После дождя

Чужой поцелуй горит пламенем на ее губах. О, нет. И что же мы будем делать? Лифт не проветривается, а чем ближе к шестерке, тем жарче становится на коже. Так уж задумано природой и проклятыми числами. Губы горят то ли от алкоголя, то ли от не высказанных, вечных претензий, то ли… Мысли без спроса вырисовывают картины чьих-то мокрых поцелуев, хотя, глаза не запомнили Дина и его девушку на ночь. Что они делали минуту в лифте и почему мозг додумывает события там, где ее нет? Но губы горят. То ли сегодня отдыхают все, кроме нее, и банально смесь алкоголя в голову ударила. С чего начиналось, с ними и заканчивается. Ты, я, русская рулетка, барабан крутится шестой раз, а запас везения обещает вот-вот закончится… Щелчок. Повезло? Нет, звонок лифта. Двери лифта с уже привычным звонком раскрываются, позволяя самым первым гостям выйти. Начало. А началом была стрельба на футбольном поле, а теперь, посмотрите на них… Лифт был тесной консервной банкой, где они томились, как два ядовитых паука — каждый на своей стене. А теперь, надо выходить, посмотрите на них. Успела снять свитер на первом этаже и оставить висеть на рандомном стуле. Под кожаной курткой только красная майка на бретельках. Стоит, как загадочная туристка в Лувре с бокалом шампанского, и рассматривает картину в толпе зевак с легкой ухмылкой, типа… и этим модно восхищаться? Этой мощной, рельефной прорисовкой стихии в человеческом обличии? Этим контрастом холодных цветов, который на удивление окутывает лихорадкой, а не спокойствием? Или-или они засматриваются на произведение без понимания эпохи и без возможности проанализировать краски, как в химической лаборатории, и охают, просто потому что красивое? Ха, смешные, предсказуемые люди. Тринити ни черта не понимает в Сэме, но делает умный вид. Он — поверхностно красивая картина, а если еще с шампанским… …то можно начать дорисовывать. Они стоят в лифте и пялятся друг на друга до упора. Тринити качнется головой в зеркало, если сдвинется с места, а Сэм подыгрывает. Когда двери начинают закрываться обратно, его рука останавливает движение. Проверяет ее пьяную выдержку на прочность. Вердикт: такая спокойная, аж скучно. Хватает сторону своих выезжающих дверей так, как будто он задвигает двери обратно, а не сенсор. Зрительный контакт удерживает вместе с дверьми. Черт знает, что с этой дурой. Не докапывается и не убегает. Отворачивает от нее голову только когда, когда выходит в коридор с мягким красным ковром. Какой номер нужен Тринити — нужно проверить на ключ-карте, да, но на всякий случай выходит за ним. Если бы ему не было лень, он бы отпустил уже знакомую шутку: «и кто кого кошмарит?» Да-да… будь голова светлая, как летнее, утреннее небо, она бы с отвращением начала тыкать все кнопки лифта подряд, лишь бы двери обратно закрылись. Но голова в тумане, как осеннее болото. По ощущениям, ноги вязнут в распухающем вокруг пластилине. Да-да, отвечает она молча на его неозвученный вопрос, вообще-то кошмаришь ты, когда молчишь и играешь роль безобидного и незаинтересованного. Это особенный вид пытки: не давать понять, каким именно оружием и где тебя протыкают. Кровью истекает, виноват несомненно Сэм, но когда он успевает, если прикладывает ключ-карту к двери и заходит внутрь? Знаете, это не помогает. Как говорится, она уверенна, что Сэм что-то затевает, но она пока не может доказать… Мысль про спасение души, которое пытается предотвратить пустой сосуд, сейчас последняя в списке. Но мысль все же есть, бултыхается в месиве разных видов алкоголя. А на поверхности, знаете, поверхностное. Когда он много молчит, надо начинать прислушиваться. Это первая причина посмотреть в сторону его номера. А еще… остальные картины в музее не завораживают. Типа, вот эта картина с тюльпанами на фоне безоблачного неба — скучно. Картина с кувшином чуть дальше по коридору — предсказуемо. А около номера Сэма ни одной картины, потому что, ну, суть внутри темноты. Дверь в номер осталась приоткрыта. Сука, подонок, как же он зае… Аж приходится усмехнуться и сдержать более громкий смешок при виде выложенной красной дорожки до его номера. Выложенной им. Усмехается, как будто продолжает возмущаться в остатках неслучившегося разговора. Они не говорили, но какую же херню он сейчас замалчивает с этой не закрытой дверью. Бокал с остатками прирос к руке. Честно говоря, память убедила ее, что алкоголь был выпит в ресторане. Сцена в лифте стерта и забыта, как страшный сон. Другой рукой Трин резкими и неуклюжими движениями вытаскивает ключ-карту из заднего кармана джинс. Тянет с трудом, как будто и карта приросла к ткани. На самом деле липкие мозги прилипли к черепу под действием разгоряченной крови. Губы и руки горят так, что приходится стянуть куртку и закинуть на плечо. Бокал уже часть команды, часть корабля. Рассматривает сонно цифры на ключ-карте. Третий этаж. Три. Естественно, лол. Несомненно, ей придется спустится на третий этаж и войти в пустой номер Дина, потому что Дин там не ночует. Обязательно. Запомним этот план. И отложим на минут пять. Надо проверить, почему Сэм оставил открытой дверь, как бездомной собаке. Может, уже и миску с водой у порога поставил… только куда уж, Трин и так захлебнулась. Дышит под водой полной грудью, раз гордой походкой (но на цыпочках) подходит к номеру. Держит подбородок поднятым, на случай, если ее захотят подъебать. Может, она просто волнуется об открытой двери. Может, она вежливо ее закроет. Может быть, в ее жизни наступит момент, когда двери вроде этой навсегда исчезнут. Может, она однажды перестанет выдумывать тупорылые оправдания. Не толкает дверь, но сует нос в леденящую темноту. Попробуй увидь что-нибудь из светлого коридора и не сломай глаза. Если бы не бокал в руке, она бы выглядела невинно потерянной гостьей, а с бокалом, к сожалению, навязчивая алкоголичка. Ричард подсказал ей короткий путь к спасению души, но упомянул ли он короткий путь в Ад?.. вот же он. Его спальня. Щурится в темноту приоткрытой двери и прислушивается. — Долго будешь там стоять? О, бля. Раз с порога ее окатывают наглостью и высокомерием (упустим тот факт, что в чужой номер зашагивает Тринити), то и она толкает дверь, чтобы зайти окончательно. Типа, какого хера ты разговариваешь так, как будто я обязана была зайти и иначе быть не могло? Да, не могло, и что? Обратно дверь не закрывает в целях безопасности. Часто вы заходите в горящий дом и рассчитываете на лучшее? Желтый свет из коридора успокаивает и напоминает о живых людях. А этот неживой… с ним надо свести счеты. В ее выдуманном списке непростительных вещей — галочка стоит напротив каждой. И предал, и использовал, и угрожал, и пытался… пытается убить. Наша схватка обещает закончится смертью, и, пожалуйста, Сэм, сука — можно моей? Зарядите уже этот револьвер полностью, и дайте сыграть в рулетку не по правилам. Она пришла на поле боя без оружия, не по правилам, и она надеется, Сэм уловит намек. — Я ухожу в свой номер, — говорит она какому-то темному силуэту у кровати, пока стоит и не двигается. В чужом номере. Не двигается… — Тогда закрой дверь с другой стороны. Варианты решений ей предоставляются, как вызов. Правильный выбор пахнет слабостью, а алкоголики не проигрывают. Зная ее нервозный характер с примесью шампанского, а Сэм знает, он вежливо дарит ей ошейник под названием «свобода». Надевай и гордись собой, с вылупленными щенячьими глазами. Если бы ее засняли в таком состоянии и показали компромат утром — она бы выкрала и утопила телефон. Но эй, сейчас? Сейчас голова слегка покачивается и взгляд еле фокусируется на высоком, темном пятне. Она заходит в номер, чтобы что-то доказать ему. Чтобы крикнуть в спину «я не договорила», хотя и не начинала. Хотя она и продолжает молчать, дышать, возмущаться в искусственно созданной тишине. Так и хочется сказать: «Да знаешь что, Сэм, ты тоже тут не самый умный и не самый расчетливый, каким хочешь казаться. Отсутствие души якобы равно отсутствию эмоций, но злость плещется из тебя. Ты только и делаешь, что прячешь эмоции, потому что не хочешь возвращать душу, но и не хочешь спалиться. А не хотеть может только тот, кто помнит, что такое, иметь душу. С душой — злость это вершина айсберга, и ты это знаешь, и не дай бог начать испытывать что-то кроме, да? Ты готов убить всех, лишь бы не страдать потом из-за их смертей. Как Дин. Лишь бы убить как можно больше, пока совесть позволяет. Ты ведь смотришь на Дина и точно знаешь, что его душа рвется каждый день. Кто же захочет возвращаться к такому? Но Дин скомкает остатки утром и запихает в себя обратно. Иначе — где смысл охоты? Какой твой смысл? Убивать? Убивать монстров, а если получится спасти людей — это приятный бонус? Жить подонком проще, поэтому твоя злость ясна, и даже оправдана. А твое состояние — даже желательно. Даже завидую… и может, ты, все-таки, и самый умный среди нас…» Но она, конечно, не говорит. Даже в голове не договаривает, потому что не получается выиграть спор у самой себя. Но в глазах можно прочитать тома текста. В ее голове — он отвечает и шутит про Дина, поэтому Трин молча продолжает: «Ты спросишь, почему я хочу помочь? Я скажу правду: Дину нужен брат. Дин хочет человека, который будет страдать точно так же. Дину нужно кривое зеркало, потому что в настоящее он смотреть не сможет. Звучит опять плохо, возможно ты опять прав и ты самый умный, и вообще, блять, ты прав, нам всем коллективно надо продать души…» Если честно, номер маленький. Обычный отельный номер с одной двуспальной кроватью у стены. Две тумбочки по бокам. Если честно, Сэм повернут к Тринити спиной. Снимает куртку и думает о своем, а не о злом гноме на пороге, который продолжает тихо противоречить себе и захлебываться пеной. Кто ж знал, что за спиной — цирк на выезде? — Меня ты ненавидишь, Дина еле терпишь, — капли сухого, выжатого лимона не добавляют сгоревшему блюду вкуса, но их достаточно, чтобы Сэм, оставшийся в рубашке, с пальцами на верхней пуговице, развернулся. — Сколько ты еще будешь играть роль нормального? Куртка на плече, бретелька майки сползла ниже, бокал в руке, рука поэтично жестикулирует, жидкость на дне плещется, несколько капель уже на полу… Сэму надо секунды на анализ этого. Выглядит еще безбашенее, чем в лифте. Где-то тикает таймер? А Трин уже не нужны секунды, чтобы рассмотреть темноту в темноте. Глаза привыкли к смене обстановки, и теперь, свет из коридора идеально подсвещает центр комнаты, в которой стоял Сэм. Синяя клетчатая рубашка, джинсы, ебанутый рост, пара пуговиц расстегнуты, и кажется… Внимание предательски перескакивает, пока два глаза сканируют фигуру на пороге с головы до ног. Он делает вид, что незаинтересован, но дверь в номер была открыта. …кажется, он сейчас начнет раздеваться. Уже начал. Ежедневный демонтаж оболочки. Бесплатно без регистрации. Вот-вот расстегнет кожу на молнии, чтобы добраться до титановой брони. Постучит, проверит на прочность. Выкрутит гайки, доберется до искрящихся проводов, которые не позволяют ему оставаться спокойным все время. Заставляют вспыхивать, как внутри глюченное электричество. Надо заклеить, починить, открутить железные органы и отполировать, чтобы продолжали выполнять человеческие функции… Наверно, этим он занимается вместо сна. Вряд ли она вообще культурно ждет ответа от Сэма, а не пялится, стерев из памяти вопрос. Ах да, что-то про роль нормального… К сожалению, Тринити бы постояла и посмотрела, как он каждым точечным движением подтверждает, что не живой. И что одного удара вазой с подоконника или просто, об стену, достаточно, чтобы прервать альтруистический припадок Тринити. Но это легкий уровень сложности для Сэма. Он, с момента возвращения из Ада, играет на смертельном. Вселенная заточена на расширение, размножение, потому что заражает пустоту темнотой. Обновление прошивки Тринити запущено. Зарази темнотой? Но сначала, в порыве врожденного альтруизма, ей бы хотелось поджечь себя, чтобы напоследок взглянуть на Сэма в свету. Сэм бы ахуел, если бы научился читать мысли. — Мы охотники, если ты не заметила, — если вдруг кто-то не заметил, прошло несколько секунд анализа, а не часы в жужжащем блендере (в мыслях), и Сэм лишь холодно отвечает на тупой вопрос. — Работаем с другими охотниками, — произносит медленно и растягивает каждое слово, для особо одаренной на последней парте. — Чтобы охотиться, — ну это уже просто издевательство, потому что Тринити вслушивается и недовольно фыркает в сторону. Тем временем, рубашка расстегнута наполовину. — Если кто-то и играет роль… — цокает, разводит руками, рубашка полностью расстегнута, — давай не будем показывать пальцами. Да-да, бла-бла-бла, давай не будем, но она бы позвонила в полицию и показала пальцем на загорелое, накаченное тело, которое нарушает закон. Но одна мысль и фокусировка взгляда на нарушителе, делает ее нарушителем. И что? Это подстава, ловушка, дверь была открыта, а раздевается, якобы, не специально, Сэм. Не специально Тринити летит со свистом со скалы. Она хочет стать хуже, чем сейчас, чтобы никому, кроме него, не нравиться. Ее цвет по жизни — прозрачный, но хотя бы раз, сейчас, ее приглашают в категорию черного. Темнота по имени Сэм Винчестер отвела ее к пропасти, но не настаивала. Позволила вдохнуть свежего ветра. И дальше. Дальше ты сама. И в голову бы не пришлось толкать тебя вниз. Сэм не попросит, никаких трюков. Он подведет тебя к самому краю, а пока вы идете, ты поймешь, что сама хочешь прыгнуть. Пара минут адреналина пахнут заманчиво, когда всю жизнь таскаешь за собой мешки кирпичей. Выкарабкаться из грязевой ямы, в которую она грохнулась, и отчиститься в озере или под дождем — уже не получится. В том озере трупы, а дождевая вода делает круг от земли. Вселенная не оставляет вариантов. Дождь заполняет грязевую лужу — грязевыми лужами. Да ей уже похуй, вы что, не понимаете… — И что? — взмахивает она руками, забывая, что рука сжимает бокал с остатками на дне. Остатки бултыхаются и расплескиваются, попадая и на паркет, и на кисть, но… все ощущения в глазах. — Охота завтра, Дин развлекается, а ты… — Тебя это бесит? Все ощущения в глазах, а не в ушах. Мысли озвучивались по очереди, и не в логическом порядке, а так, что побыстрее сказать и отвлечься. Побыстрее оказалось обвинить Сэма в отыгрыше даже за кулисами. Охота завтра и охотиться нужно завтра, а культурный и не такой как все охотник Сэм — уже сегодня. Он издевается. Он издевается вопросом и голым телом без рубашки. Пьяная Тринити много разговаривает, но не может издать ни звука с открытым ртом. Бесит что? Надо вспомнить, что она предъявила. Охота завтра, Дин развлекается… Дин развлекается… зачем голова закинула в рот мусорные мысли? Последние в списке важности. И надо же упомянуть Дина в разговоре с Сэмом! Он зацепился за оплошность моментально: предложение еще не успело закончится, как оборвалось риторическим вопросом. Это как потом надо оправдываться? — Что? И с оттенком возмущения, и с оттенком неважного слуха. Еще и глаз прищуренный, как будто она действительно не расслышала. Сэм доводит тишину до гудения. — Тебя это бесит? — шепчет. Голос гремит. Хочется в порыве бешенства крикнуть «не бесит!». Нет, она точно расслышала, и Сэм идти на поводу тупизны не собирается. Не добавляет такой маленькой детали, как темы вопроса, потому что тема известна. Тема в воздухе. Тема в очередной тишине, но уже без разведенных рук и взгляда «я не слышу». Слышит, но почему вопрос именно такой? В голове закипает новый ответ, но в ушах все еще звенит его издевательский шепот с поднятым уголком рта: тебя это бесит? Роль нормального уже не предъявишь. Прямой взгляд безразлично хватает за горло издалека. Рубашки нет, потому что ему все равно. Интонация низкая, ленивая, но слова дотошно четкие. Он сейчас без масок и почти без одежды. Почти. Желтый свет из коридора тонкой кисточкой обрисовывает детали в темноте. Скорее бесит докапывание Сэма и его идеальная фигура по центру комнаты, высеченная из камня привидением Микеланджело. На губах жарко, в груди дымится. Но почему разговор уводит Тринити в другой номер? Она и мыслями и телом вросла в паркет этого номера. — Это опять твои намеки? — щурится обоими глазами с сердито сжатыми зубами. Наклоняется вперед, но они стоят достаточно далеко. Если три метра далеко, то далеко. Он это исправит. Пока мысли собираются в язвительную, атомную кучу — стучат шаги. Уже без ботинок. Мягкие, но Сэм железный только внутри, а вид снаружи — повод залипнуть, сглотнуть, представить, залипнуть, понять, что сукин сын приближается и отпрыгнуть в сторону… Ее движение в сторону резкое и болезненное, потому что ладони уже приподнятые в защиту. Одна ладонь, одно шампанское (про которое она забыла). Да, я напрашивалась, но один твой шаг работает лучше отрезвителя. Его движение до двери спокойное и раздражающее: идет к двери так, словно прошел бы насквозь через Тринити, если бы та сама послушно не отпрыгнула и не заняла карате-позу (на секунду). Минуту назад было смешно. Захватывающе. Адреналин покатал ее на Американских горках: она то искренне злилась, возмущалась, то чувствовала себя на пике, то чувствовала себя выброшенной за борт. Она выброшена за борт. — Нет, Трин… — выдыхает и закрывает дверь, как форточку после проветривания, — это уже твои намеки. Темнота. И в комнате тоже. Мысли формируются по мере событий, но никак не забегают наперед. Происходящее доходит только сейчас, когда тухнет свет. Между нами. Ни одни запасы алкоголя не вымоют из крови яд. Его взгляд в двух метрах — змеиный укус. Область поражения минимальная, но вскоре смертельна. Про какие он там намеки говорил? Случайное упоминание Дина? Или намеренное проникновение в номер без причины? Какие там оправдания остались? «Я тебя хочу» уже было… Ничего не изменилось. Он не удивлен, пока смотрит на Трин. Возможно, он и приближается, но ее кроссовки прилипли к полу. Растеклись, и не только кроссовки. Осознание и привыкание к темноте происходит прямо сейчас. Испуг должен был сработать на движение назад, в коридор, но так как заплетающийся язык хотел договорить… ей пора договорить, но Сэм уже не достаточно далеко. Поднимает палец будто вот-вот продолжит. Ага, ладно-ладно-ладно… Как на него смотреть, если… взгляните на его лицо. Как будто вместе с бездушием, нарцисстичностью, надменностью, необоснованной жестокостью бонусом идет невыносимо красивое лицо. Пьяный анализ исключительно поверхностный. Умные мысли тонут в алкоголе. Так и хочется закатить глаза без причины, хотя реальных причин предостаточно. — Не переводи тему, — ее указательный палец все еще выступает единственным барьером между ними, а язык не сдается. — Ты знаешь, что Дин не перестанет искать душу, — он медленно шагает в ее сторону, а она быстро, короткими шажками, пятится вглубь комнаты. — Чего ты ждешь? Пусть расскажет свои злодейские планы сейчас, пока Тринити бесполезна. Ну, или такой хочется казаться. Хочет не хочет, а ноги в тяжелых кроссовках мутируют в неуправляемое желе. Уже не поднимает их, а просто пытается отскользить от Сэма подальше. Он не спешит, пока лениво, слегка заинтересовано — жжет взглядом. — Можешь выяснить отношения завтра, — он не спешит, и даже не реагирует на ее попытки уколоть палкой. Тупой, сухой, ломающейся пополам об его каменный пресс. Высеченный из камня тоже, — Трезвая, — начинает перечислять, когда Тринити вырисовывает очередной круг посреди комнаты с Сэмом на хвосте, — одетая, — на секунду опускает взгляд на бретельки и голые плечи (куртка свалилась еще на пороге). — При солнечном свете, — честно говоря, каждый раз, когда он открывает рот — с ним сложно поспорить, — но тогда какой шанс, что мы потрахаемся, да? Сука, сука, сука. — Отвратительно, — шепчет или шипит. Надетую эмоцию особо не разобрать, когда желание выигрывает. — Конечно. Ее грудь начинает заметно подниматься и опускаться, как будто она шокирована его проницательностью. Во-первых, он еще при встрече на футбольном поле мог предвидеть, что Тринити неизбежно зацепит злой терминатор-спаситель. Недоступный, ледяной, не подается контролю, работает по спецзаданию в своей голове, а крысу под ногами он в любой момент схватит за хвост и спросит: Куда бежишь? Да уже никуда. Если он захочет зажарить ее на импровизированном костре и откусить голову, пожалуйста. Все равно перед глазами Сэм расплывается в черном. Как тогда. Как будто дождь идет прямо сейчас. Как будто он запускает его по нажатию кнопки. Как будто не важно, стоит он с нацеленным пистолетом или без футболки. В джинсах на ремне. Ужас и восхищение светятся в глазах одновременно. Не может моргнуть. Сдвинуться с места тоже не может, потому что икры упираются в доску кровати. Да она бы могла закричать, что он самый слабый, некрасивый и бестолковый охотник из всех, кого она встречала, чтобы задеть Сэма за единственную живущую в нем личность. Но, во-первых, знакомых охотников Тринити можно пересчитать на пальцах, и то, вторая рука не понадобится. А во-вторых… она пялится на него уже десять минут. Какая ложь из оставшихся похожа на правду? Ты до смерти меня раздражаешь, но выпить и не зайти в твой номер я не могу. Так, нет, нужно искать ложь… Вторая рука Тринити наконец-то освобождается. Приросший и забытый бокал цокает, когда оказывается на подоконнике вместе с вазой искусственных роз. Как и все здесь, искусственное, в его среде обитания. Наверно, и розы были живыми, пока он не подышал рядом. Мысли догоняют действия: он убрал бокал, потому что он мешает. — Я уже говорила… — бормочет и выставляет ладони вперед. Они упираются ему в грудь. Ало, почему руки рефлективно не отдергиваются от кожи, как от горячей плиты? — Да. Помню, — спокойная интонация непоколебима. Что он помнит? И почему не помнит Тринити, хотя точно помнила секунду назад? Наверно, что-то про ненавижу и не хочу. Коктейль из алкоголя и его тела получается интересным: с одной стороны голова все еще кружится, и усердно разгонять умные мысли не хочется, а с другой стороны глаза четко сфокусированы на его глазах, как будто и грамма алкоголя выпито не было. Получается, внешне она выглядит высушенным спортсменом, готовым к забегу, а внутри — водопад. И не только внутри. — А ты говорил… — А я говорил, что не заставляю. Действительно. Как можно забыть такой облегчающий факт, что Сэм действует без принуждений. Получается, победа? Победа? — Не заставляю, — повторяет и подтверждает обещание в туалете Ларго. Два слова, а сколько красок в голове. Ему не сложно сдать экзамен вместо нее, все равно оценки давно выставлены. Всегда на три с жирным, красным минусом. Материал выучен досконально, но вряд ли Сэм предоставил ей весь набор учебников. Главное, заставлять ее думать, что знаний достаточно. И что молодец она одна. А на минимальных недоработках ее и ловят. — Можешь остаться здесь или… — уголки губ резко опускаются в улыбку наоборот когда его взгляд с легкостью осматривает номер. С легкостью не обращает внимание, как Тринити перестает дышать после каждого его движения. Сосредотачивается. Чтобы нихуя не сделать. — …просидеть с бокалом у Дина под дверью, — свои полузакрытые возвращает к полностью, бешено открытым у Трин. — Отвратительно, — отвечает снова как можно быстрее, как на экзамене по скорости, и задыхается, когда реагирует на комментарий Сэма. — Согласен, — но Сэм реагирует на картинку сидящей Тринити под дверью. Разговаривает без воздуха. Только скрипучий голос на низах, чтобы проникать без прикосновений. Обменялись остротами. Смотрят. Я забыла, как ты смотришь на меня в темноте. Я вспоминаю. Меня сейчас стошнит. Его взгляд все еще кусается змеей. Сначала тошнило, а сейчас вызывает теплое привыкание. Ломку. Давай, впивайся без зубов сколько хочешь, а лучше бы зубами. Он все равно бросит ее под утро или попытается убить: как привычно и спокойно знать финал — рай для тревожника. Как бы Сэм не смотрел, его глаза, к сожалению — зона комфорта. Тошнота с кровью на подходе к горлу — ее любимое блюдо. Сегодня без позорного скитания по коридорам отеля. Бездомную, мокрую собаку сегодня приютит Сэм, потому что он в хорошем настроении. Спасением заблудших душ обычно занимается Дин, но раз брат недоступен, да и вообще, мозги заняты душой запертого в клетке брата, то новый Сэм позаботится о душе, за которой Дин не досмотрел. Полностью его вина. Упустил из виду и оставил ебучей железке на распил. Обменялись тяжелым зрительным контактом. Смотрят дальше. Гравитация немного обманывает ее, когда заставляет падать вперед, к нему. А может, Тринити немного обманывает себя. Может, губы случайно ударятся друг об друга? Темнота уже не отдельное вещество между нами, а просто общая, прирученная. Головокружительная карусель, на которую подписалась Тринити, когда начала пить — не исключала Сэма. Точнее даже, если честно, подразумевала. Черт знает, проявляются ли в алкогольном опьянении настоящие чувства или, банально, самые идиотские и не в характере… но в номер 666 тянуло, как минимум, потому что там можно поговорить. Есть шанс не закипеть от его профессиональных уловок, потому что пьяная голова не заметит и не отреагирует. Есть шанс, что сердце не пропустит удар, потому что движения замедлены алкоголем априори. Шансы проебаны, конечно… Что делать, если она пришла просто поговорить, но он и на этот случай приготовился? Говорят, если бы знал, куда упадешь, подстелил бы одеяло… что ж, одеяло застелено там, куда она падает. Банальный закон гравитации, если надо кого-то обвинить. Как будто, как бы она не изворачивалась и не пыталась изменить ход событий — она метко попадает в судьбу. В его руки. Его руки создают преграду, лениво и не особо настойчиво вдавливаясь в кровать. А одеяло свежее и холодное, как она любит. — Да расслабься ты, — по-родительски хлопает ее по руке, когда она поднимает ее, чтобы поправить обратно сползшие бретельки. Не оттолкнуть. А тогда — зачем что-то поправлять? — Хоть раз. В закрытых глазах она кистью рисует его руки ниже. Темнота засасывает. Не угрожает, когда еще раз нависает над ней с коленом между ног. Есть ли разница? Ее глаза черные, и оттого пустые, потому что рано или поздно — придется умереть. Может, у нее даже остались силы бороться за жизнь и отбиваться от его рук, но не сегодня. — Заставляешь, да? — еле двигает губами (без воздуха, научилась), когда вспоминает еще пару претензий. Пару оправданий. — Дружеский совет. Да она скорее сожрет свою правую руку, чем назовет Сэма другом. Но и он не серьезно. Так. Ладно. Давайте честно, раз и навсегда, без оправданий в виде набора травм, вина (вины) и шампанского: Сэм Винчестер притягательно красивый. Поверхностно, конечно, речь только про мясной костюм. Про данные кем-то там кожу, губы и глаза. Он может приготовить ей омлет на завтрак, а может прицелиться метательным ножом в лоб, как в красную точку в дартс: он останется красивым, к сожалению. И когда он получит последней плевок кровью в лицо — она, истекающая кровью, не будет отрицать красоту. И при лунном свете (сейчас), и под солнцем в зените (в Кливленде), и при… сами знаете. Но… в лунном свете несомненно наповал. Потому что в темноте разум дорисует еще что-нибудь красивое и ненужное, вроде, души. Типа — не так плохо, если не задумываться о человеке по имени Сэм, чья рука сейчас расстегивает джинсы, а только смотреть. Джинсы не его. Ай ладно. Выглядит не плохо, если не думать про себя и про свой стержень. Ее стержень — это гнилая, обмотанная тряпками, раздробленная ветка. Пьяная-не пьяная, а есть правда, которая не изменится завтра: Он ее не любит. М. Прям как ей нравится. Что может быть лучше, чем как обычно. Я прощу (прошу) удушение и остальные его проявления любви, потому что он сделает это снова. Руками, ремнем, ножом, но сделает, поэтому — заранее прощаю… Но она не простит его пальцы в ее рту. Два. Она даже с непривычки уворачивается, но эти два пальца возвращают голову, добычу. Небрежно. Указательный и средний на языке, а большой палец сжимает челюсть, чтобы держать под контролем. Рыба, пусть и бесится, но уже поймана. Охота на лису завтра, но… Только алкоголь отключает чувство вины и унижения. Его высокомерие запускает трещины на потолке, потому что он даже не облизывает свои пальцы. Не тратит свою драгоценную слюну. Пьяная, но не тупая. По волнам в голове качаются мысли: он обвиняет меня с порога, с открытой двери. Молчит, но все понятно: ты тут лежишь и хочешь. Закрой рот, вставай и уходи, чтобы похлопать себя утром по плечу. Хватит балансировать между неудобными решениями. Ладно-ладно… падаем в самое удобное решение. Ладно-ладно… она не сопротивляется и даже подается. Надеется. Будет молиться, если надо, лишь бы делал уже что-нибудь. И если еще недостаточно правоты, то да, он прав. Ты самый крутой, ты прав, только потрогай там. Ожидаемо, но она дергается и случайно издает звук. Долгий, но быстро осознает и обрывает сама себя, когда сжимает губы. Звук превращается в короткое мычание. Готова была просить, но наслаждаться? Не будем перегибать палку. Ту самую сгнившую и поломанную. Ее стержень, моральные принципы. Ломать уже нечего. К сожалению, ей нравится, когда его пальцы лезут внутрь, внутрь, и внутрь. Расстегивают ширинку и оттягивают в сторону трусы также, как он убрал из рук бокал. Мешает. Ткань на тебе, Трин, мешает расслабиться. Не понятно, мокрые ли были изначально его пальцы или почему они с легкостью проникают? И если перестать закрывать глаза, а осмелиться и посмотреть на него сейчас, внутри, в темноте, то можно понять сразу — ничего большего он не сделает. Он издевается даже с пальцами внутри нее. Весело, когда ей приятно, и она больше не ерзает. Ну, от негодования не ерзает. А от хер пойми чего — да. Темнота становилась отдельной субстанцией. Густой, вязкой, липкой, ну вы поняли. И она бы соврала, если бы сказала «я не знала, что так закончится». К сожалению, при первой встрече на кухне, когда агент в черном костюме попросил заварить кофе без сахара — она уже слышала, с каким звуком его пальцы двигаются внутри. Почему? Он пообещал глазами. И сейчас, хоть в темноте и не видно, смотрит теми же глазами. Острыми и проникающими. Зарисовки происходящего уже были, но только карандашом. Картина в красках не прожита. А если их обрисовывать, какие, кроме черного и голубого понадобятся? Тогда у двери он намекнул, что в курсе ее дебильной привязанности к нему, и что ее слова не вяжутся с мокрыми трусами. Поэтому он молчит. Она молчит теперь усерднее, отворачивается также, как тогда; теперь, миссия спрятать любые звуки… Неисправимая, вечная ложь по привычке. Но он не осудит. Ему похуй. Два пальца бережливо двигаются по верхней стенке так, как будто ему не похуй. Как нравится ей — неизвестно, но он знает, как нравится всем. А тело — просто набор металлических деталей. Вставь, покрути, нажми — и получишь реакцию. Реакция, как обычно, сдержанная. Но если бы Тринити была сдержанная до конца, она бы уже отрубилась в положенном ей сегодня номере, поэтому… не будем врать. Напрягается и делает вид, что он ей не нравится. Делает вид, что не голодная, но крошки хлеба привели ее на шестой этаж. Делает вид, что все-таки ее заставляют, но дверь в номер открывается без ключа: вставай и уходи. А что если он реально позволит уйти? Эх, женщины… Женщины, к которым привык бездушный Сэм, проявляют инициативу. Максимум инициативы от Тринити — это возмущенно стоять с бокалом шампанского на пороге, поэтому… он понимает. Унизительной стойки на коленях от нее не дождешься. А вот драматично запнуться об мередиан и приземлиться в его кровать она может. Лишь бы потом сказать, что не добровольно. И лучше не задумываться, как часто и как хорошо Сэм трахается с другими. С другими, он хотя бы наслаждается, а не отрабатывает смену на работе. Изо дня в день приходится доказывать, что Тринити не права, разными методами. Она бы физически сопротивлялась больше, если бы алкоголь не укрывал теплым, тяжелым одеялом. Или жар исходит от Сэма. Глаза она так и продолжает сжимать. Сжимает глаза до слез. До полной темноты. До него. Он должен был быть грубым, настойчивым, отвратительным, чтобы создать все условия для ненависти, а теперь что? Ей опять надо враждовать только с собственным телом, а не с ним? Его можно ненавидеть только головой, перекручивая мысли по десятому разу, переподключая провода, ведь каждое включение ведет к электрическому разряду. К разрядке. Простреливает снизу до груди с каждым тугим заходом внутрь. И если уж сдерживаться, то надо показать, доказать? Тряпочное тело куклы и приоткрытые, пересохшие губы — плохая актерская игра. Каждый толчок пальцев отрезвляет. С каждым движением ее пробивает электричеством и запускает процессы в мозге: она обманывает кого-то. Каждую секунду, каждый вздох, каждое оправдание происходящего. Себя, понятно. Самообман — выученная модель поведения, от зубов отскакивает. От еще одного обмана сводит живот до блевоты. До своих двух пальцев в рот. Придется. А может, просто алкоголь в животе бушует. А может, она перестанет однажды придумывать тупорылые оправдания. Он делает все, как надо, намеренно вводит в заблуждения мягкими движениями. Роль отыгрывает профессионально. Он бы так не делал, он так не делает, но он сыграет кого угодно, лишь вырастить в Тринити еще одну дыру. Нет… чтобы она сама вырастила. — Сэм, я… Начинает, как в последней сцене романтической комедии. Только вот уже минут шесть не смешно, и романтикой не пахнет. — Да-да, ненавидишь меня, — прерывает ее признание, но не свои движения. Если он научился читать по закрытым глазам, то стоит начать бояться. Сжиматься, сглатывать, тяжело и громко дышать… ах да, уже. — И ты меня? Без контекста звучит романтично, но по итогу — просто смешно. Глаза тоже приоткрывает, чтобы убедиться в его искренности. — О, да, — замедленный ответ звучит как угроза. Не как. Он не пьяный, и отвечает серьезно. Но что можно разглядеть в ночи? Очертания плеч, свисающая челка у висков. Рельефные линии на его предплечье напряжены. Рука внизу, в ее джинсах, напряжена. Мышца руки едва заметно пульсирует с каждым движением. Он безотрывно смотрит в глаза. Но неизбежно безразлично. — Хорошо… Хорошо, что безразлично. Впервые не обмен острыми иголками, а мягко шепчущей правдой. Вряд ли бы Трин сейчас восприняла информацию с двойным дном, в котором она обычно копается. Ее тело все равно безжизненно держится на поверхности. Вода на удивление спокойная, но только для обмана. И ладно, пусть обманывает… Он ее не любит, и даже больше. Поэтому можно расслабиться и не разгонять чувство вины до двести по встречке, потому что завтрашний день будет таким же, как вчера. Ебанное молчание, презрительные взгляды и притянутые к ушам улыбки (если вдруг кто смотрит). А пока — кристальная искренность. Вода чистая, но глубина наверняка смертельная. Разберемся с глубиной потом. А пока — почему останавливается тогда, когда ее щеки горят красным от касаний, которых не было? Ему что, не видно капелек пота на лбу и изворачивание ужа на сковородке? Тишина заполнилась ее сдержанными стонами сквозь стиснутые зубы. Ну и в голове буквы алфавита смешиваются: самые слабые сливаются в неразбериху, а самые упорные ослепляют закрытые веки. Его имя, конечно. Какие-то три буквы. Не разобрать. Да-да, как угодно. Но он останавливается. И знаете, хорошо, что пальцы застывают. Иначе бы он услышал слетевшее с ее губ «Сэм…» и это бы было законченным предложением. Можно подумать, он издевается с этой резкой остановкой, и не ошибиться. Должно быть игра, но мокрые пальцы выскальзывают, заставляя Тринити распахнуть глаза. Начать всматриваться почти вопросительно. Освободившаяся рука теперь упирается в кровать, а матрас еще больше проваливается. — Будь виноватой до конца. Я не дам тебе оправдание для твоей поехавшей крыши. О, Боже, надо вытаскивать себя за шкирку из озера маршмеллоу и начинать думать, двигаться, действовать. Убеждается, что Трин слышит. Видит по сморщенному изюму вместо лица. Отрывается от кровати на выдохе, как будто только что проснулся. Разминает шею, отходит, но поворачивается боком. Действительно — между ними первородная ненависть. А главное — реальность выдает звонкую пощечину и лечит алкогольное головокружение. У Тринити брови медленно подъезжают к носу. Приходится приподняться на локтях. Непонимание, но одновременно — охуительное понимание. Кристальное, как вода. Глубина смертельная, но все такая же гадкая и черная. — Поэтому закрывай глаза, продолжай в соло, — издевательства мертвым тоном не закончились. Тем более, когда он достает свежую футболку из рюкзака, — представляй меня, — дотягивается до красивого сложенного полотенца на кровати, не до Трин, потому что все-таки похуй. Почти уходит, но добавляет: — ну, то есть, как обычно. Шок слишком сильный, чтобы реагировать. Парализующий. И… называйте ее дурой, но… Да, назовите ее конченной дурой до того, как узнаете, о чем она подумала. Что представила. Она бы опустила руку вниз и закрыла глаза, там оставалось пару движений, поэтому кончики пальцев скользят вниз по животу, чтобы почувствовать хоть какое-то расслабление, но она подумала, в какой из комнат трахается Дин? И начали ли они с того же? В общем, она протрезвела, как будто не выпила ни глотка. Мысль о Дине должна быть последней в списке, но она активно пробивается в топ пять. Топ три. Три. Ни сколько не странно. Тишина кричит на нее матом и оглушает. Ее тело резко поднимается в вертикальное положение, как будто духи тащат за шкирку из накрывающего сна. Осознание? Да, пульсирующего жара внизу. Банального недовольства. Физической усталости, которую почти сняли. Осознание того, что стоит вернуть время назад и не выходить за ним из лифта? Ага, щас… умные мысли догоняли, но пьяная Тринити пока быстрее. Навстречу летят привычные: конченный придурок, как же он надоел, мог бы довести и потом скалиться в темноте, козел, ничего нового, что вообще будет, если ему вернуть душу, может не надо, пока еще раз не положит на кровать… В ванной шумит вода. Именно для этого он и раздевался. Опоздал в душ на несколько минут, не страшно. Дверь закрыта, но через щель у порога льется свет. Взгляд падает в линию источника света и теряется там. Куда бы она ни смотрела — она ничего не видит. И когда заканчивает течь вода — тоже не замечает. Потому что дождь идет в голове бесконечно, и то, что Сэм выключил кран — ничего не изменит. Когда он выходит и не разговаривает с ней — не замечает. В воздухе точно слышится слово «ключ-карта» и какой-то стук. Ключ карту оставляет на тумбочке у входа. Почему? Да потому что он, блять, не спит, почему же еще. На секс он может быть и настроен, но не с Тринити. И только в этом маленьком осознании и заключается оглушенный транс, в который она со свистом летит. Все еще с обрыва. Последствия идиотских решений. Но любое решение будет стоить ей психики рядом с Винчестерами, так что делать? Уходить, пока никто не видит, помнишь слова мудреца… Ага… но хочется остаться в надежде искусственной, временной теплоты. И растрачивать остатки психики? Ага. Просто эти жалкие остатки были подсвечены алкоголем. Тяжелые, нерешаемые проблемы пока что под водой. Остались легкие, по типу: какие бы цели Сэм ни преследовал, он все равно, наверняка, хочет ее использовать. В любом плане, в каждом плане. Можно и побыть использованной, такая ж честь… Но он даже и использовать не хочет, закончив шахматную партию в начале. Даже позволил Трин ходить первой, а сам добил в легкую, пешками. Черными. Очередной цугцванг, ведь ему знаком прием Тринити под названием «обвинить Сэма». А теперь ситуация такая: и Дину не пожалуешься, и кайфа никакого. Чем дальше она пытается думать, тем меньше думается. Снова лежит на кровати и смотрит в потолок. Может показаться, обида парализовала ее тело, но нет. Пустота и гудение в ушах парализовали. Дело всегда не в оргазме, а в недостатке любви и холодной погоде. Пьяная погоня за унижением привела ее в сугроб. Теперь она замерзает голая в снегу. Лучше уж было заснуть слегка расстроенной, но в одиночестве со своими жужжащими мысли. А теперь в голове ничего. Стадия заражения последняя. Он выиграл. Перекладывать ответственность на Сэма язык не поворачивается. Только за самообладание, но это субъективное обвинение. Даже больше: скорее всего виновата была каждый раз она с своей тягой к зараженным людям, и с отрицанием лекарств для себя. Карусель продолжается даже под закрытыми глазами. Но это уже алкоголь, а не сбежавшая крыша. Может, ее бы и стошнило на одеяло (в отвращении к самой себе), но сон опережает. Она открывает глаза в чириканье птиц и слепящее солнце. Замена головокружительных вертолетов ощущается остро: песочный берег с мелкой галькой не крутится под ногами. Это место только засасывает внутрь. Уже было, знаем. Но конкретно это время и этот период дня на озере, ощущается как матрица. Приемной семьи нет, детей нет, Джулии и Майкла нет… Не то, чтобы ей снилось озеро в первый раз, конечно, нет. Но каждый раз она тратит драгоценные секунды сна, чтобы напрячь зрение и оглянуться: где все? Сон, но точь в точь жизнь? Ангелы смеются. Снова оглядывается на зеленую поляну и знакомый дом. Коровы не мычат, а окна блестят так, словно дома игрушечные, а жизнь — выдуманная. Ее запускают в прошлое, порыться в проклятиях и выяснить, что же Тринити сделала не так. Но вместо математического анализа обстановки, она бездумно смотрит на кристальное озеро. Еще и во сне не хватало мозги напрягать. Из живого — помирающий голубь, которого она подобрала когда-то на дороге и притащила к озеру. Умрет так или иначе, но не хотелось бы, чтобы хрупкое тельце размазало по асфальту. Ему явно оставались считанные часы, раз летать сил не было, а на человеческие руки уже не реагировал. Каждый сон — голубь все еще шуршит крыльями в высокой траве. Он умер года четыре назад, но сны продолжают напоминать, что ты ничего не можешь с этим сделать. Косится на дрожащую траву слева. Сидит на песке. В джинсах, в красной, колючей кофте на молнию (детской, она из нее давно выросла, но в этом сне ей не девятнадцать). Крутит между пальцами уже миллион раз помятую травинку. — Почему я не вижу детей? Чужая кровь пламенем горела на ее руках. И будет гореть. Естественный вопрос. Люди спят, чтобы отдыхать; люди видят сны, чтобы замучаться сильнее, чем наяву? Воспоминания о детях закрыты на ключ в пыльном ящике, но во снах можно открыть любой сундук. Даже замотанный в цепях на дне океана. Что там, на дне озера? Они? Как может такое красивое, глянцевое озеро прятать трупы? — Почему у озера я всегда одна? В жизни было точно так же. Эти ебучие, жизненные сны… Лучше уж бессонница. — Полагаю, так легче просыпаться, — у Каса есть ответы на вселенские вопросы, но вопросы людей — ставят порой в тупик. Пора бы ему меньше общаться с чужой расой. — Без ощущения навеянной реальности, — стоит рядом, руки в карманах, взгляд на озеро. — Думаю, это хорошо для людей. Ты считала их семьей? Поворот его головы механический, выученный, заметный. Его голубые глаза стеклянные и анализирующие, и, возможно, его лицо робота при солнечном свете может отдаленно напомнить другого… Но его глаза ищут открытые раны, чтобы зашить их, а не вспороть глубже. — Они считали меня. А это уже стоит того, чтобы заполнять озеро слезами. Смотрит сверху вниз. Кас не дурак. Вспоминает, что уже залазил в ее воспоминания про озеро, в их первую встречу. И картина перед ним — похожая на тайные сады в Раю, в которых он прячется. Но он решил еще в первое посещение головы Тринити и озера — он бы не хотел появляться здесь снова. Взгляд Трин вперед слишком удручающий. Добавляет озеру еще воды, неизмеримого веса, на котором взгляду невозможно состредоточиться. Касу необязательно видеть заплаканное лицо девочки на берегу озера, чтобы понять, что песочный берег мягче матраса в ее комнате. Песок будет впитывать слезы бесконечно. Точнее, девочкой она была тогда, в воспоминаниях, в шестнадцать лет… Сейчас девятнадцать, слез нет, равнодушные глаза хочется разбудить. …Касу тяжело не видеть в людях младенцев. Особенно, когда они задают вопросы по типу «почему светит солнце»? Слушайте, я видел, как взрывалась вселенная, и как из миллиарда атомов формировался огненный шар, но… что значит почему? Оно просто есть. — И ты осталась жить с чувством вины, надеясь умереть однажды в бою? Не вежливо стучит в ее психику, а выламывает дверь с ноги. Ангельскую силу не рассчитал. Сносит кирпичные стены. — Что? — впервые за минуты разговора возмущается Тринити и ломает шею, когда выгибается, чтобы взглянуть на Каса снизу вверх. — Нет… — отрицает с порога на всякий случай. На случай, что Кас говорит правду. — Что? — переспрашивает с прищуром то ли от солнца, то ли от осознания присутствия постороннего в своей голове. И материально и фигурально. — Ты — сон? Только сейчас понимает, что не вся картина целиком — ее выдумка. Например, Кастиель в плаще — не постоянный гость приемного дома в Лонгмонте. Только если мозг намешал в блендере ингредиенты не по рецепту. Или… …Кас ворвался в сновидение. Снова. Наконец-то. — Я ангел Божий, — отвечает он серьезно, щурясь ребенку в песочнице. Что она, забыла что ли? Очень скоро это его уточнение начнет вызывать улыбку. В защиту и оправдание — Трин поднимает руки: — Да-да, я помню, — как забыть телепортацию, крылья, вторжения в сны. — Ты все еще не можешь прилететь по-настоящему? Как будто в жизни можно летать. По-настоящему. Вроде бы, только во снах и можно, но вы поняли. Ангелы буквально порхают крыльями, если крылья не общипают, как у курицы. Ну, и если за лапку не привяжут. Кас собирает все «если», как покемонов. Как острия ножей под ребро. А крылья ему подпалил каждый, кому не лень. Пока его сосуд не превратится в обугленное решето — место в Раю бок об бок с братьями он не заслуживает. А надежда умереть в бою теперь четко построенный план. Поднимает взгляд с наивной Тринити на песке и устремляет обратно в озеро. Можно подумать, что прятаться в чужих снах безопасно, но внутренняя борьба добра и зла полыхает. В тишине ее отчетливо слышно. Глобальные проблемы стоят на паузе, но маленькая, вообще ничего не понимающая Тринити сидит в ногах. А кто он такой, чтобы не помочь? — Это условия работы с Кроули, — тяжело вздыхает, подтверждая свое ненастоящее и нереальное нахождение рядом. — Не приближаться к Винчестерам. БОЛЬШЕ не приближаться. А Тринити, тем более ее голова, не часть Винчестеров. Правда же? Правда? Честно говоря, только потому что от Тринити пахнет кожаными сидениями, и хочется с ней иметь дело. Они сидят в одной, деревянной, дырявой лодке, и ботинки уже мокреют. Легкий ветерок создал в озере морские волны. Снизу тоже слышится продолжительный, безнадежный выдох. Раса и положение в карьерной лестнице разные, а издалека все равно смотрятся, как брат-сестра, как два приемных ребенка, с которыми другие дети не играют. Кас делает шаг назад от воды, а Тринити поднимается и отряхивает джинсы. Делает такой же шаг назад, складывает на груди руки, и исподтишка поглядывает на Каса. Привыкнуть к не пойми кому тяжело. Говорит по-человечески, но механические движения в комбинации с глубокими, вечно грустными глазами — путают карты похлеще, чем с сами знаете кем. — Как вы можете работать вместе, если он не доверяет тебе? — смотрят в одну точку впереди, щурясь от переизбытка солнечного света вокруг. — Природа не предвидела сотрудничество ангела и демона, — эти разговоры сводят с ума человека, который полгода назад смотрел про ангелов и демонов по телевизору. Придется верить на слово. — И я тоже не доверяю ему, — уточняет, когда кивает в сторону Трин. — Но это вынужденная и временная мера, — решительная интонация не для слушателя, а для самого Каса. Убеждать себя в верности своих действий — новое хобби. Особенно теперь, когда пытается не соскользнуть с трех стульев. Вздыхает, прерывается, прокашливается, вспоминает. — Как себя чувствует Дин? Осторожный вопрос требует зрительного контакта. Осторожного. Сначала косится в ее сторону, а потом поворачивает голову полностью. Теперь любые три буквы имени вызывают ступор и анализ ситуации: это допрос с пристрастием? Ее ловят или даже не пытались? Удивляется и открывает рот. Проходят секунды без звука. Вспоминает. — Пьет, шутит, — универсальный ответ, универсальные рабочие дни Дина Винчестера. — Делает вид, что не расстроен. Ну, знаете, предательство Каса и все такое, способно расстроить кого угодно. Вряд ли нужно упоминать, что он последние два дня спит с женщинами, потому что, это не новость? Не должна быть. Непонимание и легкий дискомфорт для Трин — да, но шок для других? Да и вплетать чьи-то развлечения в кровати в разговор вызовет уже заметный дискомфорт. Кас не удивляется. — Значит, в порядке. Где вы сейчас? Откуда Касу знать местоположение головы, в которую забрел через вселенские, невидимые провода? А откуда Тринити знать, что Кас не всезнающий разум? — Спим в номерах. Ответ из серии «я же ангел Божий», и теперь очередь Каса закрыть глаза с глубоким вздохом. — Это понятно, Трин. Какой город? — Сент-Луис, — слова быстро вылетают под давлением высшего существа. Время от времени Трин напрягается, выпрямляет плечи и забывает дышать, пока внимательно впитывает каждый взгляд, пытаясь его прочитать. Его взгляд падает в сторону по диагонали. — Они выследили убежище Кроули, в котором остался альфа вампиров, — добавляет информацию дозировано, чтобы успевать оценить изменения на лице ангела. Загруженность собственными мыслями, вот что происходить на его лице. — Ты что-то знаешь? — нападает вопросом. Если честно, Тринити не варится в мире охотников. Пытаться скептически относиться к первому встречному можно, но тогда любая их догадка покажется бредом в реальном мире. Винчестеры и так выглядят, как сумасшедшие, которые не признают диагноза. Отличать черное от белого могут они сами, а не студентка на каникулах. Но что поделать? Разговоры охотников проходят мимо белым шумом, а прямой взгляд Каса в одну точку заставляет задуматься. Заставляет вспомнить недовольное выражение лица Дина за столом. — Я знаю, что если это правда, то вам туда не нужно. Волны расплескиваются по ботинкам, задевая штаны, как будто кто-то раскачивал корыто с озером. Не касается взглядом Трин последний раз, перед тем как отойти от озера. Вверх по небольшому холму, к домам. Медленно, зная, что Тринити последует за ним, как за наставником, хотя не назначал себя на эту должность. Ему хватает в распоряжении ангельских душ, которые мечутся сейчас между Рафаэлем, нынешним королем Рая, и им, вечным мятежником. Ангелам свойственно подчинение, и они будут кланяться перед троном вне зависимости от того, кто его занимает. Каса не назначали королем. Ангелы не просили его о помощи: их программный код не позволяет. Тринити, Дин не просили достать душу Сэма любой ценой, но он, на всякий случай, выполняет неозвученную просьбу. Он сам себя избирает великомучеником. И королем, и наставником, и если что — проигравшим. Лучше умирать в бою. Поэтому Трин, бегущая за его плащом, и мечтающая оказаться в эпицентре Апокалипсиса — ему понятна. — Но альфа… — бежит она за ним и говорит то, что Кас уже знает, — значит, что он первый в роду. Первородный. Слова Каса остались вырезаны на подкорке с прошлого сна в Кливленде. Ну, тогда, когда ей снился Кливленд. Кас продолжает идти к домам и мимо них. Пороги пустые, потому что Тринити не любит людей. — Да, и заполучить его сердце бы было вторым элементом, — важная пометка произносится так, словно Кас с горечью говорил про надвигающиеся тучи, а не про гребанные элементы ключа от Ада. — Тогда почему?.. — Кроули не говорил мне, почему прячется, — шагает так, словно видел впереди цель, но на самом деле — Кас смотрел под ноги. Картинку перед глазами строит Тринити, но она слишком сфокусирована на Касе, чтобы менять обстановку. Стена из белых домов по бокам не кончается. — Но пытал он не одного альфу вампиров в поисках Чистилища. Ключевой информации у нас все еще нет, он продолжает пытать, — он бы хотел рассказать про достижения Дину, но тот его прикончит без вежливого приветствия, поэтому… говорит той, чью мотивацию знает. Она у них одинаковая. Помочь Дину, — но если он покинул Сент-Луис… — мотает головой и сжимает челюсть. Не похоже на безэмоционального Каса, — либо в убежище нет никого, либо там есть все. — Что значит все? — у нее нет времени вглядываться в глаза. Отбивает его ответы обратно молниеносно, как в настольном теннисе. А молнии без грома сверкают в тучах. Белые дома на фоне серого выглядят обреченно. Неизменное чувство в детском доме. Детские травмы не заметно, когда ты находишься в активном поиске новых. С горящими глазами, которые видят будущее. Пламя, пламя, пламя — везде пламя. — Все, кого он пытал. Если они живы, он не оставит их без охраны, — тараторит быстро. Надеется, Тринити еще в сознании: то есть без сознания, спит, чтобы слушать и внимательно впитывать. В ее голове выкатываются ящики, в которых она и не планировала копаться. Охотники, жизнь охотников. Теперь и работа Винчестеров на нее ложится, потому что к общению с Касом готова только она? На благословение не похоже. Очередное, непрошенное проклятие. Помимо воспоминаний нужно и в происходящее вслушиваться. — Но этот Брюс, — восклицает с недоумением, как будто Кас сидел за круглым столом с ними, — он позвал их сюда для охоты на альфу. Замедляет шаг, останавливаясь по-прежнему среди белых, картонных домов. Дальше дороги нет. В замутненную картинку наступать не хотелось. Гость сна ощущает, как почва рушится под ногами. Мягкая трава начинает проваливаться, как зыбучие пески. Вряд ли виновата Тринити. Она смотрит в глаза и ищет ответы. — Не буду судить наперед, Тринити. Я не знаю, чем занимаются остальные охотники и на кого работают, — избегает острых углов, заставляя глаза Трин намертво впиваться в холодное лицо, — но людям свойственно ошибаться. Не будем ударяться в уточнения, и в «не только людям». Касу же нужно выглядеть сильным, чтобы кому-то помочь, а не висеть милым, бумажным украшением на елке. Молнии сверкают на их лицах. Волосы сдувает. Смотреть, дышать, стоять становится невыносимо. Погода изменилась за минуту, а ведь все началось с мокрых капель на ботинках… — И там может быть здание с монстрами? — хозяйку сна не волнует обстановка. Не чувствует внешнего давления, потому что давление внутреннее смертельнее. Кас готов улететь отсюда к чертям, буквально, но стоит и договаривает. Во-первых, ему нужно предупредить. Во-вторых, он бы при любой погоде потратил несколько драгоценных секунд, чтобы постоять рядом с этой девчонкой. Честно? Даже если она умрет, он бы пару раз вспомнил про нее. Не добровольно. Дин бы напомнил. Один раз бы даже бы навестил. Смотря, на какой этаж отправят. Поэтому и тратит время, потому что знает, на какой. — Выглядит заманчивым местом для охотников, но не для двух и не для трех, — стоят близко, меньше метра, но приходится повышать голос и кричать. Ветер в ушах завывает. Гром больно бьет по голове, как будто стучит целенаправленно по черепушкам. — Идти туда или бессмысленно или опасно. А на счет сердца — мы найдем другой способ подобраться к альфе, — ускоряется, но надо предупредить. Предупреждает, но что толку? Гром грохочет прямо над их головами. Гром тоже предупреждает. — Не лезьте… — на смену ангельской речи приходит человеческая, грубая, бытовая. Их лица сереют. — Тебе пора. Последнее не слышно, потому что лик Каса рассыпается в пыли. Как будто очередной удар молнии попадает в яблочко, и расщепляет на атомы. Можно свалить на сон, но в жизни Кас исчезает не менее эффектно. А тут — не добровольно. — Но Кас, я же не буду переубеждать… — всматривается в непроглядную серость, пытаясь устоять на ногах. Коленки сгибаются. Но хуже всего — стуки по голове. Глаза, сжатые в тонкую линию, пытаются рассмотреть загадочного собеседника. Такой загадочный, что уже и в воздухе растворился. Ох уж эти фокусники повсюду. — Не буду переубеждать… Слова застревают в горле, когда их обратно заталкивает ветер. Приходится схватиться за голову, когда гром начинает греметь не на небе, а внутри. Сон посыпался. Действительно, игрушечные были не только дома. — Кас! Еще три буквы, которые режут пополам. Половина алфавита отравлена. С каждым разные эмоции, но все с оттенком болезненного отчаяния. Кас, Кас, Кас… все там окажемся. Все, рано или поздно, начинают орать Кас, даже если не верят ни небу, ни Касу. Три буквы. Ни меньше. Титры бы… Но разрушенные дома, трава, жизни: чем не титры? Только вместо черного экрана — белый. Типа, давай по новой. Зрителей в зале не осталось, смотреть на одни и те же грабли надоедает, не впечатляет, все главные герои — ублюдки, которые не хотят жить, но давайте по новой. Белый свет под веками резал ножом. Кусочки логики начинают вонзаться в рецепторы. А так хотелось зацепиться за обломки озерного берега. Новые сцены после титров. А это значит — ее вот-вот стошнит. Должно быть, ее разбудил собственный крик, но стуки по голове невыносимые. Когда она открывает глаза — по входной двери стучат. Охота на лису сегодня. О, нет. И что же мы будем делать?