После дождя

С неба капли бьют по ладоням Как ты до сих пор меня не понял? Который раз за тобой по неволе,

В огонь и в воду

(ELMAN & TRIDA — С неба)

              Чужие пальцы горят ночными касаниями на коже. О, нет. И что же мы будем делать? Стучат по двери. Нет. Ничего делать не будем, потому что на первые стуки тело не реагирует. В голове рушится царство, ноги проваливаются сквозь нарисованную землю, а она пальцами цепляется за травинки… не помогает. Летит на кровать. Кто-то заказал гребанный оркестр вместо «доброе утро»? Нет-нет… Стучат молотком по стене в соседнем номере? Нет… Долбят кулаками по черепушке Тринити, пока она прячет голову в руках? Пока летит? Нет, но… Ощущения субъективные, но реалистичные. Свет ломает глаза, а звуки голову. Пока сознание возвращается из сна, стуки не прекращаются, и только физическая боль, вызванная похмельем, заставляет проснуться. Вы не понимаете: дело не только в бутылке шампанского на ночь, а еще в красном вине на завтрак. С уточнением, что алкоголя в ее жизни не было с рождения. И в дополнение — вся выпивка практически без еды. И в дополнение — легкое расстройство из-за… Господи, кто-то настойчиво долбит по двери! Возможно, она проспала все на свете и про нее забыли, уехали, оставили, бросили намеренно, ну и счастливое же обстоятельство… Ага, конечно… Очередной стук, но уже услышанный после пробуждения, заставляет Трин вздрогнуть, перевернуться на спину, но не почувствовать мягкую кровать под лопатками. Грохот. Твердый паркет. Страдает левая, боковая сторона, на которую она приземляется. Сон осторожно и безмятежно продолжался на краю кровати последние полчаса, а закончился он уже не так осторожно. Зато глаза теперь широко открыты и смотрят в пыльный угол, между стеной и тумбочкой. Думает и прислушивается: стуки были частью сна? Стучат теперь не по три раза, а по пять, шесть, семь, без перерыва. Не были. Можно не разлеживаться и не ломать голову (она сама собой ломается) над тем, кто стучит. Стуки давно превратились в настойчивые и нетерпеливые. Сука, сука, сука проносится новостной строкой в голове, когда Трин на скользящих коленях пытается добраться до куртки по центру комнаты. Ширинка джинс расстегнута. Спешка спросонья ограничивает в движениях. Неловкая попытка опереться одной рукой на кровать и подняться, заканчивается скольжением пятки вперед. Грохот. Твердый паркет. Достается пояснице. Зато как бодрит. Снова ползет на четвереньках до куртки с бешенным запалом. Будто начинается марафон годовалых младенцев. Будто куртка — трофей. Но если ни умыться, ни причесаться, ни переодеться, то хотя бы накинуть на плечи куртку. Для приличного вида, ведь… дома мы все ходим в кожаных куртках и носках. Последние стуки бы Бог знает сколько длились, но подбежавшая к двери Трин прерывает мучения обеих сторон. И знаете — куртка наименьшая проблема. Точнее — без было бы куда лучше. Только что проснувшийся человек, пытающий казаться бодрым и трезвым, выглядит смешнее, чем если бы он честно, отвратительно и неуклюже стоял на ногах, принимая позор. А теперь что? Теперь вместо заготовленного возмущения — Дин в ступоре. Он же стучал в номер Сэма, чтобы отыскать робота-лунатика. А тут как бы и не Сэм, и не особо Тринити… Порыв сблевать остро подкатывает к ее горлу только сейчас, когда напротив стоит Дин и окатывает с ног до головы осуждающим взглядом. Несколько секунд они зеркалят друг друга с приоткрытыми ртами и попытками сформулировать вопрос. По режущему горло молчанию, Дину кажется, что он вообще стучал не в ту дверь. Смотреть на Тринити, которая в замедленной съемке понимает, что смотреть на нее не надо — становится невыносимым. И, конечно, Тринити тоже схеровило. Все-таки разбудило не падение с кровати, а Дин Винчестер, который не мог понять: можно с недоумением и отвращением рассматривать ее такую, или лучше проигнорировать? Но как? Она же, сука, в номере Сэма. Соответственно… какую такую? Помятое лицо; лохматые, торчащие волосы; куртка одетая наполовину; очертания лифчика, торчащего из-под съехавшей майки; расстегнутые джинсы. Расстегнутые? Господи Иисусе. Он бы с радостью проглотил невкусную таблетку от головы, проигнорировал картинку перед глазами, лишь бы не загружать мысли в день охоты ребусами. Сглотнуть вопросы тоже требует усилий. Он и так пьет вторые сутки, чтобы отдохнуть, но этот, маленький, липкий, постоянно обновляющий вводные ребус стоит перед ним и не дает свободно вздохнуть. Так вот. Он вдыхает, чтобы спросить по теме, с которой стучал, но Тринити уже бросается отвечать сломя голову: — Его тут нет, — констатирует очевидное, ведь не Тринити же цель утреннего поиска. Вопрос предвидела. Значит брат. А номер пуст, у Дина глаза на месте; видит обстановку за девичьими плечами. — Он не спал здесь, — зачем-то добавляет лишнего, пока взгляд Дина блуждает в пустом номере, но вынуждено возвращается… Стакан сомнений и так переполнен, но Трин разговаривает так, чтобы лилось через края. Дину даже интересно, что за внутренний допрос под лампой ее мучает? — Он вообще не спит, ты же знаешь, — ты же знаешь, звучит как маленькая правда, с помощью которой Дин должен поверить и всему остальному сказанному или намеренно упущенному. Оправдания начинают затапливать не стакан, а кухню. — Я спала здесь, да, но одна. Ответ можно было уместить в одну фразу: Сэма здесь нет. А если Винчестеру вдруг будет интересно еще что-нибудь, он бы спросил, Трин бы возмутилась, но ответила. А тут что? Поток лишнего сознания и… не это ли подтверждение чего-то? Она думает, что мастерски отвечает на заготовленные вопросы и уворачивается от острых углов, но на самом деле бежит, спотыкается о собственные кроссовки, задыхается и цепляется за куртку Дина, чтобы с пеной у рта убедить его, как сильно ее не интересует Сэм. Он бы и не думал в эту сторону. Не сегодня по крайней мере. А сейчас ему открывается возможность бесконечных ребусов, но половину ее монолога можно перечеркнуть пустым бокалом, стоящим на подоконнике. Она же пила. Он вспоминает. Освобождает ли это от вины, которую она себе придумала? О которой дает знать Дину, хотя он еще нихера не понимает, что ему надо знать? Как бы то ни было, роскоши копаться в дерьме сегодня нет. Поднимает подбородок, удерживая спокойный, сдержанный зрительный контакт. Сдержанный. — Доброе утро. Говорит, и делает как нельзя хуже. Нехотя дает понять, что паника бессмысленная и от того — странная. Тринити не тупая, понимает сходу, что можно было начать с «доброе утро, Дин». Но не винит себя. Она вообще не понимает, что сейчас утро, и что от нее требуется. И если не поток оправданий, то что? Доброго утра не будет, она отвечает сразу по делу: — Все нормально? Типа… нахуй ты приходил и спрашивал меня про… А он ни про что не спрашивал. У Дина просто глаза такие кричащие, многословные, осуждающие. По ощущениям, он уже спросил, услышал ответ, и теперь пытается проглотить не таблетку от головы, а отравленный суп. И лучше спросить, в порядке ли Тринити, проснувшаяся пять минут назад? Помятый вид и недостаток одежды это одно, но сбегающий, дерганный взгляд… Почти не дышит и разговаривает сухо, коротко. — Искал Сэма, — немногословен, потому что очевидно и потому что сказать хочется больше. Говорит тихо, пока ходит по канату над пропастью. Говорит, и тут же приглядывается, в ожидании реакции на ее лице. Анализирует без данных. Ее можно простить из-за шампанского, которым она развлекала себя вчера. Он простит, ладно, но нужно ли прощать еще чего-нибудь? Не может понять. Он чего-то не видит? Трин хмурится искренне, когда оглядывается через плечо и задумывается с рукой на затылке. Карикатурно задумывается над отсутствием Сэма. Может, банальное похмелье, а не трехуровневая ложь? — Ну, я не знаю, я не видела его с… — тянет звук с, когда поворачивает голову назад, через плечо, чтобы в поле зрения попала кровать. С тех пор, как он высунул из меня пальцы? Это было бы правдой, — со вчерашнего вечера. И не соврала ведь, действительно. Действительно, может, это Тринити должна стучать из номера в коридор, чтобы спросить «Где Сэм? Он, вообще-то, задолжал мне один орга…». К счастью, воспоминания остались в ночи, смыты алкоголем. Есть мысли по-серьезнее, чем сожаление о неслучившемся. Вчера ночью он вымыл руки и ушел, потому что не спит и потому что читать газету рядом со спящей Тринити, и параллельно гладить ее по голове — не его заветная мечта. Он бы так сделал однажды, от скуки. Для более бодрого пробуждения. Чтобы подыграть ее сломанной психике и сделать вид, что он и правда ей нужен. Что с ним может быть хорошо. Поселить в голову больную идею, если она уже не пустила корни. Она тянется к нему самостоятельно, по законам неправильной гравитации… а если бы он приложил усилия? Начал дергать веревку? К счастью, Сэм занят охотой. Дин тоже, и поэтому задумчиво смотреть на головоломку не собирается. — Пойду гляну на улице, — кивает, разворачиваясь на пятках. — Собирайся, еще успеешь на завтрак, — говорит в полоборота, и даже делает шаг в сторону. В коридор. Остается в поле зрения Тринити, хотя через пару шагов бы мог уже нажать на кнопку лифта и ждать. Застывает на секунду и отпружинивает назад, той же ногой, остается в положении к ней боком. Хочет уйти, пора уйти, но голова пухнет сама по себе. — Я же дал тебе карту от своего номера? То, с чем хотел наброситься на нее в начале, вырывается непослушной змеей из ящика. Уже не так возмущенно и грубо, как если бы он не сдержался пять минут назад. Спрашивает невзначай, налегке, игнорируя режущую, головную боль. Или пытаясь прилепить ее ответ к себе, как пластырь, ведь вдруг он поможет? Заранее знает, что вопрос риторический, и любой ответ взбесит. Что тут сказать… он любитель поковырять собственные раны. Но прежде чем Трин открывает рот, мобильник в руке Дина начинает пронзительно звенеть. Они оба вздрагивают. И сам же Дин сбегает от потенциального неловкого молчания, прислоняя телефон к уху через миллисекунду. — Да, иду. И идет. Дверь в номер медленно закрывается. Цель поиска сдала свое местоположение, соответственно, причины смотреть друг на друга нет. А если бы тишина заставила Тринити отвечать, то сколько бы минут они молчали? Возможно, он бы ответил на вымышленный звонок, даже если бы Сэм не позвонил. Сам виноват, что дал слабину. Поскользнулся, и чуть не упал лицом в вязкую, грязевую лужу соплей. Чувств. Разборов чувств. А ведь одежда еще чистая, голова утром свежая, пальцы готовы сжимать рукоятку мачете, а не шею Сэма. Не уверен, за что Сэм должен получить порцию агрессии, но по любому есть за что. Со слов Трин, да и теперь со слов Сэма — его в номере не было, он же не спит, только привел Тринити к ближайшей горизонтальной поверхности и исчез читать в лобби. Получается, если исключить из истории десять минут темноты и сдержанных стонов, то можно и избежать очередного кулака в челюсть? Получается так. И получается, что никто не хочет бултыхаться в грязевой луже, как в детском саду, и пачкать руки забавы ради. Даже мысли-стрелы через голову Трин пролетают насквозь, потому что есть дела поважнее. Что ей делать с Касом? Не то, чтобы он навязался ей, как беспомощный младенец, скорее, они, как два беспомощных младенца пытались понять друг друга. Если бы сон случайно стерся из памяти, как часто бывает (у нормальных людей, не у Трин), наверно, омлет с кофе бы были вкуснее? Хер пойми. Может эмоции сгнили вместе с вкусовыми рецепторами. В знакомом зале с прямоугольным столом по центру звенели приборы. Люди не проснулись до конца, поэтому разговоры тихие, если вообще есть. Внутренние разговоры считаются? Тринити не может заткнуться, чтобы спокойно поесть. Ест омлет сдержанно, с ненавистью, как будто уже за завтраком есть виноватые. Глубоко анализирующий взгляд Дина у номера не сильно задел. Не задел. Уже понятно, что он осматривает каждый сантиметр ее кожи, чтобы успокоиться. Не важно. Минуты с Сэмом — пока не важно, потому что воспоминание вызывает реакцию в животе, а любая эмоция отвлекает. Можно подумать со стороны — она в трансе, жует и двигает ножом с вилкой на автомате, но… глаза реагируют на движение рядом. Люди ходят мимо, от шведского стола к своему столу. Как нормальный человек, она смотрит на каждого и думает: «что сказал Кас?» Клянется, как нормальный человек. Квент, отец Брюса, проходит мимо в одиночку. Завтракает без сына. Трин замечает, но не обращает внимания. Мало ли, почему люди живут в одиночестве. Трин хочется верить, что виновата не она, но если ей дать выбор прямо сейчас? Она бы не позвонила ни Энди, ни Дженне, прям как обычно. Выбор дается каждый день, и она выбирает что почернее. Поэтому не надо купаться в грязевой луже. Омлет в меру посолен и хорошо прожарен, но на вкус, как мятеж. Как попытка сказать Дину то, что наплел ей во сне Кас, пока декорации вокруг рушились. На вкус, как диагноз шизофреника, который ей однажды поставят. Ей нужен был альфа вампиров по известным причинам. Кас сказал, он заперт в убежище. Винчестерам нужен альфа, просто потому что убить шишку чьего-то рода — великое достижение. Разрушить вампирское царство означает отнять силу. Временно, возможно, но лучше так, чем пытаться истребить каждого вампира по одиночке? Так зачем ей слушаться Каса и осторожничать, потому что в убежище может быть целая вечеринка монстров? Бояться за свою жизнь? Бояться за всех? Не лезть на рожон? Она могла соврать еще несколько раз и сбежать в последний, чтобы оказаться в убежище одной и закончить дело одной. Звучит смешно даже в теории, даже на бумаге, даже одна мысль заставляет улыбнуться самой себе. Она — не четыре охотника с оружием и знаниями. Альфу они убьют, и забрать сердце не кажется настолько невыполнимым заданием. Что они, не захотят домой трофей? А Трин что, не заберет его себе в нужный момент? Звучит лучше, чем безбашенное рвение рискнуть жизнью. Но Кас сказал «не лезьте». Сказал, найдем другой способ, и этот способ не сегодня. Думайте, что хотите, но его спокойный, и одновременно холодно укалывающий между ребер голос способен убедить. Даже не так. Загипнотизировать. Поселить в голову идею. Тем более… кто еще, кроме него и Дина, хочет вернуть душу из преисподней? Надо слушать и его и Дина. Держаться за оба каната и молиться, чтобы на части не разорвало. Именно так и нужно сделать. А если избавиться от влияния и ангела и Дина? Ну, взвесить холодные факты по примеру некоторых. Тогда бы Тринити впитывала указания Дина до последнего; подыгрывала и кивала, пока этого альфу сегодня не заколят. Дин был бы рад этому. Был бы. Если бы Трин хотела сыграть послушную, а не в ящик. В общем, омлет безвкусный, понимаете? За время завтрака она ни разу не посмотрела в тарелку, пока взглядом впереди ковырялась в стене и искала идеальное решение. Получилось только просверлить выход на улицу и замерзнуть, ведь декабрю свойственен снег. А ногам в тряпочных кроссовках не нравится ощущения мокрого и холодного вокруг. Теперь внутри тоже. И в кроссовках тоже. Снег под ногами, снег в голове, но за звание самого острого холода еще надо побороться. Дин держит руки в карманах и поднимает плечи к ушам, когда шагает по парковке. Брюс, стоящий рядом со своим, открытым багажником (как на презентации перед боссом), размахивает руками в шерстяных перчатках. Сэм не чувствует жизни внутри, но минус снаружи немного подбешивает. Слушает Брюса и кивает, морщась от противного утреннего холода. Так вот, в борьбе за холод побеждает Тринити, которая осознает последствия безразличия только завтра. Может, отвалится палец или почка. Снег не тает. Все изменилось. Вода обучаема, и она маскируется. Паническую атаку так сходу и не узнаешь, и не надо. Снег хрустит засохшими костями под подошвой. От тряпочных, мокрых кроссовок бросает в дрожь, и она становится похожим на нормального человека. Тепло-холодно, но в основном — обморожение сердца, и не от снега. Попробуй откачай, разве что, ножом проткнуть. Она бы хотела, чтобы кто-то попытался проткнуть, ведь тогда в защиту можно покромсать, сжечь, и уничтожить. В общем, снег проигрывает. Ее мысли холоднее снега. Ей надо подобрать слова или применить физическую силу, чтобы предотвратить операцию «штурм убежища». Ну, типа встать в проходе звездочкой и говорить «вы не пройдете»… Придется словами. Слова в данный момент копятся, складываются в потенциальные предложения, поэтому впустую она не разговаривает. Кивает в знак приветствия. Дин, подходящий к тусовке у багажника серебряной тойоты, тоже помалкивает, но только по своим причинам. Охотники успели проснуться, позавтракать и обсудить охоту без него. Он же почти расслабился в присутствии этой выскочки Брюса: ему что, опять молчать и всматриваться? Кусаться взглядами, как пиявками? Не будет, но когда Брюс предлагает лишнюю пару перчаток Дину — тот отказывается, и продолжает держать руки в карманах. Усрется из-за принципа. Сэм объясняет, что Брюс Лоури всего лишь хвалился семейной коллекцией ножей. Под разную толщину шеи и особенности монстра. Утреннее развлечение. Допустим, пиздец как весело. Зато, смотрите какая красота! Сухой и твердый снег. Никаких луж, в которые можно случайно наступить по колено. Никаких лишних обсуждений. Все черным по белому. Черная Импала ждет на белом снегу, готовая мчаться среди леса. Четкий план приносил хоть какое-то умиротворение, а особенно, когда его придерживались. И какая разница, кто вчера отдыхал и с кем развлекался? У Брюса было несколько женщин и номеров. У Дина одна женщина и один номер. Чужой. И честно? Он бы вернулся спать в одиночку, в свой номер, если бы не отдал ключ карту Трин, чтобы спала в одиночестве она. И хорошо, ведь кто знает, на какой этаж бы поехал Дин, если бы узнал о пустом номере еще ночью? Проснувшись рядом с девчонкой утром, он даже не стал стучать в свой номер и, побежал сразу за Сэмом, в его номер. Удивлению нет предела. Она выбрала не его. Ну, не его номер, то есть. Машины быстро доехали до леса, и снег, вроде, не попадал в салон, но в голову коварно забрался. В тишине мысли начинают расплываться, хотя мысли предельно ясны, черным по белому, следы от черных колес по белому снегу: им надо прикончить альфу вампиров сегодня и желательно поменьше разговоров про отельные номера. Ясно? Ясно? День сегодня обманчиво ясный. Не ясно, отражался ли снег от облаков или наоборот. В любом случае, к белому свету в лесу глазам предстояло привыкнуть. Ветки зеленых елок спасали, расслабляли напряженный прищур вглубь леса. Но вглубь и не нужно смотреть. Брюс указывает серой, потрепанной, шерстяной перчаткой в сторону обрыва, на котором им придется окинуть взглядом местность. Елок тут меньше, под ногами больше не сдающейся травы, которая торчала из-под небольших сугробов. С высоты пятого этажа открывался обзор на пустую дорогу. Районом это сложно назвать, скорее что-то забытое загородное. Сразу через дорогу — полностью бетонное здание. Огороженное забором, но тому уже плохо: ржавый, местами порванный. Да и зачем? Разве демоны будут забором дом защищать? Типичный выбор монстров — заброшенное здание за городом, чтобы обосноваться. Но теперь оно заброшено даже самими монстрами. Жилых домов поблизости нет. Они в лесу, и бетонное здание внизу — в лесу. Выглядело бы жутко, но снег, и солнце сквозь облака смягчают обстановку. Несколько минут они смотрят на здание в тишине, каждый анализирующий что-то свое. Похоже на когда-то работающую электростанцию. Провода валяются на крыше, и на них приземляются голуби. Тока нет. От вышки неподалеку тянется только один, дряхлый, заледеневший проводок. На нем, кстати, тоже покачивались голуби. Ничего здесь не напоминало жизнь. И следы? Дин бы хотел рассмотреть следы в округе, но за ночь выпал снег. Несколько часов здесь точно никого не было, а если верить семье Лоури, то месяц. А если вспомнить, что Кроули прячется в Кливленде под песочницей, то можно поверить с легкостью. Где же легкость? Только снег под ногами проваливается, не позволяя почувствовать почву. Какая-то невесомость, неопределенность, и тишина. Тишина не везде. — Альфу завели и не вывели? — Да. — А телепортация? — Нет, видимо отключена. Даже для своих. Все выходят и заходят только через вон ту дверь. Голоса смешивались. То уточнял Дин, то хрустел снег под ногами, то Сэм дополнял вопрос, то чье-то дыхание скрипело на морозе. Время растягивалось, как и охотники у обрыва. Каждый занял свой свободный метр. — Вы приезжали сюда каждый день и никого не видели? — спрашивает Сэм, сидящий на корточках рядом с Квентином. Сэм, кстати, не страдал никакими принципами. Согревал руки в перчатках, предложенными Брюсом. Обращаясь к главе семьи, поворачивает к нему голову и ждет. Квентин щурится вперед и хрипло усмехается. Шапка на голове прятала остатки седых волос. Любое движение на лице прибавляло пару окаменевших морщин. — Ну, нет, куда уж мне ездить, это все Брюс, — смеется и отдает похвалы сыну, который не слушал разговор. — Он трудяга, — болотная куртка шуршит, когда голова Квента поворачивается к герою. — Давно планировал это дело. Приходится усмехнуться, и, типа, согласиться. Сэм именно так и делает, когда за компанию смотрит на Брюса в нескольких метрах. Долго не отрывает взгляд. Верит. Что все провернул он один. Стоит чуть подальше от обрыва, с согнутой ногой на пеньке. Даже не смотрит на здание. Взгляд устремлен наверх, в никуда, в сливающиеся верхушки елок с облачным покрытием. Изо рта пускает пар, но если бы. В руке, с которой он снял перчатку, держит сигарету. Поза курения такая, как будто кто-то напротив подносит кисточку к мальберту. Наверняка перед прикрытыми глазами Брюса именно такая картина. — Он курит? — интересуется Сэм, потому что за вчерашний вечер ни разу не видел Брюса с сигаретой между пальцев. Только пьющего в компании женщин. — О, редко. Очень редко. И нет. Сэм не тупой. Строчки в программном коде порой печатаются и без его ведома, как сейчас. Анализ ситуации фоновый, но только потому что Сэм добровольно отложил странную семью охотников на последний план. Знаете, как в детстве, когда на вас кричат и вы закрываете уши и передразниваете крикуна. Сэм закрывает уши и глаза на пласты детального анализа. Потому что — делает механически поворот головы вперед, к электростанции — охота интересовала в первую очередь. Любая. Верит ли он конкретно Брюсу? Нет, конечно. Но он и собственному брату уже не верит, так какой толк с кем-то разговаривать и обмениваться мнениями? Если честно, он бы пошел туда один, если бы не пошел никто. А весь этот детский сад… Дин протоптал до травы конкретные два метра у обрыва. До земли. До мозолей на земле. Ходил на расстоянии пары елок от курящей скульптуры Микеланджело. Увидев минуту назад, что тот с сигаретой, Дин закатил глаза и больше к нему не поворачивался. Что он думает? А что ему думать. Охота есть охота, и полчаса на свежем (ага, пиздец) воздухе не принесли подтверждения для его сомнений. Рассматривал заколоченные окна в бинокль и следил за каркающей вороной на дымовой трубе, но ничего особенного. Как будто Брюс действительно прав. Кроули несомненно бросил убежище. Следов на снегу не прибавилось. Никакой черный дым не кружил вокруг. Тишина ждала и просила, когда ее нарушат. Что ж, тогда Тринити волонтер… Занявшая свой метр у елки позади всех, на которую облокачивалась, продолжала фильтровать мысли. Охотники настроены серьезно, и это плохо. Те двое сидят на корточках, как спец агенты. Брюс с сигаретой тонет в фантазиях, где он круче всех размахивает мачете… На кого можно повлиять? На людей, которых она не знает? Вряд ли. На Сэма? О, Господи, да пошел он нахер. Дин? С ним единственным она может разговаривать в комфорте, не запинаясь. Если и стоит кого-то задушить сомнениями, то его. Как сильно бы не хотелось, а ей не хочется, поверьте, она осторожно шагает по следам, выемкам от множества ботинок в снегу. К Дину. Следов все меньше. Остается дорожка только из его шагов, ведь в его местность еще никто не заходил. Он единственный не разговаривает с компанией и продолжает анализировать бетонное здание. Самое время сообщить ему, что Трин сходит с ума. С чего начать? Ей часто снится Кас, который хочет помочь и себе, и Кроули, и Винчестерам. Иногда, это ее сны, а иногда — он нарушает их естественное течение. Кас выбрал курьера для ангельских мудростей. Как говорится, что дают… и кто дает... Ей бы научиться, как Кас, появляться рядом, засмотреться в ту же точку, в которую смотришь ты, а потом выдать «знаешь, не все так просто…». Хотя, его вообще никто ничего не спрашивал. Но сразу хочется дослушать, даже если его слова поселят больший хаос в мыслях. Надо научиться. — Что думаешь? Что-то вроде «спишь?» бывшему в два часа ночи… Ей предстоит еще учиться и учиться, но Дин вздрагивает точно так же, как когда его плечо обдувает ветерок от взмаха крыльев… Дойдя до конца своей протоптанной дорожки в девяносто восьмой раз, Дин разворачивается, а сердце пропускает удар. В его мыслях: ну и дура… В ее мыслях: его прежде знакомое лицо становится родным, и хочется по привычке сблевать. Родное уже до неприязни. И если раньше она бредила травмами, то теперь четко уверена — она ему тоже неприятна. Бесит, раздражает, но кто приютил грязного, требовательного котенка? Кто виноват? — Холодно, — отвечает холодно. И похуй, что она там имела в виду, ведь действительно холодно, и ей стоит задуматься. Уделяет одежде Трин секунды внимания, хотя и сам разгуливает в осенней. Минус в лесу не сильный: лонгслива, рубашки под курткой и ненависти к адским отродьям достаточно, чтобы ничего не чувствовать. Вопрос, что делать с ногами? У Винчестеров пуленепробиваемые ботинки для любой погоды, а ее кеды? Ай ладно, займется ее обувью потом. Продолжает путь по узкой дорожке, на финише которой теперь стояла Тринити. Но надо сделать еще пару шагов, поэтому сворачивает и протаптывает новый снег. — Это да, — из вежливости соглашается, но смол талк о погоде ради внутреннего спокойствия не намерена продолжать. — Про Брюса? Вопрос был «что думаешь про Брюса?», а не где покупать елку на Рождество ввиду снега. Остается стоять плечом к плечу к Трин, раз пошли такие разговоры. Спинами к лесу, а взгляды обоих окидывают местность, чтобы держать на мушке тему обсуждения. Все еще с ногой на пеньке, все еще пускает дым… — Ты знаешь, — прячет руки в карманы куртки и разговаривает, пуская не дым, но пар изо рта. — Хочу ему врезать. Слетает с темы второй раз, и теперь уже стоит задуматься — намеренно? Голова Трин медленно поворачивается к Дину, потому что начинает покалывать. Либо он действительно мечтает засадить ему трехочковый удар по лицу, либо избегает любых серьезных разговоров с Тринити. Две правды могут существовать одновременно. А что ей делать, кроме как продавливать дальше? Ситуацию усложняет личное желание Трин пойти туда и забрать сердце, ну или по крайней мере позволить охотникам туда пойти, но… слова ангела, как обычно, перевешивают. — Ты веришь ему на слово насчет альфы? Не знает, какие синонимы к фразе «не идите туда» подобрать? Можно только сомневаться в адекватности Брюса и его компетентности, хотя с каких пор у Тринити журнал с оценками? Что Винчестеры, что остальные охотники — для нее пистолеты и болотные куртки смотрятся одинаково. А верить или не верить бредням про монстров… Лучше бы про погоду говорили. Дин морщит лоб и поворачивает голову к Тринити под звук шуршания куртки. Упрямо смотрят друг на друга. — Это он тебя подослал? — кивает известно в сторону кого. Спрашивает тихо, и заранее прощает, ведь если этот козел… — Мне просто интересно. Козел тут не при чем. Все та же головная боль от ребуса, меняющего обличия. Правда, подобные истории он уже затыкал и намекал Тринити, что не позволит углубляться в сверхъестественное больше, чем придется. Любопытство от скуки, видимо. Или даже слегка волнуется, не первый же день знакомы, поэтому и обращается к Дину. Рядом с кем еще можно побеспокоиться? Поэтому Дин глубоко вздыхает. Ничего особенного в вопросе не услышал. — Они давно охотятся, Трин, — прогулки по протоптанной дорожке полностью приостанавливает, и остается стоять и покачиваться на месте. Их взору все еще открыт заснеженный кусок леса с тремя охотниками, до которых тихий разговор не доносится, — в багажнике арсенала больше, чем в нашем, — еще бы в мини-вене не было больше арсенала. Ее взгляд инстинктивно стреляет сквозь стволы и ветки, чтобы зацепить оставленные машины на опушке. — А убежище… — Дин поворачивает голову в сторону обрыва и убежища, поэтому Трин повторяет движение, — выглядит пустым. Кроули там точно нет, — озвучивает собственные мысли, которые варил полчаса на медленном огне. Готовку блюда уже не прервать, не пересолить и не испортить. — Почему бы и не зайти. Почему бы не разукрасить хоромы Кроули ненавистными плевками, и не обезглавить оставленного альфу? Для охотника нет причины отказываться. Есть причина учащенного дыхания Тринити, которой нужно смириться со статусом дуры. Другого звания она сегодня не заслуживает. На полном серьезе отговаривать Дина выполнять работу и надеяться, что он не засмеется, требует нечеловеческих усилий. Мысль, что его волну сомнения можно раскачать до цунами — испаряется, ведь сомнений у него не было. — А если это ловушка? — бормочет еле слышно, но прямо Дину в лицо. Одновременно неуверенно и, на всякий случай, нагло. — Так, — не успевает даже дослушать. — Что происходит? Забывает, что со стороны они выглядели мирно. Должны. Не выдерживает и поворачивается всем телом. Потому что, ну… а что происходит? Подкрасться загадочной, снежной королевой и начать пускать сухой снег в глаза, чтобы запутать ясный вид? Если честно — Дину и так не по себе от охоты с другими. Квентин еще ладно, его знает Бобби, но этот сын? Сукин сын? Одно его явление бесит без причины. Искать скелетов в шкафу Кроули и надеяться, что тот под песочницей не заметит и простит? Не уверен, что идея хорошая, но как может быть плохой идея убить главу вампирского семейства? Разговор с самим собой утомительный. Усилия для нормального, внешне уравновешенного состояния прикладываются с самого утра. И когда на аккуратно сложенный карточный домик пытаются подуть… Тринити блять. Как она только почувствовала его головную боль издалека и решила постучать дятлом по черепушке? — Послушай, — приподнимает руки, чтобы не поднимать градус обстановки, хотя пару градусов тепла в воздухе бы не помешало. Дин тем временем смотрит так, словно не слушает. — Снаружи никого нет, но зачем монстрам сдавать себя, если они ждут, что вы зайдете? — Так, стоп! — забывает во второй раз, что надо потише. Смешно. А раз смешно, он усмехается. Ее попытка сумничать подрывается на детском слове «монстр», потому что названия монстров еще не осели в памяти. Смесь из необоснованных сомнений и отсутствия зачета по сверхъестественным тварям вызывают только возмущение. С улыбкой, потом без улыбки, потом просто разведенные руки застывают в воздухе. Усмешку щелкает быстро, незаметно. Пристальный, озадаченный взгляд особенно тяжелый на морозе. А громкий голос Дина заставляет три головы повернутся в их стороны. Затихшие разговоры привлекают внимание парочки, и им обоим приходится покоситься на охотников. Они, занятые работой с биноклями, естественно, смотрят с нахмуренными лбами. Фальшивые смешок и ухмылка идут в бой: — Извините нас, — вежливо приподнимает руку в сторону зрителей, пока вторую кладет Трин на спину и надавливает. Задает направление подальше от обрыва и заостренных ушей. Ему что потом, еще и перед семьей Лоури оправдываться за бабское поведение? Настрой на охоту должен быть целенаправленным и холодным, а не эмоциональным и болтливым. Снег хрустит под ногам не в ритм. Ее шагов больше, ее движения частые, но решительную походку Дина не догнать. С широким размахом он идет в сторону машин, слыша за спиной бегущего зайчика. Начинает разговаривать с пустотой перед собой, по учебнику заматывая ситуацию в шуточную обертку: — Трин, это либо недосып, либо кислое шампнско… — Я выспалась, Дин. — Даже думать не хочу, как ты выспалась. Обрывает и грубит. А шампанское, получается, было кислым? Интонация мало того что не радует, так и еще удивляет. Действительно заставляет Дина замолчать. Диалог по заученным правилам, видимо, отменяется. Придется вскрывать грудные клетки голыми руками, а пальцы и так еле двигаются. Рванными шагами догоняет Дина уже около машин, когда плотный снег кончается. — Я думаю, этот бункер выглядит странным. Почему ты мне не веришь? Подрывается на своей мине. Господь всемогущий, с чего бы ему начать… начинает с того, что не доходит, как планировал, до Импалы, а ахуевает и разворачивается с приоткрытым ртом. Надеется, она достаточно умная, чтобы самой вспомнить ответы на вопрос? Вариантов ответа много, и если бы мы играли в кто хочет стать миллионером, то приз уже в кармане — все варианты будут правильными. Соврала про Кайли, соврала про отца, соврала и продолжает врать про себя, и… еще про что-нибудь точно врет. Осудительное молчание Дина ей понятно. Умная. Осознает ошибку и на вздохе кивает. — Ладно, да, прости. Простить за сейчас или в принципе, за много чего? Что имелось в виду под «странный бункер» не смогла бы объяснить и сама Трин, потому странные бункеры примерно все. Подозрительного прищура заслуживает каждый. Так что не аргумент. Тем более для охотников, которые кропотливо выискивают странное. — Просто не ходите туда без подготовки, — достает из ящика памяти весь месяц, проведенный на заднем сидении Импалы. — Без изучения карты, сканирования ультрафиолетом, — не уверена, какие воспоминания являются отрывками диалогов с заднего сидения, а какие кадрами из фильмов, — …или как вы еще решаете браться за охоту или нет? Вот именно. Она не знает деталей, но кран непрошенных советов не закрывается. — Бросаем монету. И разворачивается, чтобы доделать пару шагов до багажника. Все ее попытки отговорить от охоты — пропускает мимо ушей, и цепляется только за последний риторический вопрос, чтобы поиздеваться. — Дин, я серьезно. Просто не ходи туда. Конкретно он? Надо бы сказать в множественном числе, но только его присутствие и его лицо путают движение языка. На выходе получается именно то, что предполагает Дин: она волнуется на пустом месте. Достаточно знакомы, слишком долго общаются, еще дольше молчат. Привязанность неизбежна, думается Дину, но думается не в ту сторону. Он ждет ее не в той стороне, и каждое ее возмущение обманчиво скрашивает одиночество. Его личное одиночество, где он, конченный идиот, ждет ее. Примеряет на Трин свою маску, ведь других в коллекции нет. Волнуется и бесится, что ж, взаимно. Но скандалить, значит придать значение, значит не будет, значит проглотит сейчас и подумает позже, что делать с этой Тринити, как уже проглотил двести раз до этого и до сих пор не подумал… Пальцы правой руки полусогнуты, подушечки пальцев прижаты к нижнему краю крышки багажника. Вот-вот откроет его, и закроет ее упрямое лицо, которое маячит на периферии. Заняла место сбоку у машины, чтобы попадать в угол обзора Дина. — Назови одну причину, — дает ей последний шанс и последнюю секунду, прежде чем откроет багажник и начнет собирать оружие на охоту. Слова, которые он резко бросает, застывают в воздухе. Нетерпеливое ожидание Дина бьет Тринити секундными стрелками по голове. Его прямого и ленивого взгляда избегает, чтобы подкопить силы и вытянуть хоть одну достойную причину. Но его взгляд раздражает и без зрительного контакта. Вглядывается с приподнятым подбородком, чтобы его разглядывание не было слишком подозрительным. Обстановку не накаляет. Спрашивает, а пока она думает — безотрывно смотрит, а потом моментально среагирует, как будто бы не тонул только что в размышлениях. Профессионал, что тут скажешь… Если бы она только знала, что его мысли — это поле боя, и за очевидным недовольством скрывается причина недовольства. Думает: «во-первых, ей нужно одежду потеплее» «Во-вторых, ее глаза всегда были такими черными или это на контрасте с белым?» «В-третьих, она несет бабскую чушь» Тема обсуждения только в-третьих. Но она не читает его глаза, пока ищет ответы в себе. Ничего не остается, кроме как развести руками и позволить им безжизненно ударится об бедра. — Женская интуиция, — выдыхает. — Иисусе. И он со скрипом тянет крышку багажника наверх. Последний шанс просран. Тут с ним не поспоришь, потому что от своего же аргумента Тринити выворачивает, и она тратит время на то, чтобы закатить глаза, пока он не видит. Кровь кипит, но хотя бы согревает. Раздражает сама себя, раздражает непробиваемый Дин, раздражает Кас, который миссию переубеждения поручил самой неубедительной. Молчание и шум за открытой, блестящей крышкой. Уже наклонился внутрь багажника, чтобы начать греметь инструментами. Серьезности разговора не ощущает. — Ладно, тогда… — не сдается и обходит угол машины, чтобы оказаться рядом с Дином у открытого багажника, — эти охотники, — говорит твердо, громко, потому что расстояние между охотниками приличное. Просверливает профиль Дина, который активно копошится руками в тряпках, пистолетах и ножах. — Ты их не знаешь, и они тебе не нравятся. Типа аргумент. Слушает одним ухом. Жаркие споры с девушками он всегда решал одним способом, но нет… С ней придется разговаривать. Поэтому он разговаривает с высока (хотя падает), с кривой ухмылкой, типа ему все понятно (нихуя не понятно), подростковую истерику раскусил за минуту (во рту желчь). Чего-то не находит в багажнике и хрустит по уже протоптанному снегу до водительской двери. Тринити навязчивой собачкой бежит за ним. — Я постоянно делаю то, что мне не нравится, Трин, — отвечает утомленно на выдохе и захлопывает водительскую дверь обратно, на пятках разворачиваясь к препятствию на дороге. — В том числе… — его взгляд, которым он ее окатывает с головы до ног, субъективно ощущается ведром холодной воды. Ей похуй, она внимательно слушает, — ты знаешь, — имеет в виду Тринити, которая ему не нравится, и может даже не уточнять, потому что ей понятно с полу-взгляда. — Твоя ситуация выбешивает каждый день. Огрызается с короткой улыбкой и обходит Трин, выгибая плечо в сторону. Возвращается несколькими шагами к багажнику. Если в первую минуту было мило, во вторую смешно, то на третью минуту он искренне раздражается. — Это уже болезнь, Дин, — но она не сдается, когда плюется в спину. — Тогда я болен, — а он сдается, потому что даже не оборачивается. Диагноз, которым поставлен им же, не оскорбляет. Болезнь — это целое событие, оно либо случается, либо нет. И речь не про болезнь вовсе. — Тогда я здесь, чтобы дать совет, — отстреливаются профессионально. Приемы и увороты друг друга изучены. Почти скучно. Почти наклоняется в багажник, но решает выпрямиться и договорить. Выпустить уже всю обойму, чтобы получить свои заслуженные пять минут сбора. — В универе будешь советы раздавать. На эмоциях — Дин промахивается. Злится, но… Вот опять, посмотрите на него. Уже чувствует, как подошва ботинков противно липнет и вязнет в грязи из детсадовских соплей. Разборок. Выяснение отношений. Там, где они стоят, воздух раскаленный. От одного ее голоса хочется выблевать яичницу с говядиной, которая и без Тринити тяжело сидела в желудке. Он бы мог эмоционировать и сверлить взглядом чуть меньше, у него же почти получилось вернуться с головой в багажник. Подсознание над ним издевается, когда он хмурит лоб и жжется взглядом, ведь ее лицо жжется в ответ. Ее лицо в принципе постоянно рисует не те картины, что надо. А тем более, когда она выводит на эмоции, она выводит не на те. — Но ведь ты не даешь уйти, — быстро выпаливает Трин, вскидывая победно брови. Забывает, что пришла поговорить о деле, но по итогу не сдерживается и переходит на личности. Его же заклинаниями против него и все такое. Он бы что-нибудь ответил и на первую фразу, он уже открыл рот, но Трин не может заткнуться: — Долго еще будешь командовать? Какой кошмар. Что он пропустил? Наверно, всю ее жизнь? Почему Трин, которую он якобы знал, лопается ото льда на глазах и обретает свою истинную форму сейчас? Сомнения или мгновенного сожаления не видит, нет: она хочет услышать ответ. Она готова озвучить свои чувства, потому что не боится Дина. Потому что привыкла, он — ближе всех, и от него тошнит. Если бы можно было не смотреть, а разговаривать спиной к Дину, она бы сказала заснеженным елкам еще больше: почему ты командуешь, почему не отпускаешь, почему внушаешь ощущение нужности, но ты не уточняешь, почему тебя настораживает мое общение с Сэмом, но ты не уточняешь, почему ты единственный в жизни, который заставляет гореть от злости, и ты горишь, и я горю, но мы не уточняем, как будто эта тупорылость взаимная, но ты же старше, почему ты… Она бы сказала, но они безотрывно смотрят друг на друга, как будто каждый поражался наглости другого. Обычная просьба принять меры предосторожности превратилась в «ты, нет ты»… Как он и привык. Так проходили тяжелые будни с Сэмом, когда его что-то волновало. Ну, и… замена прошла успешно? Если бы. Он почти в ужасе. Точнее думает, нужно ли ужаснуться? Что он в ней упускает? В глазах бойцовской болонки огонь, которого раньше не было. И он не естественный, не из камня и палки, а из петарды и бензоколонки. Неконтролируемый и противный. Радоваться или нести воды? Раньше она боялась воды, а теперь, вряд ли каплю почувствует. Дождь или заледеневшая его форма ощущаются комнатной температурой. Из Стэнфорда он забирал ее полумертвой, равнодушной, со стеклом в глазах. Из нее можно было слепить что угодно. Кто из нее слепил что угодно? Сейчас глаза бегают, следят, выискивают, что бы еще подпалить. Давно они стоят так близко? Горячие вздохи и выдохи через нос отвлекают. Вглядываются с напором. Тишина между ними оправдана, напряжение естественно, спорят, бывает, поэтому грех не помолчать пару секунд. Опять думает: что я не вижу? — Боюсь спросить, где ты научилась так дерзить? Почему ты спала в его номере? Спрашивает медленно и осторожно, чтобы и ей точно было понятно — ответ он знает. Акценты расставлены, тем более с прищуром и наклоном головы. Вид уверенный, но его собственные мысли на цыпочках танцуют возле правды, как возле чумы. Обезвредить надо, но страшно же, сука. Надеется, она достаточно ослеплена снегом, чтобы не рассмотреть в его чересчур напряженных глазах причину, а причина все такая же не оправданная: ты, типа важна, и я беспокоюсь. Без уточнений. Если бы не тяжелый зрительный контакт, он бы спиной к ней сказал больше: какая разница, что ты делала в его номере, если номер его? Хоть ошиблась номером, но почему его? Хоть зашла послать нахер, почему ночью и почему… Почему молчим? Ее наглый, напористый взгляд разматывает. Сводить брови, яростно дышать и плеваться ядом на каждом слове не хотелось. Трин, клянусь, даже сейчас не хочется. Это просто оболочка, привычка, выученная роль, костюм, зашитые раны. Но она нехотя распускает швы на его коже, когда так искренне понимает вопрос не по буквам, а по глазам. Он надеялся, что она оценит точечный удар ножом, и она оценивает, но что хорошего? Он получает такой же рикошетом. Мы оба знаем, где я научилась. Можно было не отходить от номера Сэма и начать кричать друг на друга уже там, не сглатывать и не умалчивать, чтобы не взрываться сейчас. Им не переиграть друг друга, если в конце оба будут поражены. Разговор не о том. Разговоры в принципе, давно, не о том. Все острые, метательные фразы, его, ее, летят мимо цели. Свист в воздухе отдает эхом и заставляет задуматься: что ты хочешь, Дин? Трин? Он думает какой-то бред. Ее черные глаза сильно выделяются на белом фоне, теперь он понял. Сильно привлекают внимание: ее черный буквально отдых среди света. Никуда смотреть больше не хочется. Только падать. Она, отчасти, думает какой-то бред. Взгляд смещает наверх, к его макушке, на которой еще не растаяли снежинки. Снежинки портили его угрюмый вид. Злиться слишком сильно невозможно. Охотники среди елок думают, что мы нормальные и просто разговариваем. Но мы молчим. — А чему мне еще учиться рядом с вами? — тихо, точечно, адресовано конкретно ему, эмоций особо нет. Где их разговоры у мотеля? Когда хотелось по-человечески друг друга знать? Узнали, блять. Нормально общаться не представляется возможным. Трин слишком много скрывает. Дин слишком много скрывает. Скрывают разное, но сталкиваются лбами, как будто дерутся в одной плоскости. Бултыхаются на поверхности и делают вид, что силы еще есть. Ну и ладно, спорят, с кем не бывает. С ними не бывает, но вот уже второй раз — бывает. Исключение из правил или неизбежность? Там, на перекрестке, шел дождь и сверкали молнии, а ее продрогший вид не позволял мыслить объективно. Вызывал жалость, а не головную боль. Ее разгоряченные слова охлаждалась на выходе, и какого-то осадка не оставляли. Он же пообещал, что отпустит, когда ситуация устаканится. Ситуация не устаканилась. Да еще и выпал снег. Да еще и ночевала не там, а теперь зубы заговаривает. Да, тут вершится вопрос, идти в убежище или не идти, но, какого черта тебе не пригодилась моя ключ-карта? В паузах и тишине он задумывается до предела. Предел раздражает и сдавливает виски. Он постоянно лбом утыкается в эту тишину, как в искусственно построенную преграду. Да, он видит глаза Трин, и он знает, что она сейчас возразит, уже предугадал пару реплик, но он читает не то. И у него в мыслях — не то пишется. Тишина на то и тишина, что Дин ее не заполняет, а уперто дышит, по всем законам драматических сцен. Но что уж он, один чувствует повсюду стены и недосказанности? Пусть он сумасшедший, да, но какая темная сила заставила ее спать в номере Сэма? С ним или без? Это вопрос разумный или необоснованный со стороны Дина? Любопытство с оправданием заботы или без оправданий? Его надо уточнять или его важность ясна? Да хоть какое любопытство: несущуюся вниз крышу Дин видит издалека, знакомая ситуация. Крыша его дома слетела раньше, оставив четыре стены. Предел. Надо выходить и смотреть, что за стенами? Она добавляет: — Сидеть в машине, в мотеле и ничего не трогать? Трин тратит тишину на активный анализ выражения лица и подбора новых аргументов. Никаких мечтательных, бездумных походов в чертогах разума она не исполняет. Работает, как хорошо настроенный механизм… Дин отточил свои аргументы до превосходной остроты. Любой выдуманный, пусть и ожидаемый, но детский лепет, легко рассекается в воздухе мечом Самурая. Не глядя, на опыте, но где же этот ебучий опыт, когда ему надо постоять пару секунд в тишине и посмотреть в глаза? Драться не хочется, говорить не хочется. А ты продолжаешь говорить, Трин. Черт знает, что бы было, если бы ты заткну… — Опять ты про это, — громко вздыхает, и даже дергает уголком рта. — Я уже говорил, что не могу по-другому тебя защитить, — укоризненно поднимает палец в ее сторону, но не касается: просто готов закончить разговор. Или его попытки случиться. Взаимно, ясно. В понимании Дина, у них взаимное чувство, которое возникает на краю обрыва: уже тянет вниз, потому что нужно обыграть вязкую землю под ногами, засасывающую целиком. Но работа перевешивает безграничный полет мысли, и пока что — разумно отойти и не подаваться. От обрыва отошли, но земля тянет, снег проваливается, уже завтра растает, и так профессионально скрывать запачканные души не получится. Да, взаимно, она за Дина умрет и все такое. Да за кого угодно умрет, в принципе. Можно и без цели. Но если надо будет за кого-то умереть, и если будет выбор — то за Дина. А теперь к реалиям: его вид раздражает до желания вывернуть собственную кожу наизнанку, лишь бы не ощущать этот взгляд на себе. Особенно когда его взгляд небрежно соскальзывает с нее внутрь багажника, словно не особо хотелось смотреть, да и вообще — не особо хотелось, вглядываться в черные, искать отражение, вгрызаться в открытые участки шеи, сглатывать желание закутать, сглатывать желание сказать еще, сглатывать желание хоть что-нибудь. Именно так он и возвращается в багажник. С невыносимой, мать его, легкостью. — Но я столько лет жила одна, — Трин наклоняется слегка туда же, чтобы не разрывать зрительный контакт. Но Дин разрывает, потому что хочет удержать то самое звание командира, в котором она его справедливо обвиняет. — И, видишь? — разводит руками, демонстрируя наличие конечностей и их превосходную функциональность. Видишь, что ничего со мной не случилось, только постоянно случается с другими. Можно обвинить Тринити в использовании кукол-вуду, но не в самоистязании. Вопрос, упавший в тишину, заставляет Дина выпрямиться и посмотреть, но уделив ей только половину внимания. Глаза сфокусированы на серебряном пистолете, который он заряжал. — Да, собрала за собой хвост из сверхъестественной дичи, от которого теперь приходиться отбиваться, — тарабанит без запинки, потому что настолько уверен в своей правоте, что даже и рассматривать живую Тринити не надо. К тому же, он может перечислить раны, которые она получила, когда пыталась умничать в одиночку. — Не отрицаю твой талант, — коситься на нее снисходительно. Щелкает затвором, проверяет исправность. А то, что у Тринити уже неисправимый синдром спасателя с примесью безбашенной самостоятельности — ему понятно. И с примесью типичной, женской истерики, так он обзывает случившееся. — Ты ждешь, что я послушно сяду в машину? — последняя манипуляция, которая замыкает кольцо разговора. Проблема, озвученная в начале решена: переубедить Дина не получилось. Охотники охотятся, а студенты… Раз формулировка такая, то, видимо нет, послушно не сядет. Она же смирилась с тем, что они, бедные охотники, пойдут выполнять работу, а ей осталось отключить шизофрению и отпустить их одних. Посидеть в машине. Она, видимо, так волнуется, что это становится подозрительным. Это же волнение заставляет ее идти с ними? Ну или она просто хочет нарушить просьбы каждого и забрать сердце альфы самой. Хотя Кас сказал нельзя. Хотя Дин против ее участия вообще. Хотя знать про ингредиенты Сэму нельзя. Пора учиться жонглировать горящими ножами. Ее действия взбесят всех. Ага, ну заплачьте. И что это значит для Дина? Еще один разговор на повышенных тонах, пока пальцы ног не начнут неметь? Пока кожа не покраснеет от мороза? Или пока он не запихает ее на переднее сидение, чтобы прицепить наручниками к рулю? Вот-вот должны поменяться ролями, чтобы Дин начал наезжать и переубеждать. Но Дин не хочет больше разговаривать. У него в джинсах пистолет, а в руке мачете. — Ничего послушного я от тебя не жду, — хлопает крышкой багажника с характерным звуком, подтверждая свое знание любыми жестами. Трин даже вздрагивает. Двигает только зрачки в сторону его движений. — У нас сегодня охота на лису, уже пойманную в клетку, поэтому, — взгляд падает туда, куда Дин уделяет чрезмерное внимание. В руках еще один, полностью черный пистолет, — туристам проход разрешаю, — пистолет протягивает ей рукояткой вперед. Красиво, доверчиво. Шутит, должно быть. С учетом того, что Трин планировала украсть что-нибудь ненужное и завалявшееся на дне багажника — Дин выглядит экстрасенсом с плохим чувством юмора. Но даже после выдержанной тишины и взгляда Трин исподлобья, он не сдается и не улыбается. — Держи, — вскидывает брови и дергает протянутую руку. — Не заряженный, для детей. Без приколов все же не обойтись, а вот без полезного, острого предмета придется обойтись. Дин не ржал и не усмехался, потому что сам процесс одалживания незаряженного пистолета и есть повод смеяться. Никто не смеется. Что тут объяснять? Учится на ошибках, и никаких заряженных дробовиков сегодня нет в программе. Не доверяет Трин, не доверяет себе, не доверяет обстоятельствам. Но прежде всего — Трин не должна стрелять. Или кого-то резать. Кайли, отец — понятно, личная, накопленная неприязнь, но легкость и желание, с которыми она лишала жизни — не понятно. Не думайте, что он забыл. Он просто пытается забыть. Если на пороге в номер было неясно, бредит ли он, то сейчас четко осознает — ребус повышенного уровня. И как решать — не хочет сейчас забивать голову. Разум оставляет лишь крошечный горсток воспоминаний, которых хватает ровно на столько, чтобы отшутиться и дать ей пустышку. Что ей делать с пистолетом? Сфотографироваться напротив убежища Кроули? С Винчестерами бок о бок? Для портфолио? В психушку? Как бы то ни было, багажник уже закрыт, и Трин, с видом пораженной и обиженной, быстро забирает пистолет. Продолжает смотреть на Дина. Думает про себя, и транслирует текстом на глаза: «Доволен?» — Целься, изображай важную и сильную. Видимо, не доволен, раз пытается выжать остатки этой шутки, как высохший лимон. Была надежда, что он скажет что-то насчет работы и каким образом убивать альфу, поэтому на втором слове — Трин уже огибает Дина и уходит, как он ее минутами ранее. Неинтересно. — Но Трин. Интересно, как он хватает кисть ее руки, останавливая в шаге от себя. — Тебе нужно пообещать. Пониженные нотки в голосе горчат. Бредит. Трин уходила с опущенными от усталости веками, но разворачивает он ее в пол-оборота к себе вновь проснувшуюся. Передал напряжение за секунду. Легкий заряд электричества щекочет горло. Его внимательный, душераздирающий взгляд ищет ответ заранее. Нежно, аккуратно, как будто обещать придется ему. Она не дышит, и, к сожалению, ее взгляд невольно падает к нему на губы, чтобы увидеть слова прежде, чем они будут произнесены. — Обещай, что будешь защищать меня от монстров. Невероятно. Ее наивно внимательные глаза расслабляются и закатываются. — Господи. — Можно просто Дин. Их звуки накрывают друг друга: она раздосадовано фыркает и разворачивается прочь, пока он несколько секунд победно, по-детски, смеется. Его излюбленный второй способ сгладить ситуацию. Шутки. Ну, кроме первого. Он лучше будет смеяться до смерти. Пусть его лучше стошнит от смеха, чем от тяжести принятых решений. Или от тяжести одного непринятого. Ее так сильно тянуло побыть серьезной, что он не мог не подарить несколько секунд этой пафосной драматургии, от которой у нее аж дыхание сперло. И смешно и грустно, все-таки, что охоту она воспринимает близко к сердцу. Как будто она здесь не временно, а давно и навсегда. Ладно. Пусть думает, что хочет, лишь бы, как говорится, не ебала мозги. Последнее слово все равно за Дином, а не за девчонкой, которую сейчас, если что, можно победить с пластмассовыми пулями. А в гонке разума и психологического утомления — угадайте, кто побеждает… Его несет инерция будней, охоты и желания избавиться от чужих людей. Сила обрыва все-таки перевешивает, потому что падает. Лишь бы быстрее. Коллеги ждут на спуске, внизу. Если бы не помойка в голове — Дин бы понял раньше. Будь это первый день знакомства — он бы дал Трин холодные и четкие указания. Он так, собственно, и сделал в первый день. Высадил у дома, бросил дежурное «уезжай отсюда, и удачи». Она его не послушала, да, но какая разница? Главное, что Дин поступил дотошно правильно и сбросил груз вины. Действовал по учебнику. И сейчас он должен был соблюдать инструкции, но чем выше солнце, тем мягче снег под ногами. Опора только в онемевших пальцах, сжимающий рукоятку мачете. Ангелы, должно быть, не только наблюдают. Охотника и жертву меняют местами, как шахматные фигуры. Как меняют погоду. Как меняют чувства. Если бы его фирменное, отстраненное, но правильное видение ситуации не расплылось — он бы понял еще на берегу, у обрыва, что Тринити туда нельзя. Но он не понял.