятельств, ее руки тоже сложены на груди. Переводит взгляд к Дину, сидящему в ожидании на диване. — Сказал, что потерял способность, — вздыхает, и разговаривает неестественно уверенной интонацией. Не юлит и не ломается. Даже пальцы на животе жестикулируют. — Поэтому и перестал отвечать Бобби. Ничем помочь не может, — плечи поднимаются и опускаются, как будто Трин ни черта и не жаль. Конечно, не жаль. Это же вранье. — А ад, душа, запертая в аду… — крутит рукой в воздухе, наклоненный вперед. Локти упираются в колени. Эксперт по душам — как открытая энциклопедия, да? Или как закрытая, с вырванными страницами в соседней комнате. Суть разговора. Суть розового парика. Пусть Винчестеры думают, что Трин переодевалась и строила из себя экстраверта всю ночь зря. Вежливо улыбается, перед тем как разочаровать одного из Винчестеров. — Не его специализация, видимо. Тринити сдаст сама себя, если продолжит разговаривать громко, четко и по делу. Без убегающих в темные углы взглядов, без запинки об свой же язык — она вызовет подозрения у обоих. Должна вызвать, если бы Дин не закивал и не запустил пальцы по волосам… Ему нужно настроиться на лучшую и худшую подсказку с самого начала. Кроули. Как будто кто-то специально обрезает провода, ведущие вниз, к клетке… А Сэм занят блестящей актерской игрой. Еще бы, каждый день отыгрывать одну и ту же эмоцию. Цоканье; кривая, жалобная улыбка; погрустневший взгляд в пол; молчание, досада, как жаль, что мы не можем достать душу, иначе я бы прибил каждого, кто попытается… Конечно, он молчит. Заворожено смотрит на праздничные салюты в голове. — А что с книгой, которую вы взяли в клубе? — обращается ко всем, но смотрит и ждет только реакцию Сэма. Нагло до ужаса. — Точно, Сэм, — вытягивает Дина из раздумий, и его пальцы из волос. Голову поднимает к Сэму, стоящему к нему боком. — Читал книгу, что там? Понимаете, тут такое совпадение: именно то, что нам нужно, исчезло… Несомненно, Сэму не сложно и дальше продолжить отыгрывать легкое разочарование во вчерашней вылазке, но невинное напоминание о книге заставляет его установить зрительный контакт. Оценивающий. Анализирующий за пару секунд виновника. Они сталкиваются сдержанными взглядами. Глаза искрят, когда белый свет подсвечивает их искренность. В ее глазах черная ненависть. Скукотища, ничего нового. Просто заноза, которую он когда-нибудь потом вытащит… — Начал читать. Пока только про значения слова «душа» и ее понимание в разных культурах. И ведь бессовестно лупит правду, потому что читал. И Тринити читала, поэтому знает, что он говорит правду. И он не добавит, что в приступе паники пролистал книгу целиком, нашел раздел про Ад, нашел что-то смертельное опасное для своей пустой, манекенской сущности и вырвал. Вряд ли сохранил. Достал, наверно, зажигалку, а потом смыл ошметки. Именно так, именно ТАК он сделал бы, если бы испугался. Тринити оставила малюсенькое место для сомнения. Оправдание, на случай, если Сэму действительно повезло и страницы вырваны до его вмешательства. Конечно, Сэм не хочет никаких оправданий. Он с радостью бы выгрыз страницы и плюнул бы Тринити под ноги: пусть ни на секунду не думает о нем хорошо. — А я могу почитать? Ну, могла бы просто пригрозить Сэму ножом (было) и потребовать отдать ей книгу. Кому нужны эти манеры… — Чтобы быстрее… (…получить пулю в лоб) Предсказуемая динамика ей неинтересна. Сэм промолчит, Дин встрянет, и поэтому она продолжает невинно смотреть то на одного, то на другого, как будто есть вариант положительного ответа. От Сэма добивается усмешки, типа, как мило, что ребенок интересуется работой родителей… На ее стол шлепком приземляется какой-то глянцевый журнал, и скользит прямо до ее руки: — Если нечего читать, развлекайся, — отмахивается Дин, — не забивай голову. Реакция Дина ожидаема, но она не обещала быть такой унижающей. Все-таки он остается просто мужчиной, который даже не знает, что можно читать что-то кроме журналов моды. И нет, не с той же мотивацией, что и он! На обложке загорелая, полуголая женщина. Что он там предлагает прочитать? — Ты просишь меня оставаться с вами, но ничего не делать и ничего не трогать? — ее голос непоколебимо, дотошно ровный, как будто тема разговора обыденная, и вовсе не тыкает в Дина длинной палкой. Просто здоровый интерес. Уточнение. Контраст с бушующем морем вчера… Мертвое озеро Дина напрягает, но не настолько, чтобы опять копаться в чувствах девчонки. Эта заноза-Трин так глубоко засела под кожей, что он уже почти не чувствует воспаления. Надо было думать раньше. — Да, именно это я и прошу, — отвечает торопливо, сам недовольный своим ответом. Складывает попутно карту, ноутбук в руки и поднимается. Не намекает, а всем телом говорит, что не планирует повторять на бис вчерашнюю истерику. У обоих. — И поменьше болтовни. Не в настроении, мягко говоря. Особенно мысль про встречу с Кроули не дает покоя. С ней нужно уснуть и проснуться, а этого уже достаточно, чтобы выпить лишнюю бутылку. Еще и Тринити рационализирует со своим остаться-не-остаться, как будто он не знаком с противоречием, которое искусственно создал. Ему страшно отпускать ее в Стэнфорд, потому что он не может гарантировать безопасность, но вот гарантировать безопасность в эпицентре сверхъестественных событий… звучит реализуемо, бредово, по диновски. А ведь это просто четвертая стадия: держать людей близко, даже если знаешь, что заразишь. Тринити не заразишь добром, от нее разит злой сущностью за километр. Чистая голова позволяет ей считать состояние Дина, как уставшее и недовольное. Как всегда. Пустые бутылки остались стоять на журнальном столике рядом с диваном. Они были последнее, что видела Тринити, перед тем, как закрыть глаза. Закрывает глаза. Засыпать, в ожидании кошмаров — уже не страшно. Плакать или кричать во сне — обыденность психушки. Лишь бы не звать на помощь Дина и не стонать имя Сэма. И лишь бы не наоборот. Ее голова слишком добра к ней в ответ на мучительные, ежедневные, психологические пытки. Тело греется под лучам декабрьского солнца. Кожаная куртка нагревается ровно до чувства комфорта. Почти до улыбки в небо. Только почти. Может, звонок в прошлое разбудил детские травмы? Она не помнит, чтоб ее терзали воспоминания о качелях и горках… В детском доме их было полно, и она хоть и шаталась среди берез и коровников, но как не покататься в одиночестве и иногда — с любимыми детьми? Зелени тут нет, да и коров тоже. Фантазия предлагает ей ржавую, опустевшую площадку. Какую заслужила… И как бывает во снах — тело не слушается. Мысли идиотские, но в моменте — кажутся единственно логичными. Иначе как объяснить ее умиротворенное настроение и решительные шаги по песку? Горка на вид железная и раскаленная. Красные, облезлые качели не шевелились, но если подует ветер — пронзительный скрип уколет в уши. Покрытие полностью песочное, несмотря на обрамленную разноцветными досками песочницу в середине. Тепло проходит сквозь ботинки. Что она здесь делает и почему ее не интересуют качели? Никаких детей или хотя бы забытых ими совков поблизости нет… Площадка заброшена, а гордая Тринити выглядит так, словно пришла защищать докторскую работу. Смотрит на солнце в зените так, словно разочарована в нем. Не щурится. Глаза привыкли к вспышкам света. Неторопливо шагает к песочнице, зная, что делает. Чувство, что в ее ладонях весь мир, не покидает. Чувство, что она в данную секунду не человек, а высшее существо — заполняет. Она помнит только одну сверхрасу, с которой довелось познакомиться, но в данную секунду — не может вспомнить его имя. Мозг блокирует, как назло… Они с ним сейчас одно целое, но это не важно. Мысли концентрируются на песочнице. Перешагивает доски и садится на корточки, сохраняя тихую уверенность. Играет не свою роль. Как будто чужую душу пересадили в ее тело. В руках появляется книга, которая была там всегда. Ну, конечно, что же еще ей приснится… Откуда она знает, в какую сторону водить пальцы на песке? На нужной странице — нужный знак. Пальцы чертят линии, будто её рукой водит кто-то другой, как марионетку, у которой оборвали нитки. Почему рисует горячий полукруг, четыре точки по углам, и еще немного линий в полукруге, как будто загрузила знания арабского? Понятия не имеет, что означает знак в книге и на песке, но Тринити во сне — знает. Смотрит на рисунок так, как будто рисовала каракули всю жизнь, и очередные — важные, да, но не важнее остальных. Убеждается, что рисунок правильный. Сравнивает с книгой. Запоминает каждое точечное углубление на песке. Взгляд серьезный. Поднимает ладонь, чтобы ударить ею по центру. Голова добра к ней, но реальность нет. Кошмар настигает ее наяву, когда другая ладонь, не ее, зажимает рот. Она не узнает, зачем всезнающей Тринити было рисовать знаки на песке и какой исход поднятия руки, потому что сон нагло прерывают. Рукой. Ее уязвимым положением на диване бездушно воспользовались. Инстинктивно мычит в руку, которая накрывает ее. Инстинктивно хватает то самое запястье, которое разглядывала днем. Тот же задранный рукав до локтя, те же мышцы, только до упора напряженные. Пальцы не могут обхватить его руку полностью. Борьба бесполезна. Она впивается пальцами в его кожу и не отпускает, пытаясь сдвинуть глыбу. Дышит через нос, но какого черта ладонь все еще на губах? Глубокая ночь не пускает даже лунный свет, потому что черные дыры проглотят его и не выплюнут. Глаза привыкают к темноте. И к темноте в гостиной тоже. Тот самый сдержанный зрительный контакт больше не сдерживается, когда они остаются наедине. Он не душит, но хотел бы. Глаза сверкали под влиянием дневного света, а теперь сверкают, когда ток носится внутри его бесконечно работающих шестеренок. Нет взгляда хуже, чем когда он безотрывно следит за каждым микро движением. Мычание утихает, когда Трин понимает, что может дышать. Осознает, и брезгливо отпускает его запястье, как липкую заразу. Любой другой способ пробуждения мог заставить ее непроизвольно взвизгнуть, поэтому ему пришлось перекрыть лишним звукам путь. Он нависает над ней: одной ногой упирается в паркет, а коленку второй держит на краю дивана. Думать о том, насколько абсурдна реальность (в отличие от сна) нет времени. Дневную инфантильность как рукой сняло. Глаза забывают ненавидеть красивые очертания, а беспомощно спрашивают: «за что?». За что такой красивый, Сэм, если участь каждого, кто тебя знает — бежать? Ну, или быть прибитой к дивану. — Что сказал Ричард? — произносит четким шепотом, когда панические ерзания наконец-то прекращаются. Руку тоже демонстративно убирает (показывает ладонь), но упирает ее рядом с головой, чтобы не расслаблялась. Конечно, она все равно дергает головой, чтобы волосы не путались между его пальцев. Время довольных смешков кончилось. Тринити успела поиграть ровно час, а уже ночью — ей страшно до усрачки. А Сэм, если бы знал правду, не выпытывал бы из нее признание, а просто продлил ее сон в бесконечность. Руки бездействуют, но бешеные глаза вгрызаются ей в глотку: с кровью или без — ему нужно знать. — Ничего, — шепчет, как можно спокойнее, но желваки заметно перекатываются. Напряжение переносится в область шеи и челюсти, потому что глаза всматриваются в его. Приподнимает затылок, чтобы не разлеживаться на подушке. Нет причины сдаваться. Нет причины не следить за его попытками следить. Когда Трин зеркалит его поведение, читать дается сложнее. Как бы жадно он не всматривался, она с широко распахнутыми глазами всматривается тоже. Молчат. Ищут способ обыграть друг друга, но играют неотличимо. Он облизывает губы. Она подмечает мокрый блеск. — Что сказал Ричард? — повторяет тише, медленнее, несдержаннее. Блеф не работает, потому что мы не в Стэнфорде, ты не зажимаешь меня у заднего входа заправки, я выучила твои потребности в контроле и могу ими манипулировать. Но если месяц назад — игры в кошки-мышки, то сейчас Сэму не за кем гнаться, потому что он не знает наверняка, где поставить мышеловку. И, о, как же его бесит, что он не знает. Трин должна трястись при виде сломанного Сэма, потому что собственная ошибка в системе заставляет провода нагреваться и трескаться. Он боится спалить внутренний компьютер, поэтому действует резко, не расстрачивая силы на математические просчеты. — Спроси еще десять раз, и я отвечу «ничего», потому что это правда. Ложь от зубов отскакивает. Даже с учетом дополнительных, отвратительных, обременяющих обстоятельствах: его ладонь прожимает диван рядом с ее левым ухом, тишина заполнена их сбитыми дыханиями, запах мятной жвачки (вот так она умрет?), челка свисает с лба и бросает тень на половину его отполированного, бронзового лица. Мысли бутлыхаются в масле, пытаясь связаться между друг другом, и все же — Тринити разговаривает. Горящий взгляд тухнет на глазах, но не случайно. Он добровольно гасит животный порыв придушить дуру здесь и сейчас, пока продолжает смотреть. У нее есть несколько вариантов реакций, и она выбирает неочевидный: взгляд, с широко распахнутыми глазами, в ответ. Уверенный голос путает его наводку. Чутье подводит? Очередная программная ошибка? Бесит, но Сэм даже возвращает руку себе, на которую опирался, и с облегчением выдыхает, оставляя взгляд отдыхать на паркете. Наверно, даже разочарованный, но по-прежнему вдумчивый. Уже не висит над ней дементором, выпрямляется. Ей бы стоило огрызнуться и спросить: «А что было на тех тринадцати страницах, которые ты вырвал?», но тогда утро не наступит. Правда польется вместе с кровью из всех щелей. Стены затрещат по швам. Уборщице утром придется звонить не хозяину мотеля, а ФБР. Сломанный стул их будет интересовать в последнюю очередь. Сэм хочет быть уверенным, что она ничего не знает. Не признаваться же ей, в попытке съязвить, что все-таки знает про книгу. Тринити не тупая, но ведь Сэм сам сдает себя, когда начинает метаться из угла в угол и допрашивать подозреваемых, ведь не дай Бог за его спиной строятся планы. Для Дина — он помогает в поисках души. Без Дина — он убьет любого, кто помогает в поисках не понарошку. — А Дину не хочешь сказать, насколько ты рад услыша… Что происходит дальше, трудно назвать дракой. Скорее удушение котенка. Для драки обоим нужно стоять на ногах и пытаться вмазать друг другу по лицу, но что может сделать Тринити, в положении лежа, когда руки Сэма возвращаются к ней? Заряженные не холостыми? К шее? Вторая затыкает рот? Но в борьбе за жизнь она кусает его пальцы на губах, а он скользит ими дальше по языку, все-таки выигрывая и заставляя ее отвернуться, оттолкнуть, хлопнуть по руке… если это драка, то конечно, давайте будем вести счет… Пока по нулям. Трин не такая уж и половая тряпка. Шуршание одеяла, дыхания и глухие стуки прерывает скрип кровати в соседней комнате. Они застывают, обернувшись к закрытой двери. Кровать поскрипела, кто-то перевернулся с боку на бок, и затихла снова. Они вернулись к драке снова. Хватают друг друга, молчат, стискивая челюсть, но дышат сбито через нос. Хлопки ладоней по коже. Приглушенные стуки: то ли её локоть врезается в подлокотники дивана, то ли его колено соскальзывает с обивки. Но чтобы не соскальзывало, он убивает двух зайцев одним выстрелом. Ставит колено между ее ног, чтобы прекратить попытки подняться с дивана. Ну, просто для удобства. Трин все же поднимает спину. На долю секунды, правда. Невидимые силы пружинят неваляшку обратно. Вместо излюбленного перехватывания запястий друг друга, Сэм поймал её лицо большим и указательным пальцами, впиваясь в мякоть щёк — прямо между скулой и челюстью. Больно, унизительно, но эффективно. Кожа под его пальцами прогибается, губы сами собой складываются в нелепое утиное подобие рта. Давление щипцами унизительно-непререкаемое: он может заставить её рот приоткрыться, захлопнуться или даже улыбнуться — и она бессильна это изменить. Утиное выражение лица — единственное разрешенное им. А еще — она банально устала, пока пыталась остановить металлические руки. Он бы не устал даже с лопатой на рассвете, поэтому счет один ноль. А они вернулись в начальное положение, в котором она лежит пластом, а он виснет над ней, но уже с коленом, упирающимся куда не надо. — Когда Дин мне будет не нужен… Начало обещающее. В принципе, может не продолжать, потому что звучит, как чистосердечное признание. Трин морщится и отворачивается, но пальцы сжимают и возвращают. — Я клянусь, Трин. Зачем он шепчет певучим голосом сейчас, когда у нее нет сил даже отдышаться? Ее имя звучит так, словно ей надо сблевать. Прочистить организм от своего же имени, ведь если он его знает, значит она уже проклята. — Где бы ты ни была, где бы ты ни пряталась… Горло жжет от матерных слов на привязи. Пусть клянется дьяволу на коленях, или кому там молятся такие, как он. — …я найду тебя, чтобы ты смотрела, как я убиваю всех, кого ты знаешь. Она же сказала. Мог не заканчивать свой пафосный монолог, чтобы не копать себе могилу. Потому что Трин перестает двигаться, перестает дышать, чтобы внимательно рассмотреть его глаза в темноте. Найти. Найти отличия. Найти хоть бы намек на жизнь. Немного воды. Немного того, чего в ней — перебор. Немного сочувствия, да, очень смешно, только Трин не смеется. Немного распили теперь меня по кусочкам и съешь хоть один, чтобы на секунду почувствовать голубой цвет, а не прозрачный. На секунду избавь от того, что ты со мной сделал, или доделай до конца. Сжалься хоть немного, блять, посмотри в глаза, и скажи, что я сплю. Найти бы хоть кусочек человека, с которым она не знакома. Найти бы хоть одну сломанную шестеренку и попросить ее о пощаде. Найти бы ответ на вопрос, почему он ведет себя так, словно не спасал ей жизнь? Или это зависит от ситуации? Тогда нужна была, а сейчас — биомусор? То ли ничем необоснованная привязанность, то ли животный страх за других людей, но ей хочется слезно прошептать: «после всего, что мы…» После громадного, невыносимого, всепоглащающего ничего? Ладно, если он про людей из ее жизни… но ведь сукин сын придушит и Дина, если захочет, чтобы Тринити страдала. Если захочет, то прямо сейчас. Потому что тогда она встанет на колени и расскажет все, что знает, и обязательно попросит прощения за плохое поведение. Если у Сэма души нет, то у Трин догорают остатки, но, эй, остатков хватит, чтобы все-таки сыграть роль младшего брата. Помочь. Она сделает все, что он захочет, но зачем угрожать? — Зачем ты это говоришь? — он выиграл, потому что Тринити задает наивные вопросы, как и в первый день. Кто ты, что ты, и почему ты. Не потому что очень нужно знать, а потому что его уровень безразличия парализует. Заставляет вернуться к истокам. К банальным вопросам хорошо и плохо, ведь очевидно плохо. Ему не составляет труда продолжать держать ее лицо. Сдавливать, когда он приближается, чтобы прошипеть: — Потому что это единственное, что причинит тебе боль, — выраженной злости в голосе нет, и, как обычно, отсутствие жизни пугает. Он читает ее, как читал бы инструкцию по сборке. — А когда ты копаешь под меня, это причиняет боль мне. Улавливаешь суть? Извращенный, точно по болевым, способ пытки. Только она уловила в воздухе облегчение, как будто приручила бабочку, что больше не боится смерти, как он напоминает, чего нужно бояться на самом деле. Напоминает, что он знает людей лучше, чем сами люди. Искалеченные души прячутся за оболочкой, но Сэму прятать нечего. А для того, чтобы разглядеть секреты остальных — даже скальпель доставать не надо. Можно просто оставить белые следы на щеках. — Я ничего не делала, — проиграла битву, но продолжает войну. — Значит продолжай ничего не делать, — огрызается, повышая тон шепота настолько, насколько позволяет ночная обстановка. Нужно, чтобы мятная жвачка въелась в ее легкие. Чтобы слиплись. Чтобы одного его взгляда было снова достаточно для остановки. Приходится приближаться к ней, одновременно приподнимая ее лицо, чтобы серьезность его слов дошла до тупой, наивной головы. С пренебрежением отталкивает от себя подальше, когда убирает руку. Рефлексом она тянется к тому месту на лице, за которое он держал, чтобы погладить, успокоить, подвигать челюстью, поставить ее на место. Жжет, болит, ноет. Снаружи тоже. Сэм никогда не делал больно нарочно. Делает. Дает понять, что сделает еще. Она не дает понять, что делала еще. Делала, делает, и планирует продолжать делать, только планы с побегом отходят на второй план. Теперь Дин не проблема. Теперь он большая проблема. Ее лицо на заднем сидении Импалы — непробиваемый айсберг, и это без капли алкоголя в крови. Ленивой, но решительной неосторожности больше нет. Снова дышит в воротник. Ходит на цыпочках. Сканирует не затылок Сэма, а Дина. Маршрут перестроен. Как спасти Сэма, ладно, разберемся… Как не потерять Дина в процессе? — Если Кроули не идиот, его уже нет в Кливленде. — Наверно, ты прав. Обыденные разговоры о цели поездки звучат как попытка сменить тему, но Трин думает глубже: Дин, неужели ты не знаешь? Боже, неужели он не знает? Боже, а если он знает и смирился? Фотография мертвого брата лучше, чем ничего, да? Знакомый голос с пассажирского сидения, если не прислушиваться к смыслу, убаюкивает. Но Трин прислушивается. Надеется предвидеть время взрыва. Думала, что помогает Дину, но теперь нужно помочь ему вдвойне. Та самая заброшенная фабрика ждала их чуть ли сразу после таблички «Кливленд». Серые, потрескавшиеся стены издалека ни о чем не говорили. Демоническая энергия не окутывала. Только упавшие буквы, которые когда-то складывались в название швейной фабрики, заставляли мурашки рассыпаться вдоль позвоночника. Призраков не видно, но локация безупречна для съемок подобающих фильмов. И что-то поскрипывает там, внутри, как будто сотрудники дорабатывают… И порывы ветра посвистывают в трубах… И металлическая горка на детской площадке только добавляет ощущение… Что? Металлическая горка? Сон был успешно забыт, но воспоминание хватает ее ледяной клешней за шею. Винчестеры оставляют машину прямо у детской площадки, потому что через дорогу, парковку и облезлые деревья — фабрика. Но Трин уже не может вдохнуть. Ладонь кладет на темно-синий свитер, в районе сердца, сжимает в кулак, пытаясь впиться, сломать и раскрыть грудную клетку. Дать себе подышать. Голова до упора повернута к окну, в котором безмятежно покачивается качелька. Пронзительно скрипит, как и представляла Тринити-не-Тринити во сне. Совпадений нет, кроме одного: именно эту детскую площадку она видела. Она что, вот так легко начала шизеть? Отворачивается, чтобы дать взгляду передохнуть в машине. Брови сгущаются к носу в непонимании. Нет-нет, надо посмотреть в окно еще раз. Во сне она была чертовски уверена и спокойна, что-то не сходится. Она сейчас сдохнет, а ведь надо заранее придумать оправдание — почему. Сэм может что-то заподозрить. — Посидишь в машине. Не слышит, кто с ней разговаривает, и не слышит, что она отвечает. Вроде «конечно» или просто покивала головой… Им нужно хлопнуть багажником, расфасовать пистолеты и ножи по карманам, чтобы начать разведку фабрики, но детская площадка так ярко горит невзрачными цветами для Трин, что она верит — они ничего не найдут на фабрике. Как бы странно не звучало, но им нужна детская площадка, а не фабрика. Трин никогда не жила слепыми убеждениями и фантазиями, но вот, посмотрите, сон ей кажется реальностью. Конечно, она не посидит в машине. Когда их силуэты превратились в пластиковых солдатиков на горизонте — она выходит, но ноги сразу падают в песок. Отдергивает их, как будто пол — лава, как будто подошва — уже жидкая. Продолжает сидеть в машине. Шизанулась, наверняка. Песок горячий, солнце же палит, физика здесь работает. Как и во сне, сука, работала. Кожаная куртка и джинсы на ней. Решительности по-прежнему не добавилось, волшебная снежинка не приземлилась ей на голову. Обычная Трин, которая теперь не на шутку задумалась, что дождь все же залился сквозь незажившие раны. Потому что крыша протекает. Дом окончательно затопило. Взгляд прыгает с одного объекта на другой, играя с разумом в игру «найди 10 отличий», но визуальных отличий нет. Песочное покрытие; ржавая, раскаленная горка; красные качели и песочница по центру. Вопрос, помнит ли она то самое? Иначе зачем ей с опаской разглядывать песочницу… Как назло — она помнит, как кончики пальцев выводили полукруг… Сука-сука-сука, и что теперь, повторять из интереса? У нее сейчас кулаки хрустнут, как сильно она сжимает в них пальцы. Уже двадцать раз оглянулась по сторонам. Еще несколько раз посмотрела вперед, через парковку и деревья, чтобы высмотреть Винчестеров. Пока только ветер… Она захлебывается идиотскими, жужжащими вопросами. Что если она нарисует знак и провалится в ад? А что, это плохо? Не плохо, но как потом объяснять Винчестерам свои способности? Кстати, я со вчерашнего дня вижу будущее? А что если не в ад, то куда? Она бы знала, если бы Сэм не разбудил, а теперь стой и гадай. А что если никакого эффекта от рисунка не будет? Они в любом случае сочтут ее сумасшедшей! А если нарисовать, попробовать и стереть? А если стереть не успеет, потому что провалится в ад? Случайно рычит сквозь сомкнутые губы. Клюв назойливой, домашней птицы за минуту ей выел все мозги. Череп потрескивал. И никого не обвинишь. Уверенными, решительными шагами направляется к песочнице, словно за эту минуту успела ее возненавидеть и набралась сил, чтобы высказаться. Итак, слушай сюда, ебанная песочница… Боязливо тянет одну ногу через ограждение, видимо, для улиток. Прощупывает песок в песочнице. Не засосет ли сразу же, как она наступит? Нет. Наклоняется. Водит по песку пальцами, как по поверхности воды, проверяя воспоминания на достоверность. Помнит рисунок до последней точки (углубления) в углу. Неизвестно, что страшнее: банально сойти с ума (по маминой линии) или получить сверхспособности (по папиной). Можно ничего из предложенного? И оставьте сдачу? — Я же говорил, он смотается, — волна ветра приносит отрывки разговоров. Как бы то ни было, хлопнуть рукой по центру не решается. Подскакивает, отряхивает колени от песка (до идеальной чистоты не получается), перешагивает обратно в море песка и ждет. Идут навстречу, разговаривают, разводят руками. Еще раз: Трин не сумасшедшая, но она была уверена, что фабрика — просто фон. Для антуража. Отвлечение внимания. Кроули там никогда не было. А при виде Тринити, во-первых, вне безопасной зоны, а во-вторых, с желтым песком ниже колена — Винчестеры морщатся уже на подходе. И в третьих — она приняла положение оборонительное, на ровном месте и без врагов поблизости. Встала на пути с слегка поднятыми руками, надеясь заполучить внимание зрителей. — Послушайте, — начинает говорит первая, а это уже повод задуматься. Разноцветные доски расположены слева от нее, и справа от них. Солнце в зените. Головы подогреваются. Блять, как во сне перебивает ее мысли, и ей приходится усмехнуться, прежде чем продолжить. Они очень, очень внимательно слушают. — Это прозвучит странно, — не может не оправдаться заранее, потому что странно еще мягко сказано. — Удиви меня, — Дин уже не удивлен, потому что комментирует ровным, невозмутимым тоном. Даже складывает руки на груди, чтобы наконец-то, хоть кто-то спустя 32 года работы его удивил. Но даже если бы Трин заткнулась прямо на этом моменте — он бы получил достаточно материала, чтобы удивляться до вечера. Трин со своими вспышками инициативы не может не напрягать. — Я просто думаю вам нужно это… — неуверенно доносит информацию, пока руку, ладонью вперед, поднимает в левую сторону… жестом ребенка, который просит родителей оценить свое талантливое сооружение; лучшее, среди конкурентов по песочнице; дворовое произведение искусства (кулич). Взгляды недоверчиво прослеживают за ее рукой и прыгают в песочницу, но солнце палит так, что прищура издалека недостаточно. — Песок? — Дин вежливо уточняет. — Нет-нет, не песок, — голос срывается на смех. Трин приходится присесть на корточки, чтобы заставить их подойти, — то, что на песке. И, конечно, раз столько болезненного внимания Трин уделяет этому месту — они оба делают пару шагов вперед. Сэм обходит с другой стороны. Дин подходит к доске, рядом с которой присела Трин, и склоняется над ней. Разглядывает с тем же прищуром, долбанное солнце светит отовсюду, но никакие шутки больше не формировались в голове. Сэм присел на корточки у доски напротив. — Это было здесь? — получает логичный вопрос от Сэма. Когда она показала наспех нарисованный знак, она и не подумала, что именно сказать Винчестерам. Главное суть. Им нужен знак, за ним они ехали все утро. Объяснение не ее конек. — Нет, это я… — правда вылетает первой, но сквозь стену света — ее по-прежнему слепят четко прорисованные черты лица. Его. И хорошо, потому что авария с его несущимся по встречке взглядом — моментально отрезвляет, — да, это было здесь, я просто увидела сейчас, и, вот, смотрите… — непроработанное оправдание звучит как любая другая ложь Тринити. Хуево. К счастью или сожалению, признаки ее лжи известны Винчестерам. Лицо Дина преобразуется в сморщенную сливу, а губы, вытянувшиеся в трубочку намекают, что он готов к повышенным тонам. Она не готова! — Ладно, какая разница? — вываливает еще больше оправданий. Еще одна невкусная порция пиздежа, придуманного здесь и сейчас, — я читала книгу у Бобби. Что-то о порталах, — во сне же была книга, значит вполне достойное объяснение! Да? Да? Пока ни одно лицо не расслабилось. — В подвале под лестницей много книг, — обстановка все еще крайне напряженная. Детали не смягчают взгляды, которые ее просверливают. Но нет ничего лучше полуправды, потому что ее трудно расколоть пополам и определить, какой кусок сгнивший. В подвале у Бобби действительно хранятся книги. Могла ли Трин взять одну от скуки? Звучит реально. Реальнее, чем «мне приснился сон…» — И ты запомнила символы? — Сэм не выпускает сомнение из разговора, а Дину и нечего вставлять, потому что он согласен. Он уже давно опустился на уровень коллег для расследования рисунка на песке. — Я не специально, — поднимает руки вверх. У Дина только сейчас перегретая бошка начинает работать. Все это время его взгляд отдыхал в одной точке, пока мысли боролись с эмоциями. Но мысль никогда не побеждает. — Трин, я же только вчера сказал ничего не читать… — эмоция и повышенный тон неизбежны. Коленки начинают затекать в положении корточек, но Трин умудряется повернуться к Дину в шаговой доступности. — Ну так я читала до того, как ты сказал ничего не читать! Их спор абсолютно бесполезен, и уже начинает звучать как борьба за совок и игрушечный трактор. Не важно. Недоверие считывается на лице Сэма — то, чего она боялась. От солнца ее уже тошнит. От песка в кроссовках тоже. Версия, что Трин читала книги Бобби звучит неплохо, но она не отменяет приступ сумасшествия. Зачем ей рисовать один конкретный знак на одной конкретной площадке? Но давайте не будем предъявлять никому за тайно прочитанные книги, а то Трин не выдержит, Сэм не выдержит в ответ, в общем… — И что дальше, м? — у Дина первого сдают коленки, и он выпрямляется, держась за них руками, как старый дед. Отряхивает ладони друг об друга с натянутой до ушей улыбкой. — Что там по книжке? Беремся за руки и водим хоровод? Трин все-таки не выдерживает. Песок, декабрьское солнце, кусок айсберга, прожигающий своим присутствием и создающий лихорадку на теле… Неизвестно, сколько можно молчать или пытаться выкрутиться с новыми деталями. Разговаривать она все равно не умеет. Импровизировать под давлением тем более. Она уже не прошла проверку в первую встречу, на кухне, один на один. Какой расчет на сегодня? Два на один? Три? Нити? Сэм уже промолчал на очевидную ложь, значит отметил, отложил на потом. Чего еще бояться? — Эй-эй-эй-эй… Лишь бы ей не снилась паническая атака Дина, который пытается предотвратить неизбежное. Сколько раз? У него ни разу не получилось. Каждый раз выстреливала. Ее пытаются разбудить снова, и если это «День Сурка», то спираль ломается ладонью по центру магического знака. Она не знает. Просто предчувствие, которое в нее кто-то поместил за ночь. Дин не знал, что означает поднятая рука Трин. Но на всякий случай хватает ее за плечо, куртку… не отпускает, даже когда ее рука оказывается на песке. Если сначала пытался остановить, то теперь, как обычно, они в этом вместе и надо спасаться. Но сон не прерывается. Пять пальцев по центру, но песка между ними не чувствует. Только ослепительная, белая вспышка, от которой недостаточно закрыть глаза. В ход идет и локоть, и второй, лишь бы яркий свет не превращался в свист в голове. Мучительно, но это всего лишь секунда. Зачем драматизировать? Тела рвут на атомы и зашивают на живую обратно, по очереди пропускают через мясорубку, но ведь это одна секунда?.. А если мясо рвут в клочья не сорок лет, то это уже удачный день для Дина… Песок остывает до комнатной температуры. Мягкая текстура выравнивается и превращается в ровную, твердую поверхность. Если приоткрыть один глаз (она приоткрывает), то никакого рисунка нет. Серый бетон, больше похожий на пол в закрытом помещении. Их переносит в последнем положении, которое они приняли у песочницы. Сэм сидел на корточках через дорогу — сейчас он сидит, накрыв голову руками, и возглавляет треугольник, частью которого являются Дин с Тринити. Сидят за спиной Сэма. В руке Дина все еще кусок куртки Трин, которая завалилась благодаря этому жесту в его сторону. Свободными руками все еще пытаются закрыть глаза. Но от чего? Здесь горит одна желтая лампочка. Заброшенное подобие рецепции не такое уж и заброшенное, если сюда провели электричество. Выражения лиц можно мягко назвать потрясенными, но в винчестеровском стиле: спина холодеет, руки не слушаются, но глаза уже высматривают потенциальную опасность. Наконец-то выпрямляются и переглядываются, но все еще готовые быть телепортированы в другое место. Черт знает, кто на самом деле виноват в магии вне Хогвартса и виноват ли? — Я впечатлен, — с улыбкой наоборот Сэм принимает удачное стечение обстоятельств. — Опять снится, — Тринити не принимает произошедшее, даже когда несколько раз оглядывается и ощупывает себя. — Что за ведьминские приколы, Трин? — Дин вдвойне не принимает произошедшее, когда шипит вопрос сквозь зубы. Обстановка напоминает ту, в которой Винчестеры минут пятнадцать назад ничего не нашли. Фабрика. Потрескавшиеся стены, небольшое помещение и подобие рецепции. Столбы по бокам. Пустота, но с электричеством. Все еще заброшенное, только более оживленное. Как когда-то, когда фабрика работала. На белой стойке впереди валяются бумаги. Дверей нет, кроме… За стойкой — проем без двери, в котором появляется блондинка, которая идеально смотрится за стойкой: серый пиджак, белая рубашка, брюки, прямоугольные очки, фирменная спешка секретарши… — Опа, гости, — искренне озадачивается, когда выходит из соседней комнаты. Ее неуклюжий бег на каблуках мгновенно прерывается ступором. Наигранная улыбка часть ее работы, даже когда вместо привычной стены она видит перед собой людей. — Одну минутку. Но зачем делать рецепцию, если никого не ждешь? Из кармана брюк торопливым движением достает телефон и набирает номер. Продолжает в извинение улыбаться и поднимать указательный палец, словно виновата в том, что заставляет гостей ждать. Гости в ахуе, им не до секретарши. Их лица неотличимы друг от друга в данную секунду: приоткрытый рот, опущенные руки, глаза удивленных оленей и капля легкого отвращения к происходящему в виде сдвинутых к носу бровей. — Простите, что отвлекаю, мой Король, но у меня здесь Винчестеры, — теперь ее улыбка и тон относятся к собеседнику, потому что и ее взгляд смещается в сторону, — да, к сожалению, Винчестеры, — брезгливо косится в сторону не святой троицы, — и еще какой-то человек, — отвечает, отворачивается в сторону, но вдруг убирает телефон от уха и обращается к гостям шепотом, — человек же? Не какая-то сверхъестественная тварь, как мы? Обращается к Тринити, чтобы убедить себя, что не соврала Королю. Да черт его знает, соврала или нет. Ей приснился блядский знак на песке, как какое-то пророчество, и теперь она затащила Винчестеров сюда. Все еще человек? Допустим. Несколько раз кивает незнакомой даме (шея вот-вот хрустнет), успокаивая ее нервы. Ее нервы?! — Спасибо, Аманда. Рука касается плеча Аманды. Одной руки и черного рукава достаточно, чтобы узнать пальто до появления лица. Дину достаточно, чтобы приподнять верхнюю губу в омерзении. С одной стороны — ждал, а с другой стороны — ждал, чтобы вмазать… — Ты свободна, — рука тут же возвращается в карман, в излюбленной манере Кроули. Аманда не забывает каждому ослепительно улыбнуться и ускакать (на каблуках) обратно. — Мальчики, — наклоняется вперед, как ни в чем не бывало, и демонстративно смотрит на ту, которая не является частью вечного тандема. — Мисс Паркер. Но ее уже не удивить тем, что Кроули, или как его там, знает. Отец для поддержания беседы в Ред-Клауде рассказал, как именно нашел дочь. Он демону информацию про альфу (недостоверную), а Кроули местоположение маленького, неважного человека. Кроули не может не задержать взгляд на Трин, потому что человек не такой уж и неважный, раз все еще стоит на своих ногах. — Ты знал ее с самого начала, — привлекает внимание Дин известными методами. Громко, показательно тыкает в Трин пальцем. Взгляд Короля сверкает и смещается слегка в сторону, к старшему Винчестеру. — Жертвуешь людьми, заключаешь сделки с вампирами. Настолько низко пал? Когда позор неизбежен, Дин обязательно схватит первого попавшегося негодяя за шкирку, чтобы избежать падение в грязь в одиночестве. Портал в убежище Кроули, конечно, хорошо, но они не брали ни черную краску, ни святую воду. Только серебрянные пули, которые слегка пощекотят Кроули внутренности. А вот Кроули мог щелкнуть пальцами, чтобы разукрасить унылые стены. Не станет. Хотя дерзкие плевки Дина приносят дискомфорт. Портят дорогое пальто. Кроули с поднятым подбородком шагает мимо Тринити, Сэма, чтобы оказаться напротив самого разговорчивого. — Я ищу альфу любыми способами, — не приближается вплотную. Оставляет два шага, чтобы не получить случайно шальной кулак по лицу. — Тебя это удивляет? — говорит тихо, приподнимает брови. Пока они в демоническом логове — терять нечего. — Ты заключал сделки за нашими спинами. — А ты не лезь в сделки, которые тебя не касаются, — расстояние в два шага тает на глазах, потому что и Кроули не выдерживает. Чуть ли не обрывает Дина криком на последнем слове, потому что задетая гордость для Короля невыносима. Как бы он яростно не дышал, Дин, как минимум, выше его ростом. Смотрит свысока с прикрытыми веками. — О, они касаются, — руки не распускает, но язык пылает воспоминаниями. — В Ред-Клауде твои демоны чуть не убили нас. Прожигает Кроули надменным, упертым и убежденным в своем правоте взглядом. Как будто есть смысл жаловаться Кроули на то, что не имеет значения? Претензия прозвучала странно для каждого, но если задуматься, а Кроули морщится в непонимании и задумывается, то миссия в Ред-Клауде могла быть изначально нацелена на Винчестеров. Видимо, нет, раз Кроули так долго думает, и успевает остыть. Успевает усмехнуться над прогрессирующим параноидальным расстройством Дина. Усмехается и прогуливается до белой стойки. — Ну, я же их Король, Дин, — кладет локоть на стойку и скрещивает ноги, принимая позу учителя младших классов. — Я даю им работу, а не учу с детства манерам, — отмахивается и пожимает плечами, потому что это единственное извинение за неравную битву, которое Дин услышит. — Если тебя это успокоит, могу организовать профилактические беседы, — жестикулирует рукой, которую по-прежнему держит в кармане пальто. Пальто то раскрывает, то закрывает. — Скажем, по вторникам? Братья, не договариваясь, закатывают глаза. У отвлекающей болтовни слишком очевидная цель — растянуть время и уйти от темы. Раз Кроули не паникует и не угрожает, значит уверен в своих силах, и даже готов беседовать с нежданными гостями. Этот факт тоже раздражает. Заставляет Винчестеров разговаривать, чтобы выцепить полезную информацию. — И что вы вообще делали в Ред-Клауде? — Кроули заполняет жужащую тишину внутренним монологом. Обращается ко всем, смотрит по очереди на каждого. — Я отправил демонов добить ее папашу, — подчеркивает «ее» и нагло тыкает пальцем руки, которая упирается в стойку, в Трин, — за то неудобство, которое он доставил мне. Руки снова в карманах. Раскрывает пальто. Стоит по центру, напротив Сэма, как мотивационный спикер, обращаясь к зрителям. — Но, как вам всем известно, палачом стал не я, — даже улыбается, омывая игривым и неуместным взглядом каждого. На Тринити не задерживается, не такой уж Кроули и монстр. — Так где моя вина? — наклоняется вперед ухом, слегка оттопыривая его пальцами, чтобы расслышать ответ. Но Тринити достаточно одного невзрачного комментария, чтобы снова поймать это ощущение в животе. Удар насквозь. Тошнота. Знает не только она, знают все. Даже какой-то черт, которого Винчестеры называют Кроули, а сам он называет себя Королем. Убийство было ее личным делом, но об инциденте наверняка написали в демонических газетах, потому что Кроули сотрудничал с отцом. Искал альфу. Но отец был слишком верен отцу, чтобы сдать его. У монстров свои разборки и то, что Трин нехотя попала в эпицентр — удачное стечение обстоятельств для Кроули. Не трагедия, ужас, или еще одна травма на всю жизнь, как для некоторых. Трин не нужны флешбеки, когда столько людей вокруг. Но вот она, новая она, яростно сглатывает тошноту. — Ты скрываешься от нас, — выдает единственный, весомый аргумент Сэм, привлекая спикера своим тяжелым, тихим тоном голоса. Если Сэм разговаривает, то его слова в кого-то нацелены. Змеиный прищур не скрывает, в кого. — Как минимум в этом. Но Кроули уже известно его бездушное состояние. Слышал, видел, не впечатлен. Пустой сосуд, что может быть бесполезнее? Но пуля попадает в цель, доставляя более заметный дискомфорт. — Да потому что я знаю, что начнется! — повышает голос, но в меру того, что голос у него хриплый, высокие ноты звучат натянуто и комично. Будто вот-вот лопнут голосовые связки. — Я не знаю, какой абракадаброй вы раскопали мое укрытие, но я знаю, что вам не терпится поплакаться о своих проблемах. Никто не знает, какой абракадаброй. Даже Трин, если честно, не ответит подробно на вопрос. Вряд ли правда о сне внесет ясность. А еще, она не знает, что включает в себя должность Короля Ада, но почему он злится на двух охотников? Готов топать ножкой каждый раз, когда дети бросают в него камни. Странно, думается ей, но глаза уводит в сторону, чтобы отряхнуть от себя новое слово. Нового ярлыка. Новая версия все той же правды. Слово-зараза так и прицепилось пиявкой. Палач. — Раз ты работаешь с другими, значит наша сделка ничего не стоит? — возмущение Дина, очевидно. Они решают коллективно обмазаться слезами и соплями, кажется… их разговор похож на выяснение отношений между мужьями и любовниками. — Нет никакой сделки, Дин, — эмоционирует в сторону Дина, и шагает снова в сторону Дина. — Я обещал вернуть душу и я соврал, таковы правила! — разводит в стороны пальто, беззаботно усмехаясь и не получая взаимную усмешку в ответ. Только угрюмое, неподвижное выражение лица, потому что силы нужно копить. — Мне все еще нужен альфа, но на вас, — обводит пальцем присутствующих, — два с половиной человека я не могу положиться, потому что вы задаете вопросы, на которые у меня нет ответа. Кулаки чешутся, несомненно. Особенно когда Кроули стоит напротив и улыбается, зная, что Винчестеры попали сюда неподготовленными. Его положение выигрышное, потому что он — хозяин, и они — гости. Он даже делает им одолжение тем, что тратит на них драгоценные минуты. И как бы голова не полыхала, Дин способен бороться с помутнением разума. Он искал Кроули не для того, чтобы выместить на нем накопившуюся ярость (а резервуар бесконечный) и задохнуться. Эффект, правда, одинаковый, потому что Дин задыхается. Горячо дышит ртом, но спрашивает: — Ты не можешь вернуть душу или не хочешь? — Даже если бы не хотел возвращать, она заперта сам знаешь где, — продолжает стоять напротив Дина и всячески отыгрывать утомление, даже когда речь заходит про Воландеморта этажом ниже. — У меня нет от нее ключа, — голос понижается так, чтобы слышал только Дин, но… Сэм разворачивается назад, чтобы услышать, а Трин включается только по триггерам. Слово «ключ» срабатывает, как дефибриллятор. — И, если честно, я бы не советовал доставать этот адский, — цедит сквозь зубы и поднимает руку, чтобы наглядно сжать пальцы в кулаке перед глазами Дина, — атомный кусок дерьма из-под земли, — как бы Кроули не шептал, остальным слышно. Продолжая стоять рядом с Дином, он оказывается вполоборота к Сэму с неизменным, нетронутым жизнью выражением лица. — Одному Люциферу известно, на что сейчас похожа твоя душа, — у Трин голова повернута в сторону разговора. Кроули разочарованно цыкает. — И душа ли это вообще, — пожимает плечами, как будто только что помянул сгоревшую лазанью в духовке… В принципе… Именно это и могло произойти с душой Сэма в клетке. Тринити, ослепленная возможностью собственного очищения, вовсе не разбиралась в адской географии. Кто бы ее предупредил, что из клетки Люцифера лучше ничего не возвращать? Что лучше не пытаться срезать почерневшие корки, потому что на температуре плюс тысяча, вряд ли страдает только поверхность. Только если не желаешь живому человеку вечных мук на земле? И, что ж, в очередной раз… может Ричард был прав абсолютно во всем? Ладно, Ричард. Может ярость Сэма оправдана? Это уже бьет больнее, но все туда же: в живот, вызывая порыв тошноты. Трин отключается, отворачиваясь и закрывая глаза, то ли потому что свет тусклый желтой лампочки начинал действовать на нервы, то ли чтобы попробовать проснуться. Ничего не помогает, даже когда она отходит назад, чтобы облокотиться на стену. Ничего не помогает, потому что слева продолжается допрос: — Зачем тебе альфа? — может, не важно, но Дину надо куда-то спустить пар. — Опять дурацкие вопросы… — получает закатанные глаза. — Мы никуда не спешим, — подтверждает неважность вопроса Сэм. Кроули остается стоять на поле боя между Винчестерами, теперь обоими повернутыми к нему. Смешно… все еще беспомощны, но готовы отмутузить Кроули об стену ради закрытия гештальта. Остановить чесотку. На секунду смыть его тупорылую ухмылку с лица собственной кровью. Добавить бы красок в это унылое захолустье. Пусть хоть расстроится на минутку и займется восстановлением мясного костюма, к которому проникся сентиментами. Но нет. Ничего. Выводят Кроули на разговор и надеются на его высокомерие, которое не позволит ему умолчать о своих планах. Особенно сейчас, когда он и так на троне, буквально и фигурально; когда чувствует, что Винчестеры больше не помеха и не угроза; когда они просто надоедливые фанаты, которые бегут за ним с микрофонами… Уголок рта поднимается. Кроули змейкой обхаживает двух с половиной человек. — Я должен восстановить порядок здесь… — гордое начало, — на новой должности, — взгляд в потолок, как будто там золотая люстра, но всем известно, что там. Спина Кроули вот-вот задымится. — Но мы здесь не пользуемся бумажками, долларами, — трет друг об друга пальцы, имитируя деньги. — Мы торгуем душами, — останавливается у стойки по центру. — И душ нужно много. За все время разговора его голос еще никогда не звучал так ровно, низко и серьезно. Как будто самому страшно произносить заветное слово, но… то самое высокомерие опережает здравый смысл. Кроули не нужно уточняющие вопросы, у него и так свет в глазах загорается. — Ада недостаточно, — склоняет голову в одну сторону, — а в Рай меня, видимо, за какие-то грехи, не пускают, — склоняет в другую. — Но есть один уровень, на который еще никто не заглядывал. — Чистилище, — выпаливает Сэм так, словно ждал. Все взгляды стрелами устремляются в него. В затылок, в щеку, прямо в глаза. Но он не ждал, он, как обычно, просто читал. Читал много в свое время, особенно во время пребывания в университете. Углубленно католицизм он не изучал, а вот про Данте слышал каждый школьник. Трин, несомненно, тоже. Хоть что-то общее они успели прочитать, пока кто-то не вырвал из книги страницы. Дин не слышал про третий уровень. Второй, по сути. Может быть бы и Трин додумалась, если бы ей дали время подумать. Но Сэму не надо время думать. Информация считывается в моменте ее рождения, поэтому спасибо нормальному Сэму, который бережливо сохранил знания для ненормального Сэма, который бросается ими, как будто время на викторине ограничено. Кроули поднимает палец… поднимает гордо уголок рта… — Душу потерял, а мозги на месте, — стукает по виску, обращаясь, конечно, только к Сэму напротив. Но он не ожидал похвалы. Ему плевать, что думает Кроули. Чувства атрофированы, в том числе по отношению к себе. Тем более, ничего, кроме мозгов у него и нет. Ничего, кроме как подумать, что Кроули идиот за констатацию факта — не может. — Этим ты занимаешься? — взрывается Дин, когда вспоминает, что не прибит гвоздями к полу. Быстро шагает к Кроули и оказывается в одной линии с Сэмом. — Заперся тут песочными чарами на заброшенной фабрике, чтобы одному копать туннель в третье измерение? Ему кажется, ничего хорошего в дыре в очередной, потусторонний мир — нет. Даже больше. Ему кажется, что это ключевая информация. Она отвратительная, значит ключевая. — Почему одному? Но всегда есть уровень ниже. Урок не выучен? За всю жизнь, когда следующий год обязательно хуже предыдущего, урок не выучен? Когда живого места на теле не остается — приступают к внутренним органам. Что ж, Дин не ходил к доктору уже пару лет, потому что не хочет слышать, что умрет от цирроза печени. А когда и органы работают на последнем издыхании — приступают к неосязаемому. К тому, что нельзя вылечить, но можно очернить. Нет темнее черного, но ведь мы никогда не узнаем, есть ли что-то темнее. Черная дыра засосет внутрь. В себя. Поэтому и к смотрителю душ он не пойдет, чтобы не слышать, что гореть нечему. Зачем ему устаревшая информация? Ну, наверно, потому что урок не выучен. Когда Кас выходит из проема — ему ничего не остается, кроме как застыть. Оступиться на секунду, потому что в эту первую секунду — он не ненавидел его. Оленьи глаза, приоткрытый рот, и все такое… Что поделать с этой проклятой профессией? Дин неизбежно рад видеть любого живого знакомого: даже если он причина пораженной печени. Даже если его появление добавит новый оттенок черного там, где не видно. Но это всего лишь секунда, когда тело разрывается на части. Зачем драматизировать? Через секунду у него уже щелкнула челюсть, а хищный взгляд впился в неприятеля. У Сэма, конечно, не было секунды на ошибку. Лазерные глаза Сэма это первое, что метко попадает в тело Каса. Но эй, зачем драматизировать, ведь никто не удивлен… Исчезновение за компанию с Кроули и все такое. Ангельский клинок в Ред-Клауде и все такое. Ангельский клинок в руке прямо сейчас, словно он только что прервал заоблачную битву. Трин видит клинок. Узнает. Клинок исчезает в рукаве бежевого плаща. Вот почему Дин ненавидит Каса? Клинок в ее, его руках? Блять, где ведро… Но вы же не против, если Трин отреагирует искренним удивлением? Отрывки разговоров про «пошел к черту Кас» до нее доходили, но ведь последняя картина в ее воспоминаниях слишком яркая — рука Каса касается их голов, чтобы спасти. Разве не это самое важное? Видимо, нет, раз у обоих Винчестеров сжаты кулаки. Пальцы Трин в виде паутины цепляются за стену. Поясница начинает мерзнуть, но без опоры — ее начнет шатать. Уже. Трин заражена болезнью. Она скрывает легкую радость при виде живого знакомого, и одновременно — она продолжает болеть вспышками. Он был там, когда это случилось. Он еще один, кто знает. Он еще один, кто смотрит на нее не насквозь, а прямо в глаза. Видит. Нейтрально. Как будто и из Каса душу вырвали. Не издают ни звука. Только пытаются научиться телепатии. — Оу, вы уже знаете, — разочарованно вздыхает Кроули, так и не получив ни от кого восторженного визга. Достаточно посмотреть на лица, чтобы понять, что Кас уже переварен Винчестерами и выплюнут наружу. — Сюрприз испорчен. Для Каса тоже. Он либо стоял за дверью, ждал, либо просто… ждал. — Простите, что приходится так встречаться, — голос отдает холодным и голубым, потому что ангелы не сочувствуют. Душа есть, посланники же божие, но душой не пользуются, чтобы выполнять работу безупречно. Он извиняется, лишь потому что помнит, что должен. Но кому должен? Сэм смеется над его попыткой казаться нормальным. Лучше не казаться, а быть честной сволочью. — Ты продался Кроули, — вряд ли Дин заговорит, поэтому кидаться очевидным будет он. — Я все еще здесь… — напоминает о себе Кроули, стоящий за стойкой и держащий за щекой конфету. Ноль внимания. Сэм продолжил стоять напротив Каса и выдирать ему кишки взглядом. Какая разница ангелам, если и физические ощущения сосуда — не их ощущения. Левое плечо Сэма почему-то свободно и его никто не касается… ветерком обдало. Шаги удалились назад, на прежнее место, Дину нужно подышать и постоять в одиночестве. Ноль внимания. — Находиться здесь — мое решение, Сэм, — раз Сэм готов разговаривать, пусть и выплескивая яд — Кас поговорит. — И… — ищет нужные слова под ногами (дает слабину, железный костюм поскрипывает), — это тот самый момент, когда вам нужно верить. Окак. Помнится, в последний их человеческий разговор, Кас просил о единственной помощи, которая нужна ему. Верить. Помнится, Дин сказал: «А как иначе?». Сейчас Дин не разговаривает. Кас знал, что просит невозможное, и знал, что если развернуть сейчас Дина к себе и напомнить — он не признает вины. Не о предательстве же шла речь. Не о сотрудничестве с Кроули же шла речь. Можно сказать, Кас и это знал, и не ошибиться… Этот тот самый момент, когда Касу никто не поверит. Поэтому и остатки его человечности можете забрать. Его томные «Сэм, Дин, послушайте…» не имеют больше волшебного действия. Дин в ярости, что его друг помог Тринити убить кого-то, и скрылся проворачивать дьявольские штучки. Сэма раздражает, что друг подарил ангельскую силу не им, а Кроули. Чистой воды предательство, хоть Сэм и лишен человечности… Поэтому может только шумно усмехнуться на просьбу «верить». Пока друзья обменивались любезностями, Кроули наблюдал за долгожданной встречей. Сводил брови к носу, как будто не понимал иностранный язык. Крутил языком конфету во рту от скуки, пока не поймал тишину в комнате: — Я все никак не пойму, — его от зрительного зала разделяет белая стойка рецепции, на которой он сложил пальцы в замок. — Как они узнали, какой знак надо рисовать на песке? Смотрит исключительно в затылок Каса, поэтому Кас оборачивается через плечо, давая понять, что слышит. Понимает вопрос. Все понимают этот вопрос снова, но спустя полчаса ответов не прибавилось. Тринити вообще не может от стены отлепиться, а тут опять про ебанную песочницу… До ушей доносится слово «знак» и она морщится, отворачиваясь в сторону. Прячется от вспышки интереса в ее сторону. Может, никто фонариком ей в глаза не светит, но она сама включает себе солнце и не может убежать. Достойную причину еще для Винчестеров не сочинила, а уже для Короля Ада приходится? Надеется, в нее не тыкнут пальцем. — Я думаю, в библиотеке Бобби хранятся книги на все случаи. В нее тыкают пальцем. Выливают ведро обжигающе холодной воды. Голубой, холодной, отдающей похуистической искренностью. Кастиель, который смотрит на Трин через всю комнату — искреннен. Он заботливо подарил ей и сон и оправдание. Не похоже на ангела-Кастиеля, похоже на Каса в плаще. На того, кого сейчас не должно быть в бетонных стенах, и кого Винчестеры потеряли. Куда же подевалась солидарность с Дином, когда ее обескураженный взгляд встретился с его прямолинейным? Она выстреливает, а Кас встречает ее с распростертыми объятиями… Ждал. — Точно, — соглашается Кроули… Оправдание с книгами идеально для любого, но не для Тринити, которая знает, что не читала никакие ритуальные книги у Бобби, и что единственное место, где она подсмотрела пророческие знаки — во сне. В книге. И только она может узнать, кто нагло ворвался в ее сновидения, и кто сейчас говорит про книги Бобби. Кроули знает о книгах. Винчестеры тем более. Кас, как бывший друг, несомненно, но зачем смотреть на Трин? Но ведь она поймет. Он пригласил их сюда. Он ждал. — Совсем забыл про моего старого друга, — выходит из-за стойки, хлопая Каса по плечу и проходя мимо, — и все, что между нами было, — добавляет тихо себе под нос, но все слышат. Братья не договариваясь закатывают глаза. — Его душа мне нравилась, но дешевые интрижки уже не для меня, — начинает свой путь змейкой вокруг восковых фигур (или очередных бетонных столбов). Руки в карманах, взгляд постоянно смотрит в никуда, но раздражающе уверенно. — Чистилище отличный источник душ, хватит на всех, но знаете, — поднимает указательный палец, когда встает по центру и пытается уделить внимание каждому, чтобы убедиться, что все слушают. Слушают, но отворачиваются, — что лучше, скажем, десяток душ с того света? — возвращает руку в карман, продолжив прогулку по прямой линии, не боясь шагать у обрыва и приближаться к Тринити… — Почему же я был демоном перекрестка в конце-концов? — оборачивается на секунду к Винчестерам и плащу, оставшимся за спиной, — потому что ничего не заменит одну грязную, — останавливается напротив стены и ее узника, Тринити. Поле зрения нарушается, и ей некуда бежать, только как в прямой зрительный контакт, — испорченную пороками, — морщится, обнажая верхние зубы, но на самом деле — он наслаждается, — убийствами и предательствами, — успевает сделать два шага к ней, без намека на оружие в пальто или словесные угрозы, — человеческую душу. Но двух шагов хватает, чтобы и Винчестерам сделать два шага к нему. Сэм подскочил ровно к спине Кроули, чтобы подышать ему на макушку и сдуть пылинки. Дин нарисовался сбоку, почти отняв возможность приблизиться к ней. Не встал препятствием, но намекнул. И нет, удивился не только Кроули, прервавший свой монолог, но и Трин, которая подняла голову, чтобы недоуменно посмотреть на Винчестеров. От Дина она получает только затылок и кусочек клетчатого воротника. От Сэма, как обычно, больше чем нужно: его лицо и его взгляд, говорящий «не привыкай». «Не привыкаю». Но дело даже не в Трин: просто дело принципа. Как бы то ни было, игривый, что-то осознающий взгляд Кроули осматривает каждого, и уголок рта невольно тянется наверх… Интересная ситуация, мягко говоря… Кроули остается стоять там, где стоял, но смотрит в глаза Трин. Пытается усмирить ее растерянность, когда слишком много человек начинают дышать рядом. Обрывают кислород ей, взращивая стену впереди. Еще и зрительный контакт от нее хотят, ладно, собирает последние силы, чтобы поднять голову. — Поэтому за вашу душу, мисс Паркер, — продолжает монолог, несмотря на грозных телохранителей, — я бы заплатил выше рынка, — Кроули делает вид, что они одни в помещении, потому что внимание и слова направлены к ней, — и к черту контракт на десять лет, — к счастью или к сожалению, брови Трин сводятся к носу. Язык демонов учить не доводилось. — С меня — исполнение желания на всю жизнь, а с тебя — просто душа. — Не слушай его, Трин, — Дин, конечно. Но Трин что слушает, что не слушает: откуда ей знать ценность предложения бывшего демона перекрестка? За сбывшуюся мечту на всю жизнь и проданную душу согласился бы кто угодно! Почему, спросил бы читатель, ведь эмоции, чувства, любовь и тоска исчезнут вместе с душой? Ну так, вместо одного плюса, даже два.. Трин бы попросила нормальную жизнь и отсутствие души, чтобы избавиться от страданий. Нормальная, бесчувственная жизнь всю жизнь? Боже, где нужно расписаться?! Ценность не ясна, по-прежнему идет дождь и перед глазами мыло. Иначе бы Винчестерам пришлось хватать Трин и затыкать рот, чтобы дура не соглашалась. Но ей хуево. Ее душу рассматривают под микроскопом второй день подряд. И никаких субъективных мнений не существует, потому что состояние души, в сверхъестественном мире, вещь объективная, как сломанный стул. Если он сломан, это очевидно, и как ножку обратно не приклеевай… — Убийства это хорошое черное пятно, но отцеубийство… — Кроули продолжает наслаждаться своей работой, когда вытягивает губы трубочкой и выпускает воздух. — Чернее некуда, — кивает, давая понять Трин, что не осуждает, а гордится. Надо быть осторожной с желаниями, ведь осуждения — неприятно, но когда ею восхищается выродок из пекла… Повод задуматься. Только куда уже? Старая Тринити бы сломалась тут пополам окончательно, но новая, зашитая — сглатывает иголку за иголкой, заряжая их в катапульту. Сглатывает и внутреннее кровотечение, лишь бы не поддаваться на провокации. Варит новый оттенок черного, потому что выпускать эмоции полезно. А иначе — вот он, Дин. Амбассадор утопленных чувств. Ни да, ни нет — Кроули не получает. Честно? Гнетущее молчание со всех сторон начинает отдавать холодком в спину. Все равно конкурс по неподвижным человеческим статуям выигрывает Кас, даже не посмотревший в сторону не случившегося конфликта. — Как бы то ни было, мальчики и девочки, — нарушает динамику резко, когда хлопает в ладоши и разворачивается на пятках, — я не успел поблагодарить вас, за то, что вы лишили жизни предателя, — господи, когда тема отца закроется, Трин уже некуда сглатывать желчь, а держаться за живот — все равно что подорожник прикладывать. Закрывает глаза, когда ее участия в индийской мелодраме больше не просят. — Не знаю, какая была мотивация у вас всех оказаться на перекрестке в Ред-Клауде, но, — встает где-то рядом с Касом и разводит в стороны руками, надевая радостную улыбку до ушей, — благодарю, господа. И тут, они как будто сговорились. Или репетировали заранее? Вряд ли, но Кроули ничего не имеет против инициативы напарника, который вышагивает вперед. Винчестеры уже расслабились, но далеко от Трин не отошли. Все еще на страже, на случай, если ее придется хватать за локти. Их контора обучена вежливости. Что Аманда, что теперь Кас, благодарящий врагов за услугу… Похож на домашнего робота с исправленными настройками. Приподнятный подбородок Кроули и кривая ухмылка говорят сами за себя. Гордость, и маленькая победа над занозами-Винчестерами. Перед Сэмом оказывается протянутая рука Каса. Похоже на окончание циркового представления, и его завершает Кас. — Спасибо, — абсолютный сюр, как говорится… Даже для Сэма, потому что он смотрит на Каса уверенный, что тот шутит. Готов рассмеяться. Не смеется, но усмехается в сторону и сует руки в карманы черной куртки. Дает понять молча. Острой боли в груди не чувствует, но наивность или намеренное проявление идиотизма способен распознать. Рука Каса остается в воздухе. Лицо не отражает разочарования. Опускает взгляд, руку, делает шаг в сторону, и, о, сумасшествие, подходит к Дину. Поднимает руку к нему точно так же, с той же целью благодарности за убийство неприятеля. Кас никогда не умел шутить — но стоит ему отдать должное… это его лучший прикол. Дину острой боли в груди не избежать, поэтому усмешкой не обойтись. Смотрит в глаза. Кас бы сделал лучше, если бы не подошел. Но он заслуживает очередной бонус ненависти от Дина Винчестера, когда решает довести издевку до конца. Нормальный человек бы не хотел смотреть в глаза Дину, который следит за каждым твоим движением. И молчит. Молчит до последнего, потому что если приоткрыть дверь в ураган — снесет и тебя, и твой дом. Но перед ним голубое, тихое море, как обычно… Дин надеется нарушить покой. — Ты — моя следующая охота, Кас, — конечно, руку Каса никто не жмет. — Надеюсь, ты это понимаешь, — и только на этом предложении Дин разрешает себе коротко улыбнуться. На щеке останется шрам от неестественности и натянутости… Но как потревожить море, которое существует дольше урагана? Которое пережило динозавров… Злой Дин Винчестер ощущается, как одно вырванное перо. Жаль, но крылья регенерируются. Кас со всем вселенским спокойствием кивает. Понимает. — Я буду ждать, — произносит четко и осторожно, чтобы не оставлять места для сомнения. Не звучит, как ответная угроза. Звучит, как разведенные в ожидании руки. Оттенок в голосе повседневный, ведь ожидание неизбежной встречи не интригует. Шаг в сторону, и протянутая рука оказывается перед Тринити. Сам дал клинок и сам же пожмет руку за правильное использование? Высший уровень издевательства в понимании Дина. Встревать не будет. Даже не смотрит на них в отвращении. Цель та же. Благодарность. Из любой точки обзора — они выглядят одинаково. Фальшивая натура Каса и сдержанный психоз Трин. Для всех — Спасибо, Трин, что заколола крысу, по совместительству вампира, по совместительству отца. Удачно для нас, неудачно для тебя, прими дружеское рукопожатие сквозь зубы… Для них — ты знаешь, что я знаю. Трин уже известна как минимум одна деталь. Сон — деталь маленькая, но вкрутив в ее сломанный механизм — механизм зашевелился. Что бы Кас ни сделал и за какую команду бы сегодня ни играл — он привел их, ее сюда. Да, встреча — сплошное разочарование, но привел же? И тянет зачем-то руку? Не убирает до последнего? Настойчиво смотрит в глаза? Так сильно, блять, хочет отблагодарить? Надо довести сумасшествие до конца. Трин переминается с ноги на ногу, смотрит на руку, как на очередной ангельский клинок, и, что вы думаете? Теперь она умнее, откажется? Рядом с ними слышится тяжелый, сдержанный вздох. Руки соприкасаются и сжимаются. Пожалуйста, Кас. Обращайся, если надо еще кого-нибудь, того… Может, наивно, но последний раз, когда Кас накрывал ее руку своей — дрожь останавливалась, и теперь — она останавливается. Как будто весь смысл снов и символов был в том, чтобы он смог успокоить Трин в последний раз. И благодарность резко растворяется в дожде, в немом извинении. Море накрывает волной, но его соль лечит. Тело доверяет, когда он крепко сжимает руку до конца, покачивая соединение в воздухе. Волна снова накрывает одеялом, но его холод лишь смягчает ее горячку. Все что он сделал для нее — хорошо. Даже ангельский клинок на дороге, но это только между нами. Между нами не только руки, но что-то еще. Боязливый, но преданный взгляд Трин дает слабину. Головой дергает, когда сводит брови и задумывается над твердым предметом в их ладонях. Сумасшествие прогрессирует, или это существует для всех? Всем знать не надо, раз Кас прячет. Рукопожатие неестественно долгое, потому что Кас снова дарит решение проблемы: время на осознание, принятие и время на подумать, куда деть то, что теперь принадлежит ей. Отпускает осторожно, не прерывая контакта глазами. Ему нужно убедиться, что ее сил хватит, чтобы принять эстафету. Принимает, потому что что-то тонкое и легкое попадает в рукав куртки. Снаружи — ей просто холодно и она прячет кулаки в рукава. Внутри — огосподибожеблять Сэм, наверно, придумает пару шуток насчет рукопожатия… А Дин не придумает ничего, чтобы скрыть разочарование. — Все, хватит с меня этой винчестеревской мелодрамы, — руки Кроули разгоняют мух в воздух. Выражение лица соответствует. — Столько народу, уже дышать нечем, — смотрит на всех с пренебрежением, разворачиваясь в сторону единственного выхода отсюда. — Отправь их на улицу. Говорит уже спиной. Касу не надо повторять дважды, а гости не будут сопротивляться. Обстановка резко меняется. А вообще — ничего не меняется, удивительно… Кливленд, улица, мотель… Тринити знала, что если останется с Винчестерами — то монотонность неизбежна. Мы не хотим ничего менять, но каждый день ждем, что что-то изменится… А когда не меняется — разочаровываемся. Смешные все, смешная Трин… Дин так и будет молчать, Сэм будет не спать и работать, а Трин думать: что же делать теперь? После каждого нового дня: а что теперь? Вчера еще плюс-минус понятно, но теперь. Теперь Дин молчит специально и демонстративно, и это чувствуется на коже. Не оборачивается на заднее сидение, не спрашивает про еду, а когда выходит — хлопает громко дверью, зная, что Трин вздрогнет. Злой, что не была солидарна до конца. А копаться в девичьих чувствах, как вы знаете, он не хочет. Ответ, почему она такая добрая и сочувствующая ангелу на стороне зла — ему не поможет. Любой ответ. А скорее всего ответ он знает: дура ничего не понимает, потому что я ее и не просвещал. И не планирует. Попросил Трин не разбираться, и вот, она не разбирается, но теперь его это бесит. Классика. Не разговаривает. Возвращается из магазина с пакетом и бросает его на стол. Берет оттуда две бутылки пива, скорее всего для себя, и проходит мимо Тринити, которая копается в телефоне, и даже не смотрит. Остынет завтра… но она и не думает сейчас об этом. И про салат в пакете, оставленный явно для нее, тоже не думает. Листает сообщения в поисках имени, которое там никогда не встречала. Хотя бы от неизвестного номера. У ангелов вообще есть телефоны? Откуда ей знать, она же не разбирается. Пусто. От Энди тоже пусто. Снова включила гордость. А Трин совсем забыла про «перезвоню». Мысли о прошлой жизни смыло волной, и уговоры Дина здесь ни при чем. Или тем более угрозы Сэма. Миссия остается той же, только с новыми пазлами, хотя ей казалось — что картина собрана. Ад, ключ к клетке, душа. И что-то еще, что лежит в кармане куртки, а куртка на спинке дивана. Куртки Винчестеров на крючках, но ее вещь оставила рядом. Подозрительно, но она не могла по-другому. Блеф и игра в спокойствие может стоить ей раскрытием секрета. Если Кас не отдал кому угодно что-то, значит в этом заключается их секрет. Страшно засыпать. Что если она просто сумасшедшая? Лишь бы ничего не снилось. Еще одному совпадению Винчестеры не поверят. А еще один секрет взорвет Трин голову. Страшно засыпать, поэтому она не спит. Поворачивается то к спинке дивана, то во внутрь гостиной, но прямо перед ее глазами — стеклянная дверь на балкон. Тюль прозрачная, и голубой свет луны режет глаза не хуже солнца. Яркий свет падает ровно по широте бордового, выцветшего дивана. Приходится отворачиваться и ждать, когда же уйдет Сэм. Он же не спит, и тишина в номере настораживает. Либо лежит в комнате, либо незаметно ушел. В любом случае, Трин нужно в туалет, а так как в номере нет отопления — отличная возможность, чтобы надеть куртку. Накидывает на плечи, идет на цыпочках по ледяному полу. В этом номере гостиная не заканчивается дверью на выход, а сначала ведет в небольшой коридор. Справа дверь в туалет, а прямо в конце — выход. Трин смотрит по сторонам, прислушивается к тишине и заходит в туалет. Дверь закрывает на ключ, ведь когда ты в туалете — это необходимо. Обмазалась липкими оправданиями с ног до головы. Рука находит в кармане спрятанную вещь. Ну, а пробирка с кровью в туалете нужна, чтобы… Никаких оправданий. Тем более от Трин, которая не разбирается в охотничьих штуках. Пробирка плотно закрыта древесной пробкой. Видит практически черную кровь на свету и морщится. Беспомощно смотрит в потолок, отрывая взгляд от пробирки, как какой-то химик после неудавшегося эксперимента, ведь за что? Кас уверен, что у нее достаточно знаний для применения пробирки? Или ждет, что она сдастся Винчестерам? Что нужно делать, Кас? Она никогда не смотрит в небо, но смотрит с просьбой в низкий потолок. Потихоньку учится. Медленно тонет. Рано или поздно ей пришлось бы слезно просить верхушку о пощаде. За что, и если есть за что, то как? С сумасшествием лучше разобраться утром, проспавшись. Пробирку с кровью возвращает в карман, и не принимает поспешных решений. Отдать, сказать, обмануть… Спрятать и промолчать точно, а завтра посмотрим. Выдыхает и стряхивает невидимую грязь с рук. Не помогает. Моет под теплой водой, как учил Сэм. Сука. Злится, пока моет, и резко закрывает скрипучий кран. Выдыхает, выдыхает, выдыхает, чтобы выйти в общее пространство в адекватном состоянии. Минует короткий коридор. Голубой свет встречает ее снова, накрывая волной. Накрывая волной и его тоже сквозь настежь открытую дверь. Ночной ветер Кливленда ласкает прозрачную тюль, не задевая гостя. К голубому оттенку добавился новый: тихое, безмятежное море… Он стоял в полосе света, не спуская взгляда с горизонта. Трин, конечно, поднимала голову к потолку, но чтоб с такой скоростью исполнялись желания? И душу, вроде бы, не продавала. Стоит в спальных шортах и кожаной куртке… Инстинктивно хочется оправдываться, что, типа, ходила в холодный туалет, поэтому укрылась. Черт, а как же скомканное одеяло… но море спокойнее, чем было на заброшенной фабрике. Окружение его мало интересует. Плащ изредка подлетает вместе с тюлью, но ветер не нарушает покой воды. Добавляет загадочной атмосферы и… Оправдания никому не нужны, потому что только Тринити прожигает дыру в профиле. Не поворачивается, как будто луна и небо интереснее. — Что ты здесь делаешь? — шепчет издалека, а приближаться боится. Горбится (прячется) с растопыренными вперед пальцами, потому что готова сорваться с места в случае опасности. Рукопожатие должно было сблизить, но когда Кас без спроса и без вызова врывается в их мотельный номер — невольно соглашаешься с Дином. Бешенный взгляд Трин прыгает то на закрытую дверь в темном углу, то на Каса. Их поймают, и кто будет виноват? От Сэма она и так получает двойную порцию внимания, а Дин играет в молчанку именно по этой причине, с которой сейчас разговаривает Трин. Голова Каса даже на взволнованный вопрос не реагирует. Смотрит в открытую дверь, в голубое пространство с прищуром, и выглядит так, словно Трин лишает его наслаждения. — Меня здесь нет, — отвечает не шепотом, заставляя Трин на секунду дернуться и протянуть к нему машущие руки, чтобы одумался и заткнулся. Сработало? Кас поворачивает к ней голову. Море спокойное, но уже повидавшее миры. — Я не покидаю убежище Кроули. Пока до Тринити доходит, руки все еще пытаются привлечь внимание Каса. Нервозные движения медленно останавливаются, когда гипнотизирующий взгляд ангела переподключает мысли к иному источнику реальности. Не той, в которой их могут услышать Винчестеры за стенкой. И не той, в которой Кас бы так наивно рискнул всем, что у него есть, ради разговора. Осматривает комнату уже новым взглядом. Понимающим, но шокированным. Общупывает себя, как будто ее тело должно превратиться в желе. Вещи лежат на своих местах, Кас постарался. И когда же я успела уснуть? — Это сон? — все еще шепчет. Осознать до конца — значит сойти с ума до конца. И почему мне опять снится Кливленд? Кас опять смотрит на улицу, пока тюль развеивается по его бокам, как дополнительные крылья. Вопрос не впечатляет и не пробуждает в нем эмоцию. — Да, — честен с ней, как будто еще сегодня они не виделись в логове врага. Устает от вида ночного неба, которое выглядит одинаково уже тысячи лет и все так же не дает ответов. Но Кас хоть и отломившийся кусок неба, но упал на землю зерном. — И ты наверняка знаешь, что и тогда был сон. Зерно пустило свои корни в землю, и кому оно теперь принадлежит? Небу или земле? Дерево умрет что без солнца, что без воды… Как сейчас, когда Кас стоит в голубой полосе, разделяющей комнату на две части. На какой он сейчас стороне? Ногами на земле, а глаза в небо, в надежде поймать заветный голубой оттенок, который примет его за своего. Поэтому — всегда везде и нигде. Всегда на двух стульях. По сути — сверхъестественная тварь, но в душе — всегда болеет за человека. И если его разорвут на части, он готов. Он — бесконечный источник воды. — Ты показал мне, как открыть портал, — голос становится твердым, но шаги к сближению не делает. — Зачем? Обычные люди так любят задавать глупые вопросы. В перспективе человека, логические связи до конца развиваются в лет 6-7, когда ребенок идет в школу. В перспективе ангела — человек живет ребенком до самой смерти. Ведь и умирающий старик прохрипит: «Почему?» Сколько раз Кас это слышал, и неужели людям до сих пор не понятно, что он тоже не знает «почему?». Склоняет голову и коротко вздыхает. — Пробирка у тебя? — сразу к сути дела, потому что пробирка и есть ответ на вопрос. Тринити знала, но грех не воспользоваться сном, чтобы не задать все возможные вопросы. Очевидно: Кас не может передать материальные предметы во сне. Может заглянуть, показать фильм и улететь. Как тогда, как сейчас. Действия чересчур осторожны, ведь во сне прошлой ночью он мог показать себя, но какие гарантии, что Тринити послушается? Слепой уверенности в ее благоразумии нет. Влияние Дина наверняка сильное, и все же — она единственная протянула ему руку. Каждый хочет верить своим инстинктам, а не чужим, навязанным, поэтому она последовала им, думая, что преисполнилась в сознании. Люди одинаковые, и даже Тринити Паркер. Она трогает карманы куртки, словно только сейчас вспоминает, что куртка на ней. И да, нащупывает предмет. — Да, в кармане. — Хорошо. Никто не должен это видеть, кроме тебя. Боже, да что же это за секреты, которые ей приходится хранить? Только избавишься от одного, как следующий заклеивает скотчем рот. Теперь не она инициатор вранья, но что это меняет в мотельных буднях, когда ее молчание покажется слишком громким? Никто — значит прятать от Сэма. Никто — значит снова умалчивать от Дина, а это убьет ее раньше времени. Уже прикрывает глаза, как мы делаем во сне, чтобы проснуться, но открыв — перед ней все еще голубые глаза, ожидающие понимания. Как бы то ни было — ситуация сказочная. Ей доверяют волшебный предмет, как какому-то хранителю волшебных предметов, и просят хранить его в тайне. Когда она успела так далеко укатиться от университетской жизни? И если бы не уехала с Винчестерами — ей бы все равно приснился ангел, который просит нарисовать знак на песочнице в Кливленде? И знаете что? Она бы, блять, села на первый автобус и поехала в Кливленд. — Что это значит? — сдается, потому что Кас не любит много разговаривать и объясняться. Его фишка рассматривать атомы человека, чтобы проникнуть без слов в суть. — Я что, избранная ангелами? Нет, она избранная Винчестерами. Хотелось бы рассмеяться, как и над словами охотник, вампир, Ад, Чистилище, но половина списка ожила на глазах. Не трудно догадаться, что если Трин еще не все видела, не значит, что этого чего-то нет. Например, Кас — точно ангел. И сны, и телепортации… Как ему не поверить? Ее предположение задевает Каса сильнее, чем она представляла. Голубая лунная полоса теряет главного героя. Он вышагивает к Тринити, стоящей в начале коридора. Плащ по-прежнему развевается, когда Кас двигается, но не потому что он позаимствовал у планеты частичку природной стихии, а потому что он сам — стихия. — Если это так, то я сожалею о твой судьбе, — останавливается на расстоянии вытянутой руки, которую теперь не протягивает к ней. Его голос из энциклопедии нейтрален, и ему невозможно не поверить. Опять. А если не так — то он все равно сожалеет. Раз они разговаривают — Трин уже не позавидуешь. — Твое имя не записано в пророчествах, если ты об этом. О чем? Трин не разбирается, и запоминать новое слово, которое потом гуглить — не планирует. Потребность зрительного контакта у Каса критическая. Особенно, когда он искренне сожалеет и не может помочь. Со всеми силами, которые он самостоятельно взрастил, пока существовал на два мира — не может помочь. Поэтому его глаза — минимум, который он дает человеку. И иногда их достаточно, чтобы волнами сточить острые углы камня. Это не его работа, но он попробует. — Я не знаю, почему твоя мама сошла с ума, — вместо того, чтобы погладить ее по волосам, сует руку прямо среди ребер. Трин готова была услышать что угодно, но как Кас мог вспомнить то, в чем не участвовал? И как он попал в яблочко, ведь именно об этом она подумала. — Я не знаю, почему твоего отца обратили, и почему ты должна была его убить, — все ее почему Кас озвучивает, как будто размышлял о судьбе Трин чаще, чем она. — Некоторые вещи просто происходят. И что может быть хуже, когда даже у высшего существа нет ответа, и ему жаль… В страданиях хочется найти смысл, и когда его не дают — зачем? Как верить в Бога, в которого она и так не верит? Как верить в Бога Касу, который обязан по долгу профессии? Сколько еще у него записано взглядов небо? — Твой клинок был на дороге, — добавляет каплю сомнения в сочувствующий тон Каса. Вспоминает серебряный клинок, с которым он появился в приемной на фабрике. Либо таких много и еще один ангел решил подарить Трин оружие, либо совпадений не бывает. Эта тема заставляет мертвое сердце Каса биться быстрее. Делает еще один шаг к ней, в тень. В мрачную часть номера, чтобы голубой свет небесной лампы не достал до них. Даже во сне чужого человека Касу приходится прятаться. — Потому что кровь должна была оказаться в пробирке. Много чего не должно было, либо он не знает, почему должно, но капли крови с клинка, воткнутого в вампира, должны были попасть в пробирку. Иначе как бы он передал предмет Тринити? Скрывать от Кроули сувенир, который он забрал в Ред-Клауде — с каждым днем становилось невыносимее. Вылазка на помощь Винчестерам и так стоила ему свободы. Ультиматум сработал эффективно: или Винчестеры или Чистилище с душами, которое мы откроем вместе. К сожалению, Кас не может играть роль девочки на побегушках вечно. Теперь он домашний пес. Но чей? — Первый элемент — кровь убийцы, что пролил кровь своей же плоти, кто поднял руку на родного своего, и кровь убитого, родного ее. Второй — кость святого, того, кто при жизни был чист духом и телом, чьи кости освящены светом небесным. И третий — сердце первого рождённого; кто был первым в роду, ибо в нём заключена сила начала, что может вернуть душу из Ада. Несвязный сверхъестественный бред, в котором Тринити не разбирается. Но раз Кас снова отчаянно смотрит в глаза и надеется, что информация дойдет до смертного — Трин попытается понять смысл трех элементов. Клинок воткнут в вампира, кровь должна была оказаться в пробирке, первый элемент — смесь крови родственников, убийцы и убитого. Что-то понимает. Что хочется ответ на вопросы «почему». Смотрит внимательно и строит из себя серьезную, отзеркаливая Каса. — Ключ к клетке, в которой заперта душа Сэма. Может ли быть, что Трин не ошиблась, когда протянула ему руку сегодня… Ее взгляд застывает в точке на полу. То, во что она хотела окунуться в одиночестве — стоит перед ней и говорит: «вода холодная, но ты привыкнешь». Он отменит волны и плохую погоду, чтобы Трин могла добраться без происшествий. Он поможет соорудить лодку, чтобы не потерять силы на полпути. Он дает ей инструкцию, которую ей не довелось прочитать. — Кроули соврал, — голубые глаза опускаются. — Его душа несомненно отравлена присутствием Люцифера, но именно такую силу Кроули и не хочет отдавать. Монолог про испорченные души был не совсем выдумкой. Даже не пафосом, который Король любил распылять на гостях, а правдой на эмоциях. И предложение к Тринити наверняка в силе. Только признаться Винчестерам, что он действительно не хочет отдавать душу Сэму — подписать смертный приговор. Да, он — демон, а они — люди, но эти люди уже столько палок в колеса понавтыкали, что лишний раз переходить им дорогу не станет. Соврет. И нагло воспользуется вещью, которая осталась в его распоряжении. Ладно, Кас не является предателем, это выяснили… Мертвое сердце так и возвращается к Дину и его брату, потому что от мысли про них — начинает болеть грудь. Ладно, но ведь предложение Кроули теперь заиграло новыми красками. Душу Сэма он не отдаст, потому что она чернее черного, а к душе Трин присматривается, как к сладкому яблоку и ждет, когда почернеет. Насколько Трин близка к судьбе Сэма? И кажется, чем ближе она к спасению его — тем дальше от себя. Долбанный Ричард в своем клубе мог хоть где-нибудь ошибиться? Если Трин начнет заваливать Каса вопросами о судьбе своей души, скорее всего он опять тяжело вздохнет и ответит «не знаю, в чем смысла мира, в котором мы…», а воды уже и так предостаточно. Поэтому: — И на чьей ты теперь стороне? — не отпускает сомнение, заключавшееся в том, что Кас уводит врагов в сторону от сути дела… Может, и поиск элементов — просто мышеловка, которая захлопнется, когда Винчестеры начнут принюхиваться к сыру. — Я предпочитаю думать, что я на стороне добра, — не ленится отвечать на глупые вопросы, хотя сам и не обговаривал с собой выбор стороны. — И чтобы добро победило, мне нужна сила. Чистилище, — напоминает о случившемся разговоре и почему пропал с радаров друзей. — Я тоже не рад работать с Кроули, но с его доверием ворота в Ад мне открыты, — в нужные моменты смотрит в глаза Трин. Именно в эти моменты она понимает, как важна помощь Каса и что стоило бы его простить. Что с ней не так? Она прощает. — Я должен воспользоваться этой возможностью, чтобы вернуть Сэма домой, — одиночество пахнет солнцем, которое взойдет утром. И когда Трин откроет глаза, его лучи будут рядом. — Не знаю, в каких ты отношениях с Дином, но… — и зачем ее встряхивать и выводить из гипноза с полом таким образом? — знаю, что ты хочешь помочь. Рвение помочь Винчестерам, при этом находясь с ними в едва дружеских отношениях — болезнь любого. У них такая аура. Всемогущая, но когда дело касается семьи — беспомощная. Сам себя не прооперируешь. И Кас, который мог бы подраться с Кроули за душу Сэма — решает безвозмездно вернуть ее на землю. Ни нашим, ни вашим, при этом рискуя своей миссией заполучить души из Чистилища. Выбирает сторону добра, а сторона добра всегда на перепутье. Всегда лунный свет, разделяющий комнату напополам. Убьют и напарники и враги за правильный выбор. Но, эй… хотя бы несуществующая душа Каса в порядке? — Допустим, я соберу кости, сердце и остальное, ладно, — проговаривает план вслух, встряхивая ладони, как будто собралась выходить из номера уже сейчас. — Как потом спуститься… — но новые, сказочные слова так и не лезут из горла, — туда? — У меня есть доступ, но это уже не твоя забота, Тринити, — настороженно произносит Кас, не оценив безумное рвение прогуляться в Аду. — К тому моменту, как элементы будут собраны, надо поговорить с Дином… …убедить его, объяснить, понадеяться, что поймет и простит. Может, не поймет, но точную инструкцию по возвращению души примет, что ж ему останется? Имя Дина ее вновь встряхивает, заставляя собеседника прерваться: — Не надо трогать Дина. И не надо объяснять Касу, почему. Их взволнованных взглядов достаточно, чтобы понять друг друга, и что для них обоих значит Дин Винчестер. — Он и так... насмотрелся. Все же объясняет, хотя понятия не имеет, что именно Дин пережил. Чувствует и слышит в дыхании, молчании. Да, он заикался про свое путешествие в Ад, но знает ли про сорок лет? Про пытки? Про того, кто спустился за ним, чтобы освободить, и кто теперь спустится еще раз, за вторым братом, но все так же — для первого? Трин давно не плакала, но если бы Кас упомянул, что доставал Дина за шкирку из преисподней… Переводит тему с душещипательной на практичную: — Значит, ты поможешь мне спуститься? — план в голове складывается в четкую картину с опасной скоростью. Касу не нравится. Все-таки о ее судьбе, неизвестной небесам, он сожалеет. — Спуск туда не самое… — останавливает очередным предупреждением, но не может закончить. — …да, нужно пронести душу в своем теле, я знаю, — отвечает уверенно, потому что уже знает, что сдала экзамен. Ответы подсказал все тот же Ричард. И Кас замолкает в удивлении, потому что именно это предупреждение он и не договорил. Думал напугать Тринити, но происходит наоборот. — Слышала, — робко оправдывается без подробностей о смотрителе душ, опуская взгляд под ноги. — Я все сделаю, — но заканчивает твердо и надеется, что ангел поверит девочке-студентке. Поверит, ведь кому ему остается верить? Кто у него остался, если не случайная девчонка, которую подобрали Винчестеры… У Каса не осталось козырей в карманах. И единственный, кому приходится верить — Король Ада, которого ангелы мечтают прикончить. Он ангел, но на стороне добра, а значит — уж точно подписал смертный приговор. Поработать с обычным человеком звучит приятно, как блинчики на завтрак (если ты не привык есть падаль). И будь у него хоть один козырь, он бы сжалился над Тринити. В стиле Дина. Сказал бы: «забудь об этом и убирайся отсюда». Будь у него человеческая душа, он бы сошел с ума на первой же пытке в Аду, но к счастью — он спокойное, но леденящее до костей море. Судьба одного человека не задевает так сильно. Подумаешь, корм рыбам. И все же. Что за рвение побыстрее кануть в воду? Кас возвращается на место, в котором он чувствует себя собой. Ночь и лунный свет встречают блудного сына объятиями. Он снова стоит напротив открытой двери и заглядывается на горизонт, задумываясь о нелегкой судьбе человека. Понимает. В пророческих книгах она не упоминается, потому что Трин сама делает выбор. — Ты стала похожа на него, — поворачивает голову к ней, все еще стоящей в темном углу. Надламливает решительность Тринити на секунду, потому что разговор шел о грандиозном спуске в пекло, а что это за… Излюбленная манера Каса недоговаривать начинает сдавливать виски. Трин морщит лоб, в попытках рассмотреть продолжение у него на лице. Но Кас не считает нужным продолжать. — На кого? — приходится спросить, ведь вариантов миллион. Миллиард. Семь миллиардов? Если учесть, сколько планет и вселенных Кас повидал, то больше семи миллиардов. Он снова ошибочно считает Тринити всезнайкой? Что она магическом образом подключена к ангельскому мозгу, который знаком с каждым живым существом? Но ведь Каса не волнуют все люди, никогда не волновали. Он, дурак, всегда возвращался только сюда, в мотельные номера двух охотников. Они встречаются взглядами в нужный момент и она понимает, что нулей в ответе нет. Число однозначное. Выбор сужается до двух, но не облегчает мысли. Голова Каса возвращается вперед на секунду, чтобы глаза с разочарованным осознанием укололи небеса, и напоследок, прежде чем покинуть сновидения, смотрит на Трин. Отчаянно. Кас надеется, она поймет, что его замечание не комплимент, а горькое осознание. Очередное сожаление. Легкого выбора не будет, когда каждый из них — зло. — Тебе решать. А когда утро ее встретит невинным вопросом «что тебе снилось?», она будет готова сохранить тайну, ответив полуправдой. Мне снился Кливленд.