После дождя

How did we get here?

I think I know

                     Охотника и добычу меняют местами, как шахматные фигуры. Как меняют погоду. Как меняют чувства. Если бы его фирменное, отстраненное, но правильное видение ситуации не расплылось — он бы понял еще на берегу, у обрыва, что Тринити туда нельзя. Но он не понял. Просто хлопает крышкой багажника и обращает на себя внимание охотников, породив волну эха в лесных просторах. Этот жест может означать только одно: Пора. Разговоры доносятся теперь снизу, на спуске к дороге и к убежищу, потому что задерживается только Дин, который бесплатно подрабатывает нянькой. Грех жаловаться, он же сам подписал контракт с дьяволом. С Тринити, то есть. Банда помятых курток разворачивается к двум блудным сыновьям с очевидным вопросом в глазах. Сэм уделяет Тринити буквально секунду (похуй), и тут же перескакивает на Дина, ведь его эмоции надо разбирать, как слои луковицы. Что-то надел для потехи публики, что-то просачивается сквозь трещины на маске (сквозь кривую, самодовольную ухмылку), а что-то острое и ядовитое спрятано внутри, между мясными покровами, и если Дин позволит себе очередной, чересчур искренний, неровный вздох — укол в сердце будет смертельным. Вот, что видит Сэм. Как легко Дина можно разъебать, если поставить цель. Гордо отворачивается от двух актеров погорелого театра к бетонной коробке. Можно не иметь встроенный сканер Шерлока, чтобы заметить: последствия случившегося разговора исписаны на их лицах. Квентин прожил слишком долгую жизнь, чтобы обращать внимание на животрепещущие проблемы молодежи, а вот Брюс… с неизвестно какой по счету сигаретой в руке… встречает двух потеряшек с выкрученным на максимум недовольством. Брови сдвинуты, кривой рот приоткрыт, забытая сигарета дымится… Но к тому времени, и Сэм поворачивается к Дину снова, к Тринити снова, и замечает оружие. В ее руках. У девчонки. Молча задает вопрос не Тринити (похуй), а Дину. Поднимает вопросительно брови. Дин закатывает глаза. — Не спрашивай. В принципе, не спрашивайте про Тринити. А то придется объяснять искусственно созданное чувство вины, с которым Дин борется, как с очередной тварью на охоте, и пока что — очередная тварь выигрывает, потому что в охотничьей компании появился самозванец. Бесполезный, к тому же. Вязкая грязь, мешающаяся под ногами. А вот Брюса не посвящали в правила игры Дина, где правило одно: Дин играет сам с собой, и никто другой не лезет, а если под предлогом заботы залезет, то получит в лицо. Тринити сжимает в руке не заряженный пистолет, но взгляд с тяжестью каменной глыбы намекает: гадайте, заряжен или нет. Вот Брюс единственный и не хочет гадать, когда они подходят вплотную. — Женщина? — громко, и со всеми красками отвращения этого мира, возникает Брюс. Женщин, он вроде, любил, но только в ситуациях, где мог доминировать он. — Она, типа, умеет стрелять? Типа, вообще не умеет. Безоговорочно прав, но Тринити захотелось возразить и доказать на словах, что умеет. Слишком уж настойчиво он пытается ее задеть, да еще и смотрит ей в глаза, обращаясь в третьем лице. Использует все признаки неуважения. Они бы еще пару секунд пободались взглядами, но Дин двигает толпу: — Не, это разряженный, — рука Дина на раслабоне падает на плечо Брюса, но сжимает плечо крепко, яростно. Охотники начинают движение через дорогу, через порванный забор, в зловещую пустоту. — Чтоб училась целиться, — не может не обернуться, чтобы покоситься на идущую сзади Трин. Та закатывает глаза. Продолжает: — Я разрешу ей стрелять только по банкам, — говорит куда-то в безветренный воздух, чтобы бессмыслицу услышал только Брюс. — В ти́ре. Шутки-шутками, а стрелять он не разрешит ей даже в ти́ре. Зачем давать толчок таланту, который сам тебя потом столкнет вниз? А с другой стороны, откуда у Дина шестое чувство, чтобы следить за Тринити и после ее освобождения? Не знает. И не хочет думать об этом. Мачете, пушки, разряженные пистолеты у всех наготове. Подходят к главному входу, как к тикающей бомбе. Издалека каменная коробка казалась большой, а вблизи — ебически огромной. Если запрокинуть голову, то можно насчитать в голове минимум три этажа. Пара окон есть, в решетках, и то, не над главным входом. Брюс, тем временем, закуривает очередную сигарету с пустыми руками. Прогуливается с остальными охотниками не спеша. Отстраненно улыбается шуткам Дина. Игнорирует лишний женский пол, который не умеет стрелять. Но объективно? Тринити вписывалась в компанию идеально. Хмурое, состредоточенное лицо; черная куртка; молчит и тихо дышит, пока стоит за спиной Дина. А Брюс, в одном сером свитере, как будто его согревало нечто другое, необъяснимое, изнутри, выглядит, как местный сосед, который пришел посмотреть на спектакль. Опоясывающая сумка дополняет образ. Два пальца Дина скользят по ручке двери. Поднимает к глазам, нюхает, показывает остальным. Приходится наклониться и присмотреться к блестящим подушечкам пальцев. Сэм молча поднимает брови, не вынося вердикт, но откладывая информацию в ящик. — Ставлю двести баксов на коллоидное серебро, — с приподнятым подбородком и прикрытыми глазами Брюс проводит анализ некого маслянистого материала на выставке. Пускает в сторону сигаретный дым. Может и так, но Дин отворачивается. — Кто со мной? — но делать денежные ставки в момент открытия двери никто не собирался. Никто Брюса и не слушал. — Никто? Отец с сдержанным смешком хлопает Брюса по спине. Кивок головы заставляет Сэма в перчатках нажать на ручку двери. Скрип пронзительный и нежелательный. В любой другой ситуации, Винчестеры бы выбили дверь ногой, но сейчас — застывают в ожидании ужаса и закрывают глаза. Но ничего. Тишина что внутри, что снаружи. Никаких криков, хруста снега поблизости, и все члены команды в сборе. Еще один резкий кивок от Дина означает «пошли». Тринити оказывается предпоследней в змейке из охотников, потому что Брюс докурил сигарету, бросил в снег и наступил на порог убежища позже всех. Что ж… можно осторожничать сколько угодно, но кроме металлического и затхлого запахов их ничего не встречает. Одинокие, желтые лампочки кое-где горят, и их достаточно, чтобы всматриваться в глубину коридора номер один. Через три ступеньки обзору открывается и коридор номер два, который видно через окошки двустворчатых дверей. Можно продолжить шаг вперед, не открывая никаких дверей, в темный и зловещий коридор, или открыть двери туда, где светили лампы. Охотники молча переглядываются и кивают в сторону дверей. Прежняя осторожность не помешает. На пальцах остается тот же маслянистый материал, который Дин брезгливо вытирает об куртку. К эху ботинков друг друга они уже привыкли. Не оборачиваются на ритмичные постукивания. Каждый прислушивается к шорохам, которых нет. Новый коридор светлый, слева и справа чередуются двери (с окошками) в другие комнаты, но в каждой пусто. Разве что шкафы. Может, перед ними пыточные комнаты, но цепей или высохшей крови на стенах там нет. В коридоре тоже пусто. В конце длинного коридора — еще одна металлическая дверь. Начало и конец выглядят одинаково, как будто они попали в замкнутую петлю. Попали когда-то давно, наверно, еще в детстве. А это просто отголоски. Напоминания. Любой самостоятельный выбор приведет к неизбежному, неподвластному контролю последствию. Можно идти с мачете наготове дальше, но они уже прошли достаточно, и… как будто можно расслабиться. Опустить плечи и глубоко вздохнуть, а то все эти задержки дыхания вызывают спазмы в груди. Предчувствие сдавливает, но его можно игнорировать. Без предварительного договора — Дин возглавляет банду. Взгляды следовали за его угрюмой спиной. И когда его фигура вдруг останавливается посреди коридора — все останавливаются тоже. Пятиминутного напряга хватит на весь день. Заливание алкоголем отсутствие аппетита обеспечено. Поворот Дина к толпе разрешает следующим за ним союзникам вздохнуть. Сначала утвердительный взгляд заслуживает Сэм, который кладет нацеленный дробовик отдыхать на плечо; затем взглядом касается голов Лоури чуть подальше; Брюс разглядывает местность со сложенными руками на груди и не восхищается увиденным. Квентин не расслаблял сморщенный лоб. И, возвращается к Тринити по центру, которая послушно, в ожидании, с напором уже смотрела в глаза Дина. Отслеживает каждое его движение, как и положено, но Дин прокашливается. Опять. Ее искренность до мурашек пробивная. Зрительный контакт между ними слишком личный и неуместный, поэтому он меняет ракурс. Еще бы. Какая ей разница, спокойно или не спокойно снаружи, если внутри по прогнозу вечный цунами? Слышит потрескивание стен, но не может понять, с какой стороны рванет. Она внутри убежища, и где-то здесь есть клетка с альфой вампиров. Предупреждения Каса вдоль и поперек игнорируются. И что, а? И что. Ничего плохого, Кас, думается Трин, ты же сказал, все ошибаются, ну значит и ангелы — не ангелы. Дин взмахивает руками и, наконец-то, открывает рот: — Видимо, Брюс, ты получишь свои двести… Видимо, что-то про ставку насчет смазанных ручек дверей. Дин не поспорил на пороге, но готов был вне спора подарить Брюсу денежный приз за качественную наводку. Вслух Дин не спорил, но у себя в голове — ох, сколько же ставок сделано. Долбанная Трин у машины чуть не надломила его намерение проверить, кто же выиграл в споре! Для этого нужно было проникнуть в здание. И пусть Дин проиграл в битве с собой, как обычно. Можно с кайфом поохотиться. Можно было бы и отдать Брюсу двести долларов у машин, но за дверьми, в которые они только что зашли — слышится собачий лай. Не просто какой-то парочки пуделей. И не просто парочки. Эхо приносит им горловой, мокрый, неистовый лай. Такой лай Дин ни с чем не спутает, к сожалению. Один такой рев равняется красной вспышке, длиною в сорок лет. Их головы разворачиваются в сторону тех дверей в замедленной съемке. Как будто уже сейчас стоило застыть и не двигаться, ведь из темного коридора есть два выхода — сюда и на улицу. Обязательно ли собакам врываться сюда, если посетители прилипнут к полу и забудут, как дышать? Обязательно. — Бежим, — собрать буквы в логической связке может Сэм, у которого голова не полыхнула истерическими воспоминаниями. Все бы побежали и без него, но вразнобой, а по команде Сэма, спринт до следующей двери начинается будто бы по свистку. Трин понятия не имеет, почему двери распахиваются и ударяются об стены сами, невидимой силой, но спросит потом. Если потом наступит. Начинается то, что невозможно разобрать глазами. Возможно, она толкает кого-то, а возможно — кто-то ее. Никто не видит, но Брюс бежит в полуприседе и расплескивает воду из зеленой, армейской фляги. Ладно, Трин видит, но откуда ей хоть что-то понимать? Кто бежит, от кого бегут они, что за жидкость во фляге? Четкая картинка металлической двери впереди размазывается кистью адреналина. Как отрывки из сна, которые с трудом вспоминаются на утро. Трин уже с трудом может вспомнить, как двигать ногами. Почему ощущение сна обливает маслом? Цоканье когтей по плитке ускоряется. Столько шагов и хриплых попыток вздохнуть, а эти ебанные собаки все равно скачут за ними с нечеловеческими звуками. Сэм слышит. Брюс, Квентин слышат. Тринити оглушает свист. Дина, думающего обо всех сразу, оглушает свист. И только вопрос времени, чья штанина окажется первой в пасти собак. Бежать, не слышать отчетливо звуки и надеяться на лучшее — Дин не может. Не учили. Бросает мачете и выхватывает единственный пистолет, который брал с собой. Останавливается и стреляет. Мгновенно жалеет, что не взял дробовик. Приходится целиться на дрожащие капли святой воды и стрелять. Но дробовик взял Сэм, и ему целиться особо не надо. Стреляет в пустой коридор на чистой интуиции: все-таки в его прошивку глаза-сканеры не устанавливали. Невидимое тело дымится и шатается, проявляясь красными, пульсирующими венами на пару секунд. Раздается долгожданный скулеж. Но и более озлобленное рычание. Охотники в курсе, почему капли святой воды подрагивают и шипят, когда их касается лапа адского отродья. Понятно, куда стрелять и попадать. Тринити никто не объяснил. Книжку с картинками сверхъестественных тварей на ночь не показывали. Реалистичный сон ее проглатывает. Ей только кто-то орет «сядь» и она садится на корточки за спинами Винчестеров. Закрывает уши руками. Бездействует, но бешенными глазами вглядывается в пустоту коридора. Остается только представлять, почему пустота рычит на нее? И почему приближается? Судя по шипящим каплям на полу. Дин стреляет серебряными пулями и даже попадает, но разрывной мощи недостаточно, чтобы задеть смертельно. — Кушать подано, суки. Из двуствольного обреза палит Брюс, выступивший вперед добровольцем. Еще вперед. И продолжающий стрелять, перезаряжать и шагать навстречу. Обеспокоенный шаг Дина не помог, потому что вопрос решается за секунду. Брюса валят на пол и тянут за ногу подальше от охотников. Штанина джинсов рвется в клочья. Роняет такой же черный пистолет, как у Тринити. Она проверяет наличие своего в руке, пустого и бесполезного, и продолжает прижиматься к стене. Дин бежит к нему, но его рукой останавливает Квентин и бежит первым. Со старшими не поспоришь, тем более когда надо постоянно фокусировать взгляд. Медленнее, чем кто-либо, размахивая мачете в воздухе, с рыком, как у собаки, но все же бежит к сыну. Около его сына уже плещется кровь. Точнее, из него. Хорошие новости: только из ноги. Только разодрали кожу до мяса за десять прошедших секунд. Кусок джинсов выплюнут невидимой пастью. К человеческой крови добавляется и собачья, когда очередной замах приходится по твердому телу адского пса. Еще бы знать, сколько их осталось? Сэм, приблизившийся к краснеющему пятну в коридоре, отстреливает дальние углы. В семью Лоури не стреляет, чтобы не прибавлять там внизу градус жарки для своей души. Под летящую дробь — Брюс с всхлипами отползает, встает на четвереньки, бежит обратно, с опорой на здоровую ногу. Не оглядывается, чертила, просто тараканом сбегает. Дело секунды. Квентин продолжает размахиваться в кровянистых и мясных отделениях, подошва уже скользит, другая собака скачет к Сэму, Сэм отходит и отстреливается. Дело нескольких секунд — разорвать живот беспомощного человека пастью и добраться до внутренностей. Они, конечно, вываливаются, а собаки жадно набрасываются на долгожданный обед. Сочное, сочное мясо… Винчестеры стояли ближе всех к эпицентру. Раненный Брюс уже исчез за дверью в следующем коридоре. С легкостью принял решение, что это родители должны спасать детей, а не наоборот. Дети могут смириться со смертью родителей, а не наоборот. Так было задумано природой, скажет он когда-нибудь. Так задумывалось еще в детстве, а осуществилось сейчас. Да и вообще — если бы уже замолчавшему Квентину дали право голоса, он бы, естественно, сказал «спасайся, сынок», так что, какие недра совести его должны грызть? Да и вообще — больше не придется тащить слабое звено на охоту, потому что, ебать, видите ли, семейный бизнес. Невидимая тварь, нацелившаяся на Сэма, убита Сэмом. Им движут выученные рефлексы. Картинка мертвого человека — всего лишь картинка, от которой он рефлективно отворачивается. Рассчитывал мысленно выгоду и понял, что лучше сохранить гильзы и бежать в следующий коридор. Надо бы бежать… Вопрос минуты, прежде чем пара собак обглодают ребра, закончат перекус, и бросятся дальше, за полноценным обедом. Стоять, смотреть и осознавать времени нет, но так бывает: Тринити сидит в позе, в которую ее усадили криком (на коленях, держится за стену) и смотрит. На том же месте, на котором и была. Ее закрывали Винчестеры, но они делают шаг вглубь коридора, к приоткрытой Брюсом дверью, и останавливаются. Движения резкие, непродуманные, дерганные. Именно с таким движением Дин хватает дубовое запястье Тринити. Бешенные глаза застеклились, пока без моргания смотрели вперед. Вглядываться в красные всплески и куски свежего мяса противопоказано, но после одного неосторожного взгляда, невозможно отвернуться. Тем более, когда голова старика повернута в их сторону. Глаза все еще открыты. Остались смотреть в ответ с вечным вопросом, адресованным не ей и не Винчестерам. Это вообще не их дело и не их семейные разборки. Но ведь он сам воспитал такого сына. Чему он удивляется? К чему эти навсегда замершие, удивленные глаза? Можно вырастить охотника, который продолжит охотиться по следам отца, лишь бы не заливать каждый вечер помоями чувство вины и никчемности. Что там с душой? А бог его знает. Если и на месте, то лучше ее не видеть. Да, Дин? Можно вообще потерять душу. Всякое бывает, мало ли что из груди обронить можно. Добрыми намерениями вымощена дорога в Ад — история из жизни нормального Сэма Винчестера. Можно вырастить маленькую, черную, подавленную агрессию вместо дочери, потому что ее вообще не пытались растить. Да, Тринити?.. А можно воспитывать до конца, по книжке и немного с любовью, как достойный отец, который свое тяжелое одиночество не хочет передавать по наследству. Подумаешь, воспитал охотника, что теперь, есть плохие профессии? Квентин ничего другого не умел, так и из сына слепил мастера семейного дела. Не бросал по ночам, не винил в своих грехах, не пил, дарил игрушки на праздники, помогал держать оружие и целиться в бутылки на заднем дворе: ну никто же не думает, что однажды станет мишенью вместо бутылок? Родитель же не думает, что кому-то противопоказана его профессия? Детям можно вселить любую идею, но если уж от рождения скверный характер, может лучше отправить в художку? Если твоя менталка не отлетела, не значит, что и сыну повезет. А сыну повезло. Только хороший охотник — мертвый охотник, а убежденный, что он хороший — опасен для общества. Тонкая грань оказалась слишком тонкой для просевшего зрения Квентина. Иногда хочется просто верить в способности ребенка. Винчестеров тоже учили с детства, но с красной, жирной пометкой спасать людей. Тоже не идеальный вариант, потому что каждого не спасешь, а психика держится до поры до времени. По крайней мере — фраза «семейное дело» выгравировано на черепе. Брюса же учили убивать монстров. Вот и убивает, а спасение бонусом. Подумаешь. Сегодня без бонуса. Брюс лично не убивал, но ему, прячущемуся за дверью, все равно. Что хуже? Что хуже: совершенное действие или неозвученное намерение? Достойный материал для кошмаров: Трин будет с чем просыпаться в холодном поту. Когда она наконец-то реагирует на приглушенные крики, словно из-под воды, и на руку, тянущую ее — она оборачивается, но взглядом метко, мимо плеч, попадает в Брюса. Через плечо Дина. Злющий Дин вообще занимал весь ее кадр, но она умудряется посмотреть туда, куда нужно ей. У нее траектория взгляда запланирована: от мертвого тела до живого, которое почему-то даже не содрогается от слез. Разве что от горящей ноги. Чувствует. Сегодня по прогнозу дождь, который сломает крышу. Она не одна, которую заклинило на месте. Которая бы лучше сдохла прямо здесь, чем бежала дальше по лабиринту. Сэм рядом пытался отдышаться, и смотрел по точкам треугольника: то на разодранные куски мяса, то на Тринити, то на Дина, держащего ее запястье. Высчитывал в голове безопасные секунды, чтобы добежать до двери. Внутренний таймер пищит. Разницы между Дином и Трин сейчас особо нет. В принципе — ее никогда нет. Это два долбанных кривых зеркала, которые в попытках выпендриваться, случайно выпрямляются и становятся неотличимыми. Его тошнит от злости и отвращения к напарнику точно так же, но роскоши купаться в этих эмоциях нет. Жгучие намерения что-то сделать у него выстраиваются в очередь. Но он держит запястье Трин. Его приоритеты давно выставлены. Грубым рывком тянет ее за собой. Хорошо, что она не слышала всех сука бля, Трин, ты совсем ебнулась, приходи в себя, хватит этой драмы, сука тритритритри… Она даже не истерила, но в ее глазах разыгралась целая жизнь. От начала до ее погибели. Он понимает ее. Да-да-да, он понимает Тринити, она девчонка, но такая же, она похожа, он разъебет убежище в ноль ради нее, не те мысли, да и вообще, что она здесь делает, что они здесь делают, что делать сейчас конкретно Дину? Сколько еще надо притворяться железным, если его бумажная защита подпалена эмоциями? Новый коридор ничем не отличается от старого. Опрокидывают шкаф, стоящий сразу за новыми дверьми. Блокируют двери. Стеклянные полки шкафа бьются у них под ногами, и острыми блестками рассыпаются. Черные, но все еще маслянистые ручки, Сэм обматывает ремнем джинс. Да, он железный, но органы человеческие: руки холодные, а дыхание сбитое. Перенаправляет адреналин в четкие движения. В общем — слава Богу, что позаботился о дверях. В следующую свободную, безопасную секунду — Брюс врезается затылком в стену. — Ты работаешь на Кроули? За воротник рубашки, торчащий из-под свитера, держит и приподнимает умника Дин. Его джинсы пропитываются свежей кровью от соприкосновения с ранами, но вряд ли бы Дин сейчас почувствовал ведро холодной воды на голову. Он бы все равно не остыл. Трин остается стоять где-то у дверей и лежащего в стекле ящика. Облокачивается на противоположную стену, удерживаясь за нее ладонями, словно вот-вот сомнет, как пластилин. — Говори или… — Не сходи с ума, Дин, — окровавленный блондин даже не брыкается, повисший в чужих руках, лишь улыбается и отворачивается на секунды. — На кой черт мне это нужно? Вряд ли язык специально заплетается вокруг себя. Вряд ли он издевается. Его лоб мокрый от крови и пота, а ногу бы стоило перевязать. На бедре ничего не задели, но кусок мяса от икры остался, видимо, в предыдущем коридоре. Кожа свисает рванными лентами. — Ты следил за убежищем неделями, и не нашел ничего странного, а? — прибивает его еще раз к стене, чтобы ударить затылком. Ударяет, Брюс морщится и стонет, но мимо ушей вопросы не пропускает. — Никаких, ну, — в припадке бешенства, Дин находит силы вспышкой улыбнуться, — я не знаю, двухметровых собак?! — орет ему в лицо, оглушая звонким эхом стоящих поблизости. Коридор белый и длинный. Тринити морщится и отворачивается, игнорируя физический дискомфорт в животе, который вызывают внешние, неестественные звуки. Их тут предостаточно. Возвращается хриплый и мокрый лай. Сэм держит ладонь на дергающейся двери, как будто, если что — она поможет лучше шкафа. Стоит ли напрягаться? Помогать держать дверь? Трин косится взглядом, Сэм предчувствует ее волнение и кивает, убеждая во временной безопасности. Но Дина и Брюса уже практически не интересует опасность сверхъестественного. Конкретно Дина интересует опасность человеческая, непредсказуемая. С собаками понятно, что раздерут в клочья, а этот что? В чем заключался план семьи Лоури? Точнее, только сына? Следить за ходящей туда-сюда дверью и реагировать на крики в другой стороне — слушателям тяжеловато. Сэм и Тринити напряжено дышат, но не предаются панике. Вместо слюны сглатывают ржавые гвозди. — И что может быть странного в демонах и их питомцах, охраняющих территорию Короля Ада? — признается Брюс в том, в чем не обязательно. У него глаза горели красным страхом и сверкали озорством: он ожидал увидеть захватывающий фильм, заходя сюда, но фильм превзошел его ожидания. — Вы мечтали прикончить альфу вампиров, и он здесь, — тянет шею вперед, чтобы орать и плеваться Дину в лицо, — мы, блять, здесь, — охватывает взглядом и двоих у двери, чтобы почувствовать силу команды, — а ты испугался пары собачек? Говорит так, словно у них в команде не минус один. Где он пропитался иллюзией бессмертия? На топливе первобытной ненависти Дин тараторит быстро, но тут даже он сводит брови и задумывается. Задумывается, насколько сильно у Брюса искажена реальность? Бегает взглядом по тупому, малолетнему, наглому лицу. Бегает ли Дин по охотам с самоубийственным настроем? А когда он переставал? Наличие младшего брата, пусть сейчас и поехавшего, всегда заставляло отодвинуть эгоизм на второй план. У Брюса братьев нет, только отец, который свою роль защитника исполнил. Вроде бы, все правильно. Но Дину похуй, как правильно. — Твой отец, — резко кивает в сторону забаррикадированной двери, но голос подрагивает. Уточнений не надо. Слово отец запускает в голове пленку флешбеков, которые Дин с трудом отряхивает невыносимым зрительным контактом. В ответ Лоури незамедлительно смеется, будто бы речь пошла о брошенных котятах в снегу. Несущественная проблема на фоне масштабного дела. Чувство вины у него отрезали с пуповиной. — У старика тряслись руки уже несколько месяцев! — раздосадовано хрипит очевидные факты. Очевидная поломка механизма, которого ремонт не спасет, а значит — утилизация. — Он потратил десятки серебряных патронов впустую! — жалуется на рабочие проблемы охотнику с безоговорочной уверенностью, что охотник-дин его поймет. Охотник-дин вслушивается с напором, потому что не понимает древнекитайский. — Мне нужны были нормальные охотники. А отец… Адская псина оказала ему честь, подарив достойную смерть. Но ни один охотник бы не согласился штурмовать демонское гнездо с неограниченным количеством адских псов и их хозяев внутри. Ни один нормальный. Поэтому слегка не договаривая, пришлось позвать нормальных. Его глаза продолжают блестеть не слезами. От них всего лишь отражается свет желтых лампочек, но со стороны кажется, что в глазах бахают салюты. Сегодня ебанный праздник, потому что можно рискнуть жизнью с достойным соперником. Они оба охотники, и, кажется, даже если Дин не понимает принципов Брюса, он должен увидеть корни. Должен принять существование иной позиции. — Ты больной ублюдок, — шепчет с выглаженным от мимики лицом. Только сжатые губы дрожат от злости. Не принимает иной позиции по вопросу смерти человека. — Зато я бесстрашный, — игриво копирует шепот Дина и снова вытягивает к нему непослушную шею. Упрекает Винчестеров в трусости. Скорее всего, он даже прав, потому что трусость в нынешней обстановке продлевает жизнь. Но шарики терпения лопаются с характерным звуком. Дин сильнее прижимает Брюса к стене, заставляя его который раз долбануться затылком. Бесстрашием Дина не удивишь. Он пробовал отравиться всеми сгоревшими блюдами в профессии. Замаскированное самоубийство никто по плечу не похлопает, не оценит, а в Аду будут смеяться. Ведь, что… так сильно устал наверху, что готов вечно загорать на курорте внизу? Дин уже прожил несколько жизней, и он знает — готовность умереть ничто иное, как слабость. Брюс, видимо, еще ни разу не умирал. Не в курсе. Прежде чем сказать следующее, Дин криво, надменно, ухмыляется: — Лучше бы взял ружье из багажника, и покончил дело сам, в глухом лесу. Ну, раз он такой бесстрашный. Раз из него вырастили сильного и независимого. Из спрятанной коллекции идей Дин достает спрятанную на дне подсознания. Эта идея уже часть команды, часть корабля. Вежливо ею делится. Шипит. Надеется, Брюс способен увидеть в его глазах картинку, которая выжжена на роговице: хочешь сдохнуть, да? Какой же ты уникальный. Слушать ходящую туда-сюда дверь Трин не может, и поэтому кладет обе ладони на ее поверхность. Прижимает. Отвлекается от спора. Добавляет давление к шкафу, ремню и руке Сэма. — И не захватить при этом с собой кучу демонов и их псов? — искренне восклицает Брюс с закипающим раздражением от того, что Дин, который ему понравился, его не понимает. — Ты меня недооцениваешь. Его молодое, голодное лицо бешенной собаки, похожее на тех, что скребутся в закрытые двери — кипятит кровь. А его непринужденные улыбки, и торчащие, блондинистые волосы, как после удара током… Весь его вид напрашивался, как минимум, на пощечину. А как максимум — Дин продолжает: — А нас, охотников, тоже решил захватить? — подставляет локоть под подбородок, чтоб его голова не крутилась и не падала, как неваляшка. — В поход на тот свет с компанией веселее? Язык не поворачивается добавить к аргументам Тринити, чтобы не разораться (разорваться) окончательно. Брюс, конечно, молодец со своим тайным планом покосить демонов любой ценой, но присутствие Тринити не его вина. Это ее и его вина. Она взбесила у машины, спутала холодные мысли воспаленным нервом, взглядом, глазами-глазами-глазами, и инерция охоты понесла их к убежищу вдвоем. Пока он ловил в кулак эфемерные, необоснованные чувства, сквозь пальцы ускользнуло все: незнакомые люди, врожденное недоверие, голос разума, объективный анализ всех за и против. Он так устал, что предпочел проигнорировать важное. Точнее, забыл, что важное. — Истеришь сразу, как только запахло жареным, — ни слова про отца или людей, которых он загнал в ловушку. — Какой же ты охотник, Дин, если не готов умереть здесь и сейчас? Да они просто недостаточно знакомы. Дин готов умереть здесь и сейчас каждый день, и только звание охотника напоминает ему, что еще не время. Еще немного поборись, потому что без тебя завтрашний день не наступит. Кто угодно бы сошел с ума и умер еще в двадцать, вон, Брюс и есть типичный представитель охотников. Большинство теряется на поле боя. Зло бесконечное, потому что порожденное вселенной, а конец жизни так четко ощущается, что манит. Когда горячая кровь растекается вокруг (из) тебя, так и хочется расслабиться, прикрыв глаза. Каждый свой вдох можно контролировать, а рассекать темноту мечом можно до посинения. Пока не заебет, а Брюса заебало. Однажды осознав отсутствие смысла в борьбе — тяжело заряжать пистолет. Только если приставить к виску. И то, последние извилины и воспоминания о том, чему учил отец, кричат Брюсу — убей побольше тварей. Что с этим Брюсом сделаешь? Дин готов пожалеть его, если они выберутся, и отправить в психушку. Можно даже позавидовать его безбашенности. Дин слишком сложный персонаж, чтобы рухнуть в какую-нибудь крайность. Если Брюс готов лежать в окопе и дожидаться врагов, чтобы оторвать чеку, то Дин готов ползать по минному полю с разорванными конечностями, лишь бы найти живых товарищей. — Я не бросаюсь с головой в пекло и не тащу с собой остальных. Без особой причины, продолжает спорить с Брюсом, которому ничего не докажешь. А что он пытается доказать себе? Что он не бросился в пекло месяц назад, захватив с собой девчонку? Да, но это другое, он не специально, или как там Дин мысленно оправдывается. В чем темное, демоническое отражение обвиняет Дина Винчестера во снах? Брюс хотя бы отдает отчет своим действиям, а не просыпается ночью после коматоза и не вспоминает причинно-следственную связь допущенных ошибок. — И зря! — он продолжает реагировать на обвинения Дина логически, не теряется. — С нами никогда по-хорошему не играли, так с чего бы нам, а? — что за психологическую травму он создал себе из пустоты, и почему у Дина такая же. Указательным пальцем Брюс тыкает в заблокированную дверь. — Мы зашли и застали их врасплох. Двери, кстати, больше не держали. То ли собаки настолько умные, что притихли за углом в ожидании, то ли окончательно оставили попытки разломать двери. Тяжелого дыхания и рычания не слышно. Притворяются, если такое возможно, или вернулись в свои норы. Трин остается сидеть на опрокинутом шкафе, а Сэм проходит мимо неинтересующего его конфликта вглубь коридора. Оценивает варианты отхода. — Ты, сука, разучился считать? — злится и вжимает запястье в его шею, чтобы на месте неуместной улыбки он увидел отчаянную попытку вдохнуть кислорода. После каждого слова, Дин яростно и внимательно всматривается в глаза, но взаимной эмоции не получает. — Это они застали нас врасплох. Ты нас всех погубил. Он кашляет, пока пытается вдохнуть; вдыхает с позволения Дина, но мгновенно кривит губы в счастливой улыбке. Глаза Дина не пугают. Взгляд Брюса остается наркоманским и расслабленным. — Значит мы прославимся там! — перекрикивает Дина, привлекая внимание обернувшегося Сэма. Трин опускает голову к коленям, чтобы не смотреть и не слушать. Смех, праздник, салюты! Дин постепенно убирает локоть от его чересчур подвижной челюсти. — Потомки адских отродий будут слагать о нас легенды, ты только подумай! — бешенные от злости и эйфории глаза теперь у Брюса, а Дин — брезгливо отпускает воротник. — «Самые бесстрашные охотники двадцать первого века», — цитирует несуществующий заголовок демонских еженедельных газет. — «Сражались до последнего!», — смеется один, прямо как за круглым столом в отеле. Местный сумасшедший. Его шутки поддерживал только отец, а теперь — никто не смеется. — Кто о нас вспомнит на земле, Дин? — несмотря на шаг назад, который Дин делает, шаг вперед делает Брюс, которому наплевать, кто его и с какой силой ненавидит. — Я уже говорил тебе за столом, да, но я был пьяный, послушай, — ему плевать, что Дин не друг и не враг, когда кладет руки на его плечи, но его руки через секунду смахиваются. — Люди, которых ты спасаешь? — он знает, что надо крикнуть в сторону сидящей на шкафу Трин, но Дин туда даже не смотрит. Не рискует подрывать самообладание. Отвечает Брюсу молча, прямым и горящим зрительным контактом. — Родители, которым лишь бы воспитать по образу и подобию своему? — искажает голос до саркастичного и издевательского, чтобы передать всю накопленную ненависть к заботливым родителям. — Враги. Произносит по слогам, как будто смаковал свеже испеченную лазанью. Отвращение во взгляде Дина сменяется откровенной жалостью. — Враги, которым мы с ненавистью смотрели в глаза, потому что только смерть принесет смысл. Тихая, осторожная жалость, потому что этого придурка уже не излечишь. Не все справляются с четвертой стадией рака: Брюс убеждал себя, что умрет от ножа в сердце, а не от поехавшей крыши. Пары шурупов там уже не хватает, балки в основе дома поскрипывают… — Эта жизнь, это тело? Н-е-ет… Смерть! — смеется, восклицает, демонстрирует свое израненное тело, привлекает внимание Тринити, которая наблюдает за больным с сжатой челюстью и мокрыми глазами. — Смерть, родившаяся в борьбе добра и зла, — проповедует, разводя руками и оглядываясь по сторонам в поиске учеников. — Я готов умереть с достоинством, Дин. А ты, так и будешь… А он так и будет мечтать о том, как бы умереть с достоинством, но с надменной ухмылкой попивать пиво и активно отрицать любые обвинения в цинизме. Все правильно. Как бы там ни было, в конце коридора хлопает другая дверь. Открывается до стены нараспашку. В районе, где с дробовиком расхаживал Сэм и не вмешивался в шизо-терапию. Заодно на пол грохается и дробовик. Звуки взрываются одновременно, заставляя остальных свернуть шеи в сторону происходящего. Сэм обезоружен. Два смокинга держат его за плечи и руки. Победили киборга количеством и внезапностью движения. Третий смокинг не спеша, театрально направляется к оставшимся. Времени на размышления не остается. Дин начинает: — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus… — Заклинания из «Гарри Поттера» здесь не работают, — отмахивается высокий парень, которого экзорцизм не заставил даже прочистить горло. — Перестань. Похуизм демона даже немного бьет по самооценке. Тогда времени на размышления еще меньше. С тяжелым взглядом Дин выступает вперед и уверенно идет навстречу. По дрожащей веревке. Из-за тупорылого Брюса в наличии только бесполезное мачете для вампиров, которых поблизости нет. Ситуация неудобная со всех сторон. По сравнению с демоном в выглаженном костюме, Дин выглядит, как страдающий от бессонницы бомж. Коридор длинный, серый и с желтыми лампочками; между ним и врагом остается метров семь-восемь, соответственно, есть время подумать о другом, более сложном и бесячем. О сути. Тринити с Брюсом стоят за его спиной. — Брюс, давай забудем, что ты конченный ублюдок, — зрительное внимание Дина целиком переключено на двух демонов, удерживающих Сэма, но он не может не спасти всех, не может не договорить. Он — узел на канате. Его мясо раздирают на куски не собаки, а он сам. — Я прощаю тебя, только уведи ее отсюда. Известно кого. Известно, с кем он сейчас разговаривает спиной, потому что медленными, хищными шагами он приближается к демонам. Отдаляется от сути, осознавая, что связывать Трин с шайкой демонов, и даже идиота Брюса, он не хочет. Если бороться всей командой — кто-то пострадает, а он не сможет уследить за каждым. Проще уж двое на трое. Проще умереть с достоинством ему, чем тому, кто еще не все экзамены сдал. Молчание впереди. Приближающийся смокинг лишь ухмыляется. А за спиной Дин слышит только учащенные дыхания, а не звуки ломающейся двери. — Сейчас, сука! — орет, чтобы до Брюса наконец-то дошел смысл монолога: это не просьба, а приказ. Открывать дверь и бежать обратно. Адские псы хотя бы предсказуемые, Брюс хотя бы умеет стрелять и он попадает. А вот хитровыебанные демоны, которые убивать не хотят — пугают больше. Поэтому он не может ломать голову с беспомощными людьми на плечах. Когда шкаф отодвигается, а в дверях приоткрывается щель, в которую можно протиснуться — легче никому не становится. Честно говоря, Дин думал, что выдохнет с облегчением, когда Трин исчезнет из поля зрения, но вот проблема: она исчезла из поля зрения. Просчитался с плюсами и минусами. Она — жирный минус в любом состоянии. Когда ее нет — его восприятие реальности делится на две части, но он не волшебник. Его разрывает. Он неосознанно усложняет свои привычные движения, слова, замахи. Вдыхает все еще ржавые гвозди. Все еще вонзаются в желудок. И что делать? Он улыбается. Два дезертира бегут по скользкому, красному катку. Существование Брюса вылетает пулей из головы, несмотря на то, что он буквально бежит перед ней. Но кто он такой? Это же не Дин, чтобы от всей души истерить и хватать его за руку, потому что с ним, в некоторых вещах, можно оставаться искренней. Так что… считай, она одна. А если она одна, то наконец-то? Ее ждут взрослые дела, на которые она сама подписалась. Пора воплотить смелые высказывания в реальность. Пора, как фея Винкс, обратиться в лучшую версию себя. Ноги не слушаются, и бег превращается в хромую трусцу. К крови должна привыкнуть, но организм реагирует не по-геройски. Мысли выстраиваются не в четкий план, а в осиный рой. От человека, по имени Квентин, остались куски мяса и полоса крови до самой дальней двери. Утащили. На улицу, направо, или в темный коридор, налево — неизвестно. Остается только осторожно, вежливо обходить мягкие кусочки и пытаться не поскользнуться. Не думать о тошноте в горле. Спешить, потому что сзади слышатся выстрелы. Тринити вздрагивает, шарахается к стене, оборачивается, но Брюс хватает ее руку своей рукой. А его рука словно была опущена в краску. Все еще теплая и липкая. Да и вообще, весь его вид с порванной штаниной, ногой и красными пятнами напоминал образ с американского фестиваля. Трин рефлективно отдергивает руку, но ее ладонь уже в следах. Чьей крови? Чья это кровь? Придется отрезать руку. Почему сны с красным фильтром сбываются? Во снах подсознание ею манипулирует, когда подбрасывает под ноги трупы, а в руки кухонный нож. Каждый раз она роняет его, пятится назад, падает, потому что убивала лишь по мере необходимости. Не всех подряд, не в свободное время, не по настроению. Искаженный внутренний голос ухахатывается над Тринити, которая смотрит на липкие, дрожащие пальцы. Кнопки «проснуться» здесь нет. Только вода, постукивающая по крыше, очистит. Возвращается тремор. Руки надо опустить в теплую воду, как учил Сэм, который стоял сзади, когда заботливо включал кран в туалете клуба, а это означает, что адекватный анализ ситуации отсутствует. Мусор из головы нужно срочно вытрясти. Спасение возвращает ее к воде, которой она остерегается. План состоит из легкой пробежки до конца коридора и поворота к трем ступенькам направо. Брюс бы вытолкнул ее на улицу и захлопнул дверь. Спасение рядовой Тринити бы закончилось с ее лицом в сугробе. Такой план Трин не подходит. Тринити привыкла тяжело дышать, тупить и осознавать, но времени снова нет. В коридоре с Винчестерами что-то падает, что-то стреляет, кому-то больно, но впереди невидимая сила снова распахивает двери. Такое не придумаешь. Оставалось выпустить из ладони паутину и приклеиться к потолку. Человек-паук, фея-винкс, волшебная палочка: какие способности сегодня помогут? Обычный человек не вывезет. В длинных стенах коридора были еще двери, сквозь окошки которых виднелись пустые комнаты. Туда никто не заходил, ведь не было цели прятаться. Они проскальзывают в комнату, сбегая от ловушки. Облокачиваются на дверь, которая снова начинает трястись под давлением тяжелых лап. Этот день Сурка хочется прервать закрытием глаз, но Трин это не помогает. Мутный, красный фильтр накладывается самостоятельно. Если от Трин требуется своевременная реакция, то она ничего не слышит и не видит. У нее не было даже минуты, чтобы осознать. Она, задыхаясь, наблюдает как Брюс выбивает дулом оконное стекло в двери и стреляет. Выстрел из обреза должен оглушить, но свист в ушах не прекращался со времен первой партии собак. Глаза смотрят на картинку с выключенным звуком. Его рот даже двигается, что-то орет в отверстие. Наверно, опять «жрите, поганные твари» Не слышит и отворачивается. Горячий пот выступает на коже вследствие непривычной физической нагрузки, и Тринити вынуждено стягивает с себя черную, липкую по ощущениям, куртку. Остается в белом, колючем свитере, который у горла оттягивает, чтобы подышать. Как будто виноват свитер. Вжимается спиной в живую, вибрирующую дверь, и надавливает. Надеется, достаточно помогает. Неужели они все вот так умрут? Как сказал Брюс, достойно? Дверь начинает шататься с большей амплитудой. На пол падает обрез, который Брюс выкидывает. Затем лихорадочно копается в карманах, в сумке на поясе, пытаясь найти любое оружие с патронами. В наличии был еще и пистолет, но он выронил его, пока адские псы вгрызались в ногу. — Так ты умеешь стрелять или нет? Адресовано Тринити, потому что его лицо буквально ударяется в ее лицо. Шума, кроме неистового лая — нет, но приходится кричать, чтобы Трин сквозь паническую атаку прочитала по губам. Она даже понимает, зачем он спрашивает. Из кармана ее кожаной куртки торчит рукоятка разряженного пистолета. Невероятно. Спустя несколько осознающих секунд — она мотает головой. — Пиздец полный, — комментирует происходящее. Пистолет вытаскивается рывком из ее кармана, заряжается магазином, и используется в выбитое окошко по назначению. У Брюса, может быть, тоже трясутся руки, но охотничий навык выработал холодный автоматизм. Да, он псих. Да, нити логических связей в голове разорваны. Да, именно за этим он и пришел в убежище короля Ада: получить незабываемые эмоции, отправляя домой его приспешников. Но полностью спокойный вид не смог удержать даже Сэм. Души нет, а организм-то человеческий. Брюс справляется лучше всех, потому что отказывается осознавать масштаб последствий. Мертвый отец как будто и не был живым, чтобы оплакивать его. Нужно было брать больше охотников сюда, проебался, поэтому слегка потряхивает, но ничего, на курок нажимает, либо сдохнет, либо в следующий раз спланирует лучше. Дин знал, что абсолютно помешанный на работе охотник выживет дольше, чем его де… Чем какая-то девчонка. Вспышки разума сверкали у каждого, но не у Трин. Там полный мрак, и в голове тоже. Трясется. Последний раз она так тряслась… да каждый раз, блин, ведь она, оказывается, не супер герой и не Сэм Винчестер, хотя очень старается, когда надевает его ядовитый взгляд и из кожи вон лезет, мечтая залезть под его кожу, померить, но в его костюмах она выглядит очень неправдоподобной, уморительной пародией. Она чуть не схватила инфаркт на футбольном поле, в лесу с дробовиком, на дороге с клинком, и спустя стольких смелых замахов и спуска курка — пора привыкать. Она быстро дышит, осознает, что быстро дышит, и начинает панически дышать еще быстрее. Но охотники рядом и то еле целятся. Спустя столько смертей, своих, чужих, и еще немного своих — все равно кости мякнут. В этот раз ситуация осложнена. Ее восприятие делится на две части: перед глазами и там, где Винчестеры. Ай ладно. На Три. Нити переплетаются. Ей нужно найти в убежище какие-то клетки и альфу вампиров. Если это все не очередной, грандиозный прикол Брюса. — Тринити? — к собственной дрожи добавляется внешнее землетрясение. Сзади ее толкают дверью, спереди теперь трясут за плечи. Его окровавленные руки снова с ней в контакте, отвратительно, а взглядами никак не встретятся. — Тринити, блять, или как тебя там? — может называть ее хоть Фредди Меркьюри, она все равно уставилась в одну мутную точку, а уши так и не откладывает. Именно поэтому Брюс тратит время на то, чтобы потрясти напарника за плечи. Трясет сильно, напоминая о застрявшей тошноте в горле. В замедленной съемке она все-таки поднимает голову к какому-то придурку напротив, который пытается вытащить ее из астрала. Смотрит. Бешенные, красные глаза. Мокрый свитер, мокрая кожа лица. Белые волосы липнут ко лбу. Готовность действовать выкручена до предела. Раздражение по причине равнодушного лица напротив. Полная противоположность Тринити, которой хочется только стошнить в свободный угол. Если ее будут продолжать трясти… — Ты хочешь жить?! Читает по карикатурно движущимся губам. Брови вопросительно сдвигает к носу, поражаясь излишнему драматизму. Или он решает устроить посреди замеса сеанс психотерапии? Нет, не то. Он спрашивает с акцентом на «ты», потому что его собственный ответ очевиден. У себя он уже спросил. Время школьных постановок Гамлета прошло. Вопрос в нынешней обстановке серьезный. Да и с Дином у стены было понятно, как он недооценивает человеческие жизни. Свою, отца или какой-то Тринити — какая разница, когда умирать? Брюс, может, сейчас хочет распахнуть дверь и встретить озлобленных псов с объятиями, но он молча пообещал Дину освободить одного заложника. Точно пообещал, потому что не остался с Винчестерами в коридоре. Приказ по спасению обязан исполнить, так приучили и воспитали, но Тринити не отвечает. Просто покачивается, случайно осознавая, что ее самопожертвование не оригинальная черта. Даже скучная. Предсказуемая у людей, которые свешивают ноги с обрыва ради досуга. На смену бурлящей ненависти к нему приходит горькое принятие их судеб. Ходим тут, отражения друг друга… Только она считает себя хотя бы адекватной в отличие от Брюса, что ж… Не оригинально. — Если хочешь, тогда уходи через ту дверь. Я их задержу. Показывает рукой на дверь, ведущую в коридор без освещения. В тот самый, который охотники миновали на пороге, и выбрали поворот налево с приумножающимися коридорами. Если она хочет, то пожалуйста. Брюс же подчеркнул, если хочешь, и это не фигура речи. Потому что если не хочет, то он просто кивнет. Примет ответ солдата. Скажет типа «понимаю» и вручит нож, палку, трубу или что тут можно оторвать от стены? Помереть без боя не даст, потому что стыдно. У классического самоубийства много вариантов исполнения, а у охотничьего один — с улыбкой. Но дело не в том, хочет она жить или нет. Вопрос задан некорректно и не вовремя. Лучше бы встряхнул Тринити с «у тебя есть незаконченное дело?». Часы еще не звенят. Колокол в голове не грохочет. Невыполнимая миссия еще не началась, а без Тринити, главного героя, и не начнется. У Брюса был выстроен свой личный трамплин, с которого он нырнул в пекло. Флаг ему в руки, каждому свое. А Тринити надо заполучить сердце первородного, чтобы с вип билетом, в одиночку, спуститься вниз. Как предложил Дин: лучше уж решить психические проблемы с ружьем в глухом лесу. Чтоб никого рикошетом не задело. Не говорите Дину, но она послушает совет, адресованный не ей. В ногах валяются куртка, нож и пустой обрез. Прежде чем сигануть к свободной двери, Трин наклоняется, чтобы схватить нож, и бежит. Сзади раздаются бесконечные выстрелы вперемешку с лаем. Не думает и не тормозит. Толкает ладонями дверь и бежит направо. Вглубь темноты. Черные дыры глотают ее и снаружи. — В другую сторону! — кричит Брюс вдогонку, как будто бы Тринити ошибается случайно и не знает, что выход в другой стороне. В другой стороне пахнет ледяной свежестью. Улицей и снегом. Светом. Но все это детские байки, которые Тринити уже не впечатляют. Белое полотно лишь повод для галлюцинаций, а дорисовывать черным на черное безопасно. Бесполезно. Адреналин несет по неизвестной местности на ощупь. Уверенности, что собачий радар не зацепил бегунью, нет. Сердце бьется так оглушительно, что может перекрикивать лай, топот и когти. Во всяком случае, тревога рисует неугомонных зверей за спиной, которые вот-вот схватят за ногу. Классно, конечно, но в Ад пока рано. Поэтому бежит без оглядки. Мимо пролетают черные коридоры. Отсутствие электричества не помогает отключить паранойю. Непонимание пространства можно спутать с наступающей смертью. Субъективные ощущения выигрывают, когда обманчиво маскируются под реальность. Трубы над потолком металлические или спящие анаконды? Дверь открылась под давлением Тринити или кто-то нажал на ручку с другой стороны? Адские псы рычат по памяти или над ухом? Но Трин бежит от своих выдумок к другой выдумке: я должна исполнить предназначение. Оно ни в каких скрижалях не записано, как пояснил Кас в Кливленде; на ее помощь никто не рассчитывает, за туза в рукаве не держит, и возвращать души необязательный пункт в списке посмертных дел, но Трин убеждает себя: не эгоистичный поступок освободит. Перечеркнет полосу трупов, которые она оставляет за собой. Как след из конфет, по которому зло возвращается к ней и задает вопрос: что выберешь на этот раз? Она выбирает принести себя в жертву, как последнее упавшее домино. Никчемную жизнь положено наполнять смыслом. А смысл только в… да она же сейчас Брюса в истерическом припадке начнет цитировать! В общем, бежит и толкает все возможные двери, которые открываются. В некоторые врезается, бьет кулаками, и ищет следующую. Когда после очередного коридора вдруг утыкается ладонями в стену, поворачивается и видит лестницу вниз. Заманчиво. Спускается вниз уже не сломя голову, но с хрипящей отдышкой. Если кто-то мог ее услышать, уже бы убил. Видимо, пусто. Нож в руке сжимает так же, как разряженный пистолет. Как игрушечный, пластиковый. Без готовности. Без явного намерения использовать по назначению. Хочется выглядеть смело и естественно в зловещих стенах. Но что нож, что зонт или чупа-чупс… Она забывает, что именно держит рука. Все равно не умеет правильно замахнуться или прицелиться. Дробовик в лесу был уже заряжен, только бери и стреляй в пол. И слепой бы попал. Клинок Каса появился в момент коктейля из ненависти и отчаяния — силы пробития хватило. А сейчас ей очень хотелось сосредоточиться на нужных дверях и интуиции. Той самой, женской, которой у нее нет. Охотничьей тем более. Выломанная дверь в конце лестницы обращает на себя внимание. Куда именно ведет дверь — рассмотреть трудно, но только в той области и заканчивалась черная краска. Через проем виднеются капли дневного света и решетки. Похоже на прогресс. Помятая, железная дверь валяется на пороге. Вынес Халк, не иначе. Учитывая, что монстры из телевизора бегают по улицам, можно и в Халке не сомневаться. На разбитых стенах следы когтей. Штукатурка валяется по углам. Труба под потолком сломана пополам так, что одна ее часть свисает сосулькой вниз. Похоже на место преступления, которое никто не обследовал. Хоть что-то интересное, помимо опустевших коридоров. Логично наступить на выбитую дверь и зайти в комнату. Но знакомое постукивание когтей без сопровождающей картинки настораживает. Тринити могла заподозрить капли дождя, как обычно, как всегда, но дождь в голове белый шум. Незаметный фон. И только потому что звуки воды стали домашними и привычными, она обращает внимание на звук, не попадающий в ритм. Вместо того, чтобы наступить на дверь, зайцем прыгает к стене у дверного проема. Примагничивается с ударом. На корточках. Свободной рукой зажимает рот. Неконтролируемое дыхание загнанной лошади вот-вот сдаст ее. Ко второй руке возвращается чувство осязаемости. Пальцы вокруг холодной рукоятки ножа. Опускает взгляд, чтобы убедиться в наличии постороннего предмета. Остаточный голубой свет из тайной комнаты касается острия. Серебро переливается. Только сейчас рассматривает подобранный нож Брюса и осознает: до этого первобытный страх размывал зрение. Что, ей типа сейчас не страшно? Когда выбора нет, она позволяет страху существовать вместе с решительностью. Убойное комбо. Типичные повадки психов, но чистый разум никто и не обещал. Когти точно приближаются и точно из комнаты, в которую она хотела зайти. С решетками. Поэтому остается дышать в руку и прислушиваться к шагам, ведь адские псы невидимые. Или кто они там? Если вспомнить, а Тринити усердно пытается вспомнить, ранение раскрывали их сущность на несколько секунд. Красные, пульсирующие вены на голом, прорисованном мышцами, теле. То есть, надо попасть ножом хоть раз, а дальше она увидит, куда бить. Надо попасть первый раз. Надо вслушиваться. К неспешным шагам добавляется легкое, сдержанное рычание. Похоже на собачий кашель. Надо не задыхаться с потными руками, а размышлять логически (ага, блять): если бы пес знал, он бы не прогуливался спокойно до порога? Вряд ли бы она заметила его первым. Тринити вжимается в стенку так, словно в ней можно раствориться. Хотелось оказаться проглоченной желе, но проглатывает ее только коридорная, черная дыра. По всем законам физики. Тело жвачкой растягивает, ощущение времени и пространства теряется, со стороны наблюдателя — Тринити застывает в одном месте и не двигается. Но она двигается так быстро, что сама не отдает себе отчета. Первым ударом попадает, как и планировала. А дальше ужас — отец скулит и спрашивает ее «неужели я настолько плох, что заслужил нож меж ребер?». Или пес скулит. Ей не видно, потому что следующие удары происходят по наитию. Только по хлюпанью мяса от разрыва артерий она понимает, что попадает в тело лежащей собаки. В глазах сверкают красные, мутные вспышки. Нет, никаких галлюцинаций или волшебства: просто кровь хлестает струей наверх. Везде, но особенно в лицо. Разум манипулирует ею во снах, или она ловко манипулирует реальностью? Если бы глаза рассмотрели лысую, беспомощную собаку — она бы уже давно из жалости остановилась. К себе подобным. Но ей кажется, что надо добить отца. В чем виновата запрограмированная собака? А вот родители, у которых есть выбор… Надо же, приучил к трусости и беспомощности, которые теперь никакой адреналин не может вытеснить. Дохуя полезный побочный эффект отнятого детства, спасибо, куда отправить письмо благодарности? Ах, да, можно передать вживую. Убивать надо за дело. И первой, желательно, не нападать. Ладно, напала, но из-за инстинкта самосохранения. Остальные двадцать ударов — манипуляция воспоминаний. Месть из внутренних оков не освобождает, не освободила, но оправдает, если кто спросит. Брюса она ненавидит за безразличие к своему отцу, потому что, вердикт — ты не оправдан. Ты просто больной. Тебе повезло, сука, жить с отцом, который кланялся к тебе, к королю, в ноги, но ты не оценил подарок вселенной. Ты больной, а я не больная. Убийства не освободят, но перед другими оправдают. Мои поступки можно объяснить, а твой трусливый бег — нет. Ты неизлечим, а я еще соображаю, что делаю. Она убивает в защиту, а измерить уровень наслаждения в момент пронзания ножом, к счастью, не получится. Кто знает, сколько раз она ударила уже мертвого адского пса? Уже замолчавшего. Из звуков остаются брызги, всплески. Останавливают ее только изнуренные руки, поднимающиеся с каждым разом все ниже и ленивее. Мышцы немеют и отказываются напрягаться. Прошло не менее двух минут бесконечных ударов… Пока нож окончательно не застревает в раздробленном мясе. Тишину нарушает хриплая, почти кричащая отдышка. Наконец-то не от тревожного расстройства, а после физически затрудненного задания. Она как-то призналась Дину, что испытывает облегчение после убийства, так вот… она не доводит ощущение экстаза до конца. Теплые пульсации в теле приятные, но не на пике. Как будто расчесала рану, а теперь хочется чесать еще больше, до мяса и костей. Непривычное послевкусие. Опять. К взрослым делам ее нельзя допускать, потому что она любит перегибать палку. Ломать ее. Душу. Пальцы не могут разогнуться. Намертво прибиты к теперь горячей, липкой рукоятке. Температура в ледяном помещении изменилась. Четкость картинки кто-то выкрутил на максимум. Она поднимает голову, и глазами пантеры высматривает следующего желающего. Прислушивается к шорохам. Тишине страшно. Молчит в ответ на брошенный вызов. — Эй? — доносится эхом из светлой комнаты, путь в которую теперь свободен. Поворачивает голову молниеносно. Враг там или что похуже — она не знает, но поднимается с коленок и уверенно наступает на железную дверь. Ожидаемо — выбитая дверь скрипит и качается. Перешагивает зарезанное животное. Наступает в бордовую лужу. Раздается хлюп, но она не обращает внимания и идет дальше. Весь порог залит кровью. А если бы она посмотрелась в зеркало, она бы увидела зловещую Тринити из своих снов, которая выпилила всех знакомых. Никаких зеркал. Только тюремная комната с клетками по обе стороны дорожки. Пол и стены каменные, подвальные. Через маленькие прямоугольные окошки с решетками просачивался белый свет. Она спустилась на этаж ниже, соотвественно окна находятся на уровне земли. Обзор на улицу закрывают сугробы. Клетки можно было внимательно, без спешки, рассмотреть, потому что все они пустые. Где-то раздвинуты решетки. Где-то выбита дверь. Место преступления расширяет границы. Если предполагать, то заключенные Кроули сбежали? И Кроули вместе с ними? Очередной поворот головы в сторону клетки вынуждает застыть. Таинственный голос принадлежал таинственному мужчине в клетке. Сидит на пятой точке, прислоненный к стене. Камера светлая. Щуриться не надо, чтобы рассмотреть цепи, камни, волшебные знаки на стенах, а единственная тень падает на его лицо. Свет из заснеженного окна прямо над ним, под потолком. Абсолютно все на нем порванное, грязное и на вид старое. Джинсы, футболка, черные волосы. Засохшая кровь на одежде превратилась в черные пятна. А вот кожа рук и шеи в полном порядке. Как из салона красоты вышел. — Кто ты? — логичный вопрос, который она может задать первому встречному. С места не двигается. Только беглый взгляд отслеживает его микро движения: тяжелый вздох, закатывание глаз… — Оборотень, — как будто десятый раз за день у него берут подобное интервью… — Кто? — Тринити переспрашивает, поднимая брови в замешательстве. Лицо у нее морщится так, словно мужик в клетке намеренно издевается неправдоподобными ответами. Она упрямо ожидает другого ответа, не желая наивно верить сказочному дол… Сказочник тоже поднимает брови в недоумении и ждет. Думает, издеваются над ним. Ожидание такое долгое и вовсе не наигранное, что ему приходится озадаченно усмехнуться. — Тот, кто затащил тебя сюда, явно желает тебе смерти, — комментирует от скуки. Сеанса психотерапии не избежать, но Тринити отчетливо слышит слова и игнорирует их. Оборачивается, чтобы разглядеть остальные тюремные камеры. Выбита дверь, сломаны решетки, а где-то торчали и чьи-то не живые ноги… — Альфа вампиров здесь? Переходит сразу к делу, потому что понимает, что преимущество за ней. Она не за решетками, а значит свободна (сомнительный плюс), и у нее в руке нож (сомнительный плюс), а значит, может допрашивать узника до ночи. Узник тяжело вздыхает и дергает рукой. — Альфа перевертышей, альфа кицунэ, альфа джинов… — уставшим голосом с похуистической интонацией перечисляет неизвестные Трин слова. — Оглянись вокруг, — она уже оглядывалась, поэтому продолжает смотреть в тень его лица. — Уже никого нет. Поэтому и хозяина здесь нет. — Почему? Дебильные вопросы выведут из себя кого угодно. Даже оборотня, которого лучше бы пытали по классике, серебром, чем школьными вопросами. Или это новый вид пыток? Он уже ни в чем не уверен. Снова разводит руки в стороны, которые держит на согнутых коленях. — Ну не знаю, может потому что их пытали и они мечтают отомстить? — через равнодушие к происходящему слышатся остатки характера: ленивый сарказм. — Я в их числе, — добавляет тихо себе под нос. Искренность оборотню не свойственна, но девчонка все равно не представляет угрозы, хоть и старается. Взгляд пристальный, но искусственный и театральный. Это так… утренняя развлекательная программа, которую нельзя переключить. А до человеческого мозга Трин доходит: одни альфы в разговорах. Сбежавшие и озлобленные. План Кроули по открытию Чистилища рушится на глазах. Король Ада — звание достойное, но тысяча монстров, выслеживающая тебя, делает трон неудобным. — Ты тоже альфа? — осторожно уточняет, почти с неуместной жалостью, по-триновски, приближаясь к клетке. — Оборотней? — раз такое слово существует вне «Сумерек», то допустим. — Почему ты остался здесь? Но можно догадаться самостоятельно, если бы на месте Трин стоял Винчестер. Любой. Да и вообще — любой охотник, который бы заметил трещины на потолках, которые нарушали замкнутость волшебных знаков. Или бы потрогал решетки, покрытые серебристым инеем, как двери. Оборотень в обличии мужчины поднимается на ноги и отряхивает ладони. Выходит на свет и пожимает плечами: — Понравилось. Повезло всем, кроме него. Ну или демонам удалось схватить единственного сбежавшего узника и вернуть в клетку. Сценариев миллион, а делиться историями из жизни не было в планах. Можно тихо, в одиночестве пофантазировать. Особенно сейчас, оба выходят из тени в тусклые лучи солнца, просочившиеся сквозь толщу снега. Устанавливают недоверчивый, анализирующий зрительный контакт. Ему лет сорок. Хорошо сохранился, думает про себя Трин, не имея представления, стареют ли оборотни, меняют ли кожу, обращаются ли в джейкобов? Регенирируются, как минимум. Ни одной царапины на гладком лице. В глазах надежда не сверкает. Вздохи обреченные и никаких «спасите, помогите» еще не восклицал. Шаги и движения уставшие, ему эта жизнь абсолютно понятна, а Тринити неплохая смена обстановки. Ее появление вытащило временно из комы. Конечно, если она не подставная. Все может быть. О доверии друг другу речи не идет. Каждый молча измеряет уровень опасности, исходящий от второго. У Тринити нет ничего, кроме изляпанного ножа. В паузах разговора слышно, как капли крови падают с кончика острия на пол. Взгляд оборотня падает туда же. Серебряный нож. Ему будет очень, очень больно, если вдруг девчонка не в себе. Если вдруг… Как оценить состояние? Ну, она не одета в охотничью одежду. Дресс-код демонов тоже не соблюден. Пропуск сюда не получала, но раз умыта кровью, значит пришла убивать? У нее такая изюминка — на охоту при параде? Белый свитер, джинсы, да и что уж там отрицать — сама по себе красивая. Странное явление среди этих стен. Если она тут добровольно, то не в себе. А если не добровольно, то почему панически резала мертвую собаку? Они представляются друг другу измененными версиями. Уже поевшими дерьмо с лопаты, и ударенными по башке той же лопатой. Можно не знакомиться, а просто поразглядывать. Увидь он Тринити пару месяцев назад, с рюкзаком на велосипеде… он бы вообще ее не увидел. Не задумался, почему на ней белый свитер. Увидь она оборотня, сверкающего белыми зрачками, она бы не успела заговорить вообще. Но обстоятельства рассыпаются перед ними пазлами из разных коробок. Картину не соберешь, но можно фантазировать. — И что, ты… — продолжает Тринити колдовать над пазлами и одновременно анализировать вид незнакомца, — превращаешься в волка? Ему приходится на секунду замолчать, сглотнуть смех и приоткрыть рот. Кто-то из демонической охраны тщательно продумал уморительный пранк, либо эта девочка не то что не представляет угрозы, а скорее помощь нужна ей, а не запертому. Она вообще нихуя не знает. Или шутит. Если она шутит, то он готов поверить. В любом случае — суперспособность альфы оборотней впечатлит до вечных кошмаров кого угодно. Да и… сколько можно теоретических вопросов? Следующее моргание веками становится ключевым. Открыв глаза снова, Тринити врезается в решетки за спиной с рукой на сердце. Вторую руку с ножом сгибает в локте и приподнимает без явной на то причины. Инстинктивно. Умелого фокусника от нее все равно отделяет тюремная камера. Или придется говорить об оборотне в женском роде, потому что черная футболка на женском теле виснет, как оверсайз. Джинсы норовят слететь вниз после любого резкого шага в сторону. Умора, только если бы у нового обличия не было черного каре. Ее роста. Ее лица. Ее цвета глаз, но сами глаза уставшие, повидавшие мир, не впечатленные происходящим. В прямом смысле этого слова — кривое зеркало. Вопрос про обращение в волка отменяется. Вторая Тринити тоже кладет руку на сердце, но не в испуге. Взгляд копается в разных точках, язык крутится во рту и изучает внутренности нового тела. — Давно ты проверяла легкие? — заботливо спрашивает она сама себя. Своим голосом. Женским, мать его, голосом. Кожа лба морщится в легком непонимании физических ощущений той, чей облик он скопировал. Прочищает горло. — У тебя назревает жуткий кашель. Тринити за решеткой смотрит на Тринити на свободе. Одежду он дублировать не смог, он же не ходячий 3д принтер. Использует дары природы в полной мере — обращается в человека, которого увидел. Утреннее развлечение слишком веселое. Аж дыхание спирает. — Все-все, перестань, я поняла, — Трин продолжает оставлять на спине отпечатки решеток, вжиматься, и закрывать глаза. — Верни обратно. Нового контента для кошмаров и так достаточно. Еще ей не хватало вонзать нож в собственное тело во сне и думать: кто из них настоящая? И может ли сознание обманывать так жестоко? В общем — она плотно закрывает глаза, лишь бы не смотреть на себя. С закрытыми глазами ничего не слышно. Перевоплощение обратно происходит в тишине. С одним приоткрытым глазом она замечает — мужчина уже прогуливается от стенке к стенке. Уже с повышенным интересом к гостю. — Ты не охотница. Что ты тут делаешь? — вместе с двойным перевоплощением происходит и смена интервьюера. Трин никто и пальцем не тронул, а она продолжает вжиматься в соседнюю камеру. Спокойная интонация в вопросе позволяет отдышаться. Осторожными шагами возвращается в центр коридора, с новоиспеченной фобией моргания. Смотрит на чересчур расслабленного оборотня пристально. Умоляет себя сфокусироваться на задании. — Это сложно. Проведенные дни с Винчестерами сказываются негативно. Еще бы ответила «ты не поверишь». А оборотень, в такую искреннюю наивность, и не поверит. Мужчина пожимает плечами со скрещенными руками на груди. — Я никуда не спешу. А Тринити спешила в убежище только ради клеток и альфы… если подумать, то все равно, какого альфы. Если бы заключенные были на месте, сердце бы можно было вырвать у любого. Получается, дружеские разговоры всего лишь фасад. Копание в грязи — неизбежная концовка. — В аду есть клетка и в ней заперта душа, — ее интонация опасливая, голос начинает подрагивать. Но мужчина, покачиваясь на пятках, снова жмет плечами. — Классическая история, — комментирует утренние новости по телевизору. Представление о собственной уникальности ей разбивают второй раз за день. Оборотень не в курсе, не слышал бойню с первого этажа, а так бы еще бы наговорил гадостей, чтобы спугнуть и так травмированную школьницу, и поднять себе настроение. Вонзать нож в его грудь никто не планирует, что ж… можно и обсудить насущные проблемы. Тринити набирает грудью воздух и продолжает: — И один из ключей это сердце первородного. А что еще делать? Оборотень в клетке. Ключа у него, видимо, нет. Если бы мог дотянуться или сломать решетку силой мысли — след бы его простыл. У Тринити тоже ключа нет, но есть нож, которым она вряд ли нацелится в сердце, как дротиком в красную точку. Можно сходить за Брюсом. Если не наступить по пути на адского пса. Можно найти Винчестеров. Ага, как будто бы они просто в торговом центре потерялись… Можно банально посмеяться над ситуацией, в которой они оба застряли. — Какая неловкая встреча, — прокашливается мужчина, особо не удивляясь признанию. Только в очередной раз сглатывает смешок. — Наверно, я вынужден отказаться. От вырванного сердца из груди. В планы на день не записывал. Приятное предложение. Может, лучше пытки серебряным ножом? В любом случае, он не припомнит таких искренних и познавательных разговоров за последние полгода нахождения в клетке. К нему и к остальным приходили только профессионалы. С дерзкими, надменными ухмылками. Ножи демонстрировали сразу, предупреждая о последствиях молчания. Оборотень всегда улыбался в ответ, но потом — кричал. Но не ответы на вопросы, нет. Все всхлипы были неразборчивыми, а когда демон за волосы поднимал его израненную голову на солнечный свет и переспрашивал, оборотень наконец-то говорил: «и это все?». Поэтому он еще жив. Он ничего им не сказал, каждый раз оставляя надежду. Теория с посланницей от демонов все еще на рассмотрении. Под знаком вопроса. — Но я приведу сюда охотников, — Тринити добавляет угрозу без агрессивного тона, не рассчитывая на победу. Не пытается даже отыграть злобного охотника, демона, или чье существование напрягает альфу… Лишь наступает на мягкую почву и проверяет, как сильно оборотень заебался. На что готов ради освобождения. Может ли со злости взорвать ей мозги телекинезом? Если он усмехается и покачивается на месте, значит не может. — Веди, я же сказал. Я не спешу. Реакция на угрозы у оборотня универсальная. Не подавать виду и пожимать плечами. Беспомощность девчонки позволяет еще больше расслабиться и оттачивать запылившийся навык юмора. Подходящего момента не было, чтобы шутить. Можно было получить нож в бочину. А сейчас психологические игры взаимные. — Только жаль, что я вырву их сердца прежде, чем они протянут ко мне руку. Интонация такая же непоколебимая и спокойная. Угрожает, не стараясь. У Тринити есть, чему поучиться у сверхъестественных тварей. Умение не снимать маску подлеца под опасностью физической боли впечатляет. Сохранить силу и ясность ума спустя столько времени… …это же альфа своего рода. Чего она ожидала? Сердце на блюдечке? — А вот выведи ты меня отсюда… — оборотень вдруг скидывает брови и повышает громкость голоса. Делает шаги в сторону по инерции, чтобы не застаиваться на месте, но с каждым шагом — приближается к решетке, — я был бы очень щедр с тобой, — добавляет, когда боком поворачивает к ней голову, желая уловить микро реакцию на лице. О, он улавливает внезапный, болезненный интерес. — Ну, — не будет обнадеживать, — сердце бы не подарил, но, — акцентирует внимание паузами, — всех демонов и адских псов замочил, — встает практически вплотную к решеткам, единственному барьеру между ними. — А то, честно говоря, уже руки чешутся, — поднимает руку на уровень глаз и разминает окаменелые без дела пальцы. От роли того, кто не особо хочет на свободу, не отказывается. Отыгрывает похуиста, хотя… Речь о доверии друг другу все еще не идет. Тринити пришла за сердцем альфы, но не надеялась, что монстр разговаривает на человеческом языке. К сожалению, это даже минус. Пытаться вонзить ему в нож в сердце, пока он цепляется когтями за твою кожу куда более разумно и предсказуемо. Кто-то бы умер, без этого никак, но зато на движения бы влиял только инстинкт самосохранения. А теперь — ни оборотень, ни Тринити не мечтают убить друг друга. Ну, если придется, окей, но желанием не горят. Можно с уважением отнестись к природе и подраться, но математический анализ из чувств путает карты. Голосов, зовущих Тринити по имени, не слышно с первого этажа. Винчестеры все еще в состоянии борьбы, очевидно. Брюс либо мертв, либо загнанный в угол отбивается от адских псов. Без Винчестеров она отсюда не выйдет. Обманом альфу тоже не убьет, хотя наличие важного ингредиента перевешивает остальные побочные задачи. Что вообще надежнее: оставить его в клетке или поверить на слово и выпустить? Надо выставлять приоритеты. — Но ты же можешь нас всех убить без разбора. И демонов, и адских псов, и охотников, которые точно убили не одного его оборотня. Его детей. — За какое животное ты меня принимаешь? — искренне возмущается мужчина и цокает, отворачиваясь раздосадованно на секунду. Ну, видимо, за волка в полнолуние? — Они пытают меня каждый день, — откровенно признается в травмах и обидах, но быстро собирается по кусочкам обратно и закусывает нижнюю губу. Торопливо вспоминает аргументы. — Кому мне, думаешь, будет интересно перегрызть глотку? — очень хочет схватиться пальцами за решетки, по бегающему взгляду видно, но он почему-то продолжает стоять и размахивать руками. — Тем более, все двери покрыты серебром и лунными затворами, — взглядом осторожно проходится вдоль решеточной преграды, приглашая Тринити сделать тоже самое. — Я не выберусь отсюда, если ты их не откроешь. Он опять ее переоценивает с заумными названиями, но разговоры о серебре она хотя бы слышала. Прощение Брюс не заслужил, а вот двести долларов за догадку о коллоидном серебре — еще как. Может сложить два плюс два. И раз тюремные камеры и двери покрыты чем-то серебряным, значит монстры не в восторге от демонской находчивости. Его пристальный взгляд жадно цепляется за глоток надежды. Заблудившаяся дура случайно возродила тягу к жизни, которую он глотал с кровью на протяжении полугода. Душит Тринити немой, озлобленной просьбой. Расстояние между ними сокращается до половины вытянутой руки. Трин хочется поближе рассмотреть монстра, с которым она продолжает разговаривать и не размахивать ножом. Кто угодно мог нарушить личное пространство и сломать временное, хлипкое доверие, которое и так держится на маленьких выгодах. Но никто ничего не рушит. Либо блестящий блеф, либо отчаянная искренность. — Убьешь меня в конце? — все же уточняет Тринити. Это ее маленькая выгода? Тяжело разобрать интонацию полушепота. Ее может убить и более решительная женщина, не то, что первый в роду оборотней… Но это смешно. Уголок рта мужчины напротив тянется наверх. — Если вежливо попросишь. А оборотень не скрывает насмешливую интонацию и приподнятое настроение. Приколы неуместны, потому что Тринити спрашивает серьезно. Как будто ответ нельзя будет переебать, как только клетка будет открыта. Но хочется спросить и поверить, понимаете? Хоть иногда хочется довериться кому-то. А если это будет оборотень, что ж, значит мир настолько прогнил. — Ладно, выпусти меня и я расскажу про сердце. Добавляет еще щепотку выгоды, когда не получает облегченного выдоха от потенциальной спасительницы. Проблема в том, что оборотень может блефовать до посинения. Хитрость заложена природой. Может пообещать золотые горы, а через секунду откусить голову. Может, но двери действительно разукрашены непонятными знаками, а ручки покрыты серебром. Ему невыгодно убивать, даже если инстинкт бурлит в крови. Ладно-ладно-ладно… он расчистит дорогу и расскажет про сердце. Достаточно полезно. Надо соглашаться. Вдыхает в себя весь холодный воздух, доносившийся снегом из открытых окон, и поднимает голову к решеткам, вонзающимся в потолок. Будто собирается вырывать их с корнем. Сбрасывает с себя напускную уверенность. — Как открыть дверь? Оборотень не ждет ни секунды, и аккуратно протягивает указательный палец сквозь решетки, заставляя Тринити пошатнуться назад. Но зря. Указывает он в другую сторону. — Вот у той бедной собаки, которую ты покромсала, есть ошейник, — кивает в сторону порога, поглядывая на девчонку. — С ключами. Не может обойтись без приколов, хотя какие тут приколы? У альфы точно молниеносные рефлексы, и в него она попасть не сможет, может быть спокойным с одной стороны, но адский пес это все же не домашний пудель. Попала и добила. Все еще беспомощная, но поехавшая крыша позволяет ей выбрасывать адреналин в нужную сторону. Состояние можно назвать бомбой замедленного действия. Послушно возвращается на порог к выбитой двери. К собаке наклоняется, как к детской игрушке, с которой неинтересно больше играть. Не вспоминает, не паникует, ничего не чувствует. Пачкает руки в красной слизи, когда снимает связку ключей на веревке. Не реагирует на новые, теплые ощущения на пальцах. Несет звонкую связку обратно. — Синий, — подсказывает оборотень с указательным пальцем, которым не пытается пронзить кожу. Маленький ключ с синей пометкой Трин вставляет в скважину и поворачивает. Осторожно, но без лишних раздумий. Она либо подохнет здесь, либо на другом этаже. Ни один вариант не обнадеживает. Вот только со своими остатками человечности ничего не может сделать. С выросшей без семени справедливостью, которой она руководствуется. Вряд ли бы Винчестеры ее поддержали. Вряд ли сам оборотень считает ее решение адекватным, несмотря на то, что медленно и недоверчиво вышагивает в коридор. Трин снова спиной касается тюремной камеры напротив. Внимательно наблюдает, но не задыхается. Если что — уже бесполезно передумывать. У него было целых пять секунд, чтобы откусить голову, но он дышит свободным воздухом. Тринити, которая слишком много возомнила о себе, его не интересует. Не может надышаться. Накаченная грудь шумно поднимается и опускается. Наврать он мог где угодно, но факт нахождения в тюрьме не оспоришь. Освобождению неподдельно рад. Глаза блестят сдержанной, детской радостью. Но челюсть мужественно сжимает, чтобы не раскиснуть. Разминает шею, и терминатором поворачивается на выход. — А по поводу сердца… — говорит через плечо, тем самым располагая к себе скептичную Тринити. Она начинает идти за ним, с опущенным, не нацеленным ножом. — У вампиров оно не бьется, — подходит к дверному проему и стучит пальцем по рисунку полумесяца на стене, — вот тут чиркни, — и Трин торопливо подносит нож к стене, чтобы поцарапать знак. — Поэтому, — продолжает оборотень монолог, обещанный за решеткой. Проход, видимо, свободен. Они перешагивают толстую собаку, но неизбежно наступают в лужу. Запачканная одежда никого не волнует, — кровавую бойню можно избежать переговорами, — снова оборачивается через плечо, чтобы убедиться, что Тринити слушает. О, она послушно бежит за сильной спиной и гордо расправленными плечами, хватая ртом крошки любой информации. Осторожность в общении с альфой уходит на второй план. Тем более, когда альфа занят самолюбованием первобытной версией себя. Ладно, немного подобревшей версией. С людьми он обычно не ведет светские беседы, но договоренности обязан исполнять. Так его учили. Кто-то. Уже не помнит — кто. Тысячи лет на планете дают о себе знать. Может Люцифер, может Бог… Но точно воспитали дисциплину, а он не растерял полученный навык из уважения. К кому-то. К вселенским законам, наверно. Если уж на то пошло, то к людям он испытывает большую неприязнь, чем к демонам. Люди полностью лишены предсказуемости, и играть по договоренным правилам с ними не приходилось. Не успевал даже открыть рот, как вместо глаз на него уже смотрело дуло пистолета. Ахуенно поговорили. Люди нарушают правила быстрее и хитрее демонов. У каждой твари свои инстинкты, а люди вертят свои, как барабан в казино. — Поэтому советую тебе держаться изначального плана. Найти альфу вампиров. Но если кто-то был с ним честен? Перешагивает ступеньки, перешагивает через себя и вздыхает: он будет честен в ответ. У нее была минута, чтобы попасть ножом ему в спину. Но спина не чешется, значит, Тринити и не пыталась. От пыльного запаха приходится закрываться рукавом. Ее рукав мокрый и пахнет железом. С внешней погодой все понятно: как спрятаться от внутренней сущности? Начинается черная полоса. И черная полоса коридоров тоже, на пороге к дверям которых они останавливаются плечом к плечу. Совсем с ума посходили. Отыгрывать напарников договора не было, но с взаимными отвращением и симпатией не поспоришь. Речь о доверии все еще не идет. Только бизнес. Альфа оборотней все еще альфа, чье сердце так необходимо Тринити, но она вынуждена бездействовать. — Ты не знаешь, где он? — спрашивает наивно. Обыденный разговор соседей по лестничной площадке никого не смущает. Пока ждет ответ, она перечеркивает очередной черный полумесяц у дверного проема. — Не, — шагает сквозь открытую дверь в непроглядный мрак, но чувствует себя уверено, вдыхая вонючий, но свободный воздух, — к вампирской станции не подключен, они жуткие расисты, — белые глаза сверкают, но Трин, идущая с ним вровень, упорно игнорирует аномалию. Сглатывает порыв учащенного дыхания, чтобы не портить нейтральный тон в общении, — но думаю, выслеживает Кроули, раз Кроули тщательно спрятался, — ради культурной беседы поворачивает к девочке голову, не задумываясь о неестественном блеске в глазах. — Как выберусь, планирую заняться тем же. Ага-ага, а почему глаза белые… Надо было больше книжек прочитать у Бобби, чтобы не моргать и не пытаться объективно оценить картинку: галлюцинация или реальность? Отвлекает себя разговорами. Не видит дорогу и идет за голосом. — Так Кроули прячется, потому что альфа вампиров сбежал? Вспоминает интересующий ее вопрос. Не главный, но фоново никогда не исчезла. — Альфа вампиров самый старый из нас. Если кого-то нужно бояться, то его. Каких еще монстров стоит бояться? Тринити сделает список, чтобы запаниковать заранее, а не в момент происходящего. Альфа оборотней не устрашал, но только потому что не хотел. Если Тринити станет легче, то оборотень не привык устраивать романтические прогулки с людьми, но он же не задыхается, бедняжка, от непонимания? Значит и она должна успокоиться. Сконцентрироваться. Царапает очередной полумесяц у двери, но в этот раз, отличное настроение оборотня подводит. Он решительно кладет ладонь на ручку двери и тут же отдергивает ее, как от горячей плиты. — Сука, забыл… — шипит он, шипит рука. Буквально. Глаза к темноте привыкают и рассматривают: от ладони, коснувшейся ручки, исходит пар. Аж согнулся пополам от неожиданной, видимо, боли. Откуда Трин знать, если она руку не ошпаривала? Распыленное серебро, о котором оборотень забыл, про него не забывает. Именно поэтому Тринити жива, хотя часики в голове тикают. Головную боль подогревают. Сколько дверей еще нужно открыть, чтобы увидеть солнечный свет — неизвестно, не помнит, но ее полезность на исходе. Бежала, ведь, в беспамятстве. Карта автоматически в голове не нарисовалась. Она продолжает идти за ведущей спиной, а оборотень, очевидно, животными глазами чертит границы стен в темноте. Режет лазерами по кусочкам, с удовольствием съедает. Решительности в шагах не убавилось. На рычание впереди реагирует равнодушно. Чуть ли не закатывает глаза и никаких указаний Тринити не дает. Не отец, не друг, и не Дин, чтобы одним твердым взглядом успокоить нервы. Но она на всякий случай сжимает рукоятку ножа крепче. Мужчина останавливается на секунду, чтобы размять шею. Обещания исполняются до конца. Собаки разрываются на части до того, как успевают прыгнуть. Как Тринити успевает крикнуть и замахнуться в никуда ножом. Слышит знакомые звуки отделения мяса от костей. Скулеж и брызги под ногами. Со страхом справляется профессионально. Дышит быстро, но через нос. Глаза не закрывает, а стреляет взглядами в темные точки, из которых доносились звуки борьбы. Ее миссия на сегодня — вжиматься спиной в ближайшую стенку и держать орудие убийства наготове. Он, конечно, обещал расчистить путь до входной двери, но намеренно защищать ее от опасности… еще чего. Наступает тишина, которую прерывает ритмичное, сбитое дыхание Тринити. — Куда дальше-то? — раздается вопрос из темноты справа. В голосе слышна похожая отдышка, но его физическая реакция оправдана. Оборотень только что разнес рой невидимых собак в одиночку. — Не помню, — все еще не может отдышаться. — Тяжелый случай. Еще какой. Если бы он знал ее лучше, он бы неистово и беспощадно издевался над ее мотивами по жизни. И они идут дальше наугад. Нога неизбежно наступает в горячие, мягкие тела. Открываются двери, перечеркиваются волшебные знаки, убиваются собаки. Да что уж там. Даже одного заботливого приказа «подожди тут» Тринити заслуживает, после чего оборотень перешагивает железный порог в дверном проеме и отрывает головы уже не собакам. Как она это понимает? Ну, голова до нее мячом докатывается… человеческая. Он с большим удовольствием разнес половину убежища, прямо как и мечтал. Как во снах. Без допросов. Без длительной речи злодея и никчемных объяснений, как же больно они ему делали. Желание перекосить все демонические отродья перевешивают выпендреж. Хотя без нарцисстических замашек у альфы оборотней не обойтись. Так уж задумано природой… Плечи выпрямляет, на трупы плюет, головы отпинывает, чтобы не мешались. И так вплоть до первого освещенного коридора, который виднелся через окошки двухстворчатых дверей. Уже знакомая местность. Знакомые больничные стены и желтые лампочки, с которых все началось, но вместо того, чтобы открыть двери — они прыгают по углам. Не договариваясь. Повезло увидеть две или три фигуры раньше, чем они их. Оборотень оставался в обличии накаченного, черноволосого мужчины в порванной одежде. Перед демонами никакие трюки не исполнишь. Одежду можно украсть, но сверхъестественная сущность различает оттенки зла. Превратиться он может хоть в любого человека, но черной, демонической краски в глаза не добавит. Не обманет. Поэтому — по старинке. Кивает Тринити, чтобы не двигалась. Отрывает демонам головы также привычно, как и пять минут назад. Пока занимается одним, второй хочет убежать, а третий, кого они тащили за локти — падает. Серый свитер, рубашка под свитером, отсутствующая штанина джинс… Трин, не раздумывая, наклоняется к нему, роняя нечеянно нож, но воскликнуть его имя не успевает, потому что Брюс лихорадочно поднимается на ноги сам. На виске прибавился глубокий шрам от когтя. Одежда краснее, чем была, но у Тринити тоже. Только глаза у нее подозрительно спокойнее, чем были. А у Брюса бешенство прогрессирует. Неизличимая болезнь. Капилляры в глазах от ненависти полопались. Осознания произошедшего все еще нет. Живет моментом, сегодняшним днем, ебанный оптимист. Молчит, не дышит, и забирает черный пистолет, который выронил уже мертвый демон. Не думает ни секунды, и целится в грудную клетку оборотня. Спасает он или не спасает ему не интересно. Что Брюс пережил, что вместо привычной, тупорылой болтовни — молчит и дышит? Они остаются втроем. — Стоп, — больная на голову или нет, но Тринити рефлективно реагирует на поднятый пистолет и шагает в траекторию потенциального выстрела с поднятыми руками. — Это друг, — объясняет Брюсу, как маленькому, но тут же мотает головой. — То есть, не друг, но он нормальный, — можно и так сказать. — Он уже уходит. Намек понятен даже оборотню, стоящему за спиной Тринити. Как же быстро меняются роли охотника и добычи сегодня. Пока Брюс тратит время на переваривание абсолютно бредовой, шизанутой, сказочной информации, мужчина медленно присаживается на корточки, чтобы стянуть пиджак с мертвого сосуда. Зачем? Пистолет Брюса следит за движением. Наматывает пиджак на руку и берет серебряный нож. Раздается щелчок спуска затвора. — Черта с два. В Тринити никто стрелять не планировал, Брюс же не сумасшедший, в отличие от некоторых, а вот оборотень судьбу испытывать не хочет. Уже удачно рискнул. Постоянно везти не может. Попытка довериться людям обрывается с первым грохотом от выстрела. Откуда ему знать, что это не грандиозный план? Хитрая Тринити могла устроить ловушку из охотников, которые прикончат альфу в самый неожиданный момент. Жаль, но им больше не поговорить по душам. Оборотень бросается в открытые двери с нечеловеческой скоростью, но получает серебряные пули в спину. Сколько? Мимо ли? Смертельно? Попадает ли в важные органы? Рассмотреть не получается, потому что Тринити кошкой набрасывается на Брюса, отталкивая вытянутую руку. Странные инстинкты вырастила в себе Трин, побыв пять минут наедине с адскими потомками. И речь не про Сэма Винчестера. Что поделать? Злобным тварям, искалеченных природой и обстоятельствами, хочется посочувствовать. Налепить на оторванное сердце пластырь и найти в незнакомце приемную семью хочется с пометкой «бездушная тварь». Ну, это вы и так знаете. Как и себе, иногда, хочется посочувствовать. Кривые отражения в зеркале — все еще отражения. Языки у них разные, но там, внизу — все друг друга поймем. Может, Тринити нужно обзавестись полезными связями? Родственные, изуродованные души, изредка следующие божьим заповедям, привлекают больше, чем счастливые, человеческие, но намеренно себя и всех вокруг — истребляющие. Брюса она понимать не хочет, даже если встретит в Аду. А пока — он мужчина и он сильнее. Отбивается от рук Тринити, пытаясь схватить ее сам. Готовый даже ударить, но Трин ловко уворачивается. Тянет время и надеется, что оборотень сбежал. Ей несомненно нужно его сердце, но вы не понимаете — она надеется, что он выживет. Коридор за ее спиной опустел. И если хочется драться, то только друг с другом. Комично перепрыгивая и спотыкаясь об обезглавленные тела демонов. — Что скажут твои любимые Винчестеры, когда узнают, что ты сотрудничаешь с этими тварями, а? — хватает ее за плечи, встряхивает не по-доброму, и получает толчки в грудь. — Что ты хочешь мне сказать, что? — она молча пытается влепить психопату пощечину, но он тоже уворачивается и продолжает визгливо орать. — Что есть хорошие монстры? — раскрывает до упора глаза и лыбится оставшимися, окровавленными зубами. Они оба останавливаются и переводят дыхания. Тринити остается в позе с поднятыми в защиту руками. Липкая челка падает на глаза и закрывает многообещающий взгляд в Брюса. — Хочешь поучить меня морали, а? — да с кем он продолжает разговаривать, если Тринити вообще ничего не говорила? С Брюсом она, возможно, заговорит только под дулом пистолета. Лучше уж еще раз тридцать вонзить нож в мертвого адского пса, потратив энергию впустую, чем тратить ее на разговор с бешенным, живучим, в человеческом обличии, псом. И речь не про альфу оборотней, на удивление. Между хорошими и плохими монстрами отличий нет. Стрелять надо всех. Правило охотника. Как и людей надо прощать. Спасать. Вне зависимости от их поступков. Правило охотника. Но Трин видела слишком много плохих людей, чтобы прощать всех подряд. Чтобы не попробовать поговорить со злом, ведь вдруг с ним можно договориться. Правило… а без правил. Как оказалось, со злом договориться проще, чем со скверным человеком. Не ей судить, но она отчаянно, молча осуждает. — Ты либо с нами, либо против нас. Решай. Кто такие нас? Он и его шизофрения? Пистолет на нее не поднимает, но сжимает крепко. Вряд ли он угрожает, но непредсказуемый, и теперь бешенный взгляд Тринити падает туда, к его руке с черным пистолетом. Вспоминает, кому он принадлежит вспышками белого снега. Снег в ее мыслях, в его волосах, немножко общий, пока они отчаянно смотрели друг на друга и пытались что-то договорить, что никогда не начинали. Белый снег спирает дыхание и возвращает ее в холодную температуру, которую она рядом с ним, у багажника, не чувствовала. Только сейчас холодные картинки вонзаются иголками, потому что одних воспоминаний недостаточно. Где Дин? Его черный пистолет. А его нигде нет поблизости. Брюс меняет тему на актуальную: — Я знаю, в какой комнате их держат. Идем или нет? Взаимная выгода заманчивая. Ком отвращения можно и проглотить. Альфа оборотней научил ее подавлять основной инстинкт во имя какого-нибудь другого, второстепенного. Так и она подавляет свой основной инстинкт, опуская руки, но сжимая их в кулак. — Идем, — отвечает Трин сухо. Без кислорода, без страха, без доверия. Двери, к которым их приводит Брюс, плотно закрыты. Окошек нет. Просит Тринити выбить двери ногой, потому что его больная и разодранная. Смешно. Трин пытается, и левой и правой, но двери стоят каменной стеной. Обходят, по описаниям Брюса, длинный зал для пыток, который огибает белый коридор. Попутно рассказывает интересные истории про то, как он в одиночку расстрелял адских псов, но его схватил демон в костюме и закинул в зал к Винчестерам, привязанным к стульям. Они живы, избиты, перекинуться парой фраз не удалось, как Брюса решили увести. Рассказывает так, словно только что не пытался заехать Тринити рукой по лицу. Она вежливо улыбается и кивает. Вытягивает из истории полезные детали. Зал, связанные Винчестеры, двери. Второй вход закрыт точно так же. Из-за дверей доносятся разговоры, но никто в панике не бежит им навстречу. Топота нет, голоса не приближаются. Знают, что попытки охотников бесполезные. Скукотища. Даже не пытаются их поймать. Шуршание крыс, не более. Тогда Брюс начинает простукивать кулаком дверь, будто бы проверяя арбуз на спелость. Сомнительное развлечение, в котором Тринити не собирается участвовать. Переносит кулак на стену и продолжает стучать, одновременно прислушиваясь к звуку. Шикает на Трин, которая ни слова не сказала. Шагает за ним неторопливо, исподлобья поглядывая. Оценивает состояние ноги и предполагает, что придется отрезать. Обмотал тряпками, кровотечение остановил, но цвет кожи на искусанной ноге сильно отличается от кожи на остальных участках тела. Нога синеет, чернеет, сохнет. Волочит ее за собой, как лишнюю конечность. К Тринити относится примерно также. Жалеет, что под давлением паники не подумал, послушал Дина, и побежал спасать девчонку, бросив свое истинное предназначение: борьба, кровопролитие, живые напарники, мертвые напарники, живой-мертвый отец, в общем, предназначение. Главное, что в команде! А так он всю веселуху пропустил, пока в одиночку отбивался от собак, а потом еще и в плен попал. А историю про то, как его спас оборотень под руководством девчонки — ему придется забрать с собой в могилу. Может с Трин не разговаривать. Она чувствует замершую в воздухе ненависть, на которую он не может потратить силы. Последние вздохи отдает на работу и поиск охотников, которых знает один день. Так его учил отец, и выбить воспитание внезапно схваченным бешенством не может. Даже с ампутированной ногой он бы сюда вернулся, чтобы отыскать конкретного пса, который на него набросился. Исполнить последний штрих. А пока — хромает и постукивает по стене. Выйдя из коридора на лестничную площадку к двери, которую они пытались выбить, Брюс простукивает остаточные два метра. Останавливается с прислоненным ухом и завороженно перестает дышать. Чуть ли не обнимает стену. Молчит, но и Тринити тоже молчит. В его дебильных играх все еще не заинтересована. — Ты это слышишь? — спрашивает первым. А она, если честно, ничего не слышит. Адреналин, который бушует в их крови, как минимум, час, мог ловко обманывать. Звуковые галлюцинации Трин научилась игнорировать. Шум озера — кровь. Капли дождя — кровь. Нечеловеческий вой с того света — предсказание крови. Кто знает, что больное сознание Брюса подкидывает ему в уши? — Или это у меня в голове? — сомневается в исправности слуховых рецепторов, и правильно. Обреченный выдох. Наклоняется нехотя к стене, вынужденно принимая участие в спектакле будущего пациента психиатрии. Делает вид, что ее адекватную несправедливо поселили в палату к Брюсу Лоури. Каждый убежден в чистоте собственного разума, а на другого смотрит с опаской. Трин напрягает слух, щурится и слушает. Слышит. — Пиканье? Ускоряющееся пиканье должно было насторожить Брюса, но теперь — поздно. Взрыв стены никто не успевает ощутить. Ее поливает дождь, а значит — все изменилось. Яркая вспышка отбрасывает ее только в одно место. Трин не любит это место, оно кажется ей колючим одеялом, которое однажды вонзится в нее ножами, потому что верить никому нельзя. Жизнь учила. Ей кажется, что она лежит звездочкой в сугробе, но так тепло еще никогда не было. Белый свет слепит снизу и сверху. Снежинки застревают в ее, его волосах. Если бы ее спросили «хочешь с пеной у рта спорить с Дином Винчестером, зная, что вы оба не правы?», она бы улыбнулась. Она бы продала душу, чтобы поговорить с Дином еще раз. Она бы взяла его за руку, если нужно, и попросила ласково «пожалуйста, давай не пойдем туда, Дин». Она бы позвала Каса и попросила повернуть время вспять. Зовет. Кас. Не чувствует языка, который болтается между щек, как сосательная конфета. Не чувствует почву, в которую врезается спина. Сахарная вата или туалетная плитка? Не чувствует ничего, кроме воды. Только бесконечный полет мыслей сквозь звездную пыль. Пыль в носу, во рту, в глазах, и она вот-вот задохнется, но не суть. Где мы остановились? Ах, да, Кас… Ты был прав, а мы были не правы. Мы допустили ошибку. Прости. Можешь вернуть время назад? Кас, если бы слышал, в тысячный раз ответил, томно заглядываясь вдаль: так это человеческая жизнь, Трин. Ну и… добавил бы, что они похожи в самых отвратительных аспектах. Они все видели ее насквозь. Она видит себя насквозь? Да. Ей страшно. В ушах свистит кардиомонитор. Что-то разрушилось. Может стена, может прежнее представление о мире. Может, кусочек души отломился, но вставлять его обратно невыгодно. Телу дышится легче. Как угодно — глаза смотрят в потолок, пока в кадре пролетает труба, брызжет кровь, брызжет вода, воет пожарная сигнализация, мутный воздух пылится. Палитра красная, слишком красная, как будто снова подрубили фильтр. Замедленные движения не позволяют подумать, не то что согнуть коленку. Чувствует, что не хочет двигаться. Кладет голову на бок осторожно, но она безжизненно падает. В камни. Боли снаружи нет, только желудок внутри извивается. Где Винчестеры? Вряд ли они планировали такой исход. Или ожидали. Вряд ли Дин предполагал, что Тринити останется в убежище до самого конца, и приползет к ним главным героем. Он не оценит подвиг. Кас предупреждал об опасности, но что толку? Что толку было разводить руками перед Импалой и доказывать Дину немыслимое? Попытки избежать судьбу приводят к судьбе быстрее. Как угодно: где они? А главное: как избежать смерть? Не можно было избежать, а как можно? Тринити не старалась ее избегать, поэтому рецепта не знает. Все ее никчемные жизни пролетают перед глазами. Как тогда, когда ее засасывала озерная вода. Но она отовсюду выбирается живой, как противный, маленький жук, которого тяжело прихлопнуть. Полузакрытые глаза делят картинку надвое: бетонный пол и светлые стены коридора. На полу посередине валяется черный пистолет. Можно сказать — несправедливо украденный Брюсом, по праву принадлежащий Дину, но временно позаимствованный ею. Лежит, брошенный на бетоне. Пережил достаточно, но пережил в руках Брюса, аж бесит, что он им удачно воспользовался. Почему бесит? С демонами или кто они там — Брюс справляется ножом. Или тела в костюмах падают без воздействия острия: просто потому что черный дым ускользал через новое отверстие в коридор. Можно подумать, все это шизофрения… какая разница… Что изменится? Что бы Тринити ни приснилось, она идет и исполняет приказ. Согнутые пальцы у мертвой, лежащей руки начинают двигаться при виде пистолета. Кровь послушно возвращается к конечностям. Возможно, если бы пистолет не принадлежал Дину, она бы не нашла силы дотянуться. Но… мысль о Дине ставит на колени. Пожарная сигнализация оглушает, а вода сверху приземляет пыль. Хорошо, но мокрые волосы закрывают обзор. Хлопает ладонью по туалетной плитке, пока нащупывает рукоятку. Берет, поднимается, прислоняется к стене, пытается рассмотреть происходящее… Живучий Брюс молодец, ничего не скажешь. Скольких уложил, столько готов уложить еще. В бесконечные секунды борьбы забывает о ноге, и дерется, как в последний раз. Тех, кто установили взрывчатку на стену — добивает. Обстановка напоминает бывшие душевые. Кое-где в полу сливы. Там подальше — дверной проем в огромный зал. Видимо, получилось добраться до Винчестеров и выжить. Победивший всех Брюс пытается отдышаться на полусогнутых коленках, и зачем-то протягивает Тринити руку помощи. Распыленная вода продолжает поливать их и смывать грязные пятна крови с лица. Но смывает только внешние признаки. Внутри все гниет. — Давай пистолет, — а, это не рука помощи… — Кто бы там не остался, я прикончу их, — полон энергии, ненависти, и сумасшедшего блеска в глазах. — Пойдем дальше, — настаивает с протянутой, дрожащей от холода рукой, но Тринити не шевелится, пока наблюдает за монологом. Говорит четко, но весь его вид кричит о сотрясении мозга. — Квента уже не спасти, это ты права, ну да ладно, — отвечает на молчание Тринити, потому что слышит в ушах собственный голос, конфликтующий с ним. Совесть начинает сводить с ума, — все равно херовый был охотник, — что-то объясняет, торопится, усмехается, оправдывается в пустоту. — Отец хороший, да, вырастил сына в одиночку, — кивает, улыбается, не моргает и ищет глазами призраков, не замечая прямого, тяжелого взгляда Трин, — но всем приемам учил его я! — кричит и тыкает указательным пальцем в себя грудь, пока окончательно сходит с ума. Спорит, но спорить больше не с кем. Осознание догоняет, но его темная личность быстрее, — пусть покоится с миром, — не той рукой перекрещивается и не в нужные стороны. — А эти твои, если живы, я спасу их. Взаимная выгода должна перевесить… ну, как получилось с альфой оборотней. Между хорошими и плохими монстрами отличия есть. Стрелять во всех не нужно. Всех людей не надо прощать. Спасать. Решение зависит от их поступков. Это не ее дело, а в не свои дела она никогда не лезла. Кайли Морган и отец напрямую повлияли на течение жизни, а как оказалось, стакан имеет свойство переполняться. И вместо того, чтобы слить лишнюю воду, она бережно копила ее, чтобы однажды отомстить. Затопить. Они все захлебнулись водой или кровью. Злопамятство не признак психбольного, но возомнить себя праведником, судьей, Богом — классическая история. Тяжелый случай. Она не больная, оправдывает себя, просто нужно восстановить справедливость. Вырывать зло нужно с корнем, даже если ты в процессе становишься большим злом. Так учил ее Дин? Трин кажется, что Дин размяк со своими непонятными ей чувствами. Он, как многослойная луковица, которая за толщей масок не может больше разглядеть черное и белое. Он был с ним чересчур добр, когда вжимал в стену и плевался ядом. Сэму все равно, кто выйдет отсюда живым, поэтому никаких эмоций по поводу Брюса он не испытывал. Винчестерам повезло! Тринити золотая середина. Ей настолько не все равно, что она готова действовать. Она примет решение. Адского пса немного жаль, потому что у него не было выбора. Человека, который делает выбор каждый день, не жаль. Не ей судить, но она отчаянно, холодными глазами осуждает. Не злится, не пыхтит и не краснеет. Набрасываться с дракой на него не собирается. Стоит и не отводит взгляда, поглаживая указательным пальцем курок. — Давай, счет один ноль, — настаивает Брюс сквозь сжатые зубы, и с нетерпением трясет свою открытую ладонь. — Догоним альфу и сделаем один один. Хороших поступков Брюса недостаточно, чтобы перевесить накопленное отвращение. Смотреть на него и не видеть кишки, свисающие с пастей адских псов, не может. Не надо было смотреть и запоминать, но она, как робот сохранила данные в карту памяти. Исходя из математического анализа — Квентин бесполезный охотник. Шансов выжить не было. Он прав. Ну, это тоже просто холодный расчет, Брюс, ничего личного. Зло возвращается к ней по следу из трупов и спрашивает… что выберешь на этот раз? — Один один. Еще один труп, конечно же. Четко попадает в лоб, потому что целилась минуту. Глазами рисовала красную точку. Монолог был слышен, как из-под воды. Плевать она хотела на эмоциональные излияния. Даже если бы он ползал на коленях и захлебывался извинениями: ей бы захотелось, чтобы просто захлебывался. Чтобы извинялся на том свете перед единственным человеком, который захочет это услышать. Брюс замолкает. Коленки сгибаются, он складывается пополам, но падает на спину. Отключается сразу, но Трин продолжает стрелять в грудь. Не чтоб наверняка, а от неконтролируемого желания отомстить. Уже непонятно — за что и кому? К сожалению, в грудь прилетают только две оставшиеся пули в магазине, а дальше — раздаются щелчки. До тех пор, пока загипнотизированная Трин не осознает, что патроны закончились, и нажимать на курок бесполезно. Руку с пистолетом опускает… Она была охотником, была добычей. Ей понравилось быть охотником. Шумит вода, льющаяся с потолка. Она заливается в открытый рот Брюса. Подобную картину уже видела, но не может вспомнить. В любом случае, паническая атака больше не накрывает. Иммунитет. Придется людским чувствам эволюционировать, чтобы догнать непоколебимое состояние Тринити. Ни сожаления, ни тошноты, или с чем там ее накрывало… Чувствует докрученное до конца облегчение только теперь, только сейчас. Что ты чувствуешь, Тринити? Облегчение. Это пройдет, обязательно пройдет. Но это не проходит, это прогрессирует. Перешагивает трупы и идет на свет, в тот самый огромный зал. В проеме останавливается и крутит головой: пятиметровые потолки, столбы, окна в решетках, два стула чуть левее. Похоже на бывший склад. Законченная охота встречает ее абсолютной пустотой. И в помещении тоже. Слышит: трин, трин, ты в порядке, ты не ранена, где ты была, все нормально? Но это издалека. Отголоски прошлого. Голос Дина эхом ударяется от стены и звучит, как приятное воспоминание. Он ничего не знает, поэтому и разговаривает. Ее неторопливая, ровная походка настораживает. А когда она подходит на расстояние вытянутой руки — никто и слова сказать не может. Трин бы могла спросить, в порядке ли они, чтобы разбить напряженную, обросшую льдом, атмосферу. Могла бы. Но царапины на их лицах ничего не значат. Детский мультик. Она сегодня посмотрела боди-хоррор. Дин не может переспросить, нормально ли? И так видит. В пристальных глазах Сэма волнение не плещется, но рассматривает он ее с диким любопытством. Кое-где с восхищением, что не сдохла. Трин понимает. Она видела себя этажом ниже в исполнении оборотня. Но по-настоящему она видит себя теперь, в отражении глаз Дина. Когда смотрит он. Цепляется, душит, каждый сантиметр обыскивает взглядом. В ужасе не от демонов и адских псов, а от ее вида. Язык не поворачивается спросить, что случилось. Остается смотреть с приоткрытым ртом. Он понимает, что не хочет знать. Прочувствовав его типичный, встревоженный взгляд через взбунтовавшийся желудок — она опускает голову вниз, чтобы посмотреть, что же он, блять, такого увидел? Ну, она мокрая с ног до головы, как минимум. Снег ни в чем не виноват, а как обычно — обещанный дождь. Черная куртка утеряна. Съедена. Белый свитер использовали как черновик для изображения современного искусства. Грязный, темно-серый, но это ладно… Кровь на нем расплескалась в форме огня: снизу, у краев, хоть отжимай, а выше, к горлу, тянулись редкие, красные полосы. На синих джинсах видно только мокрые, потемневшие места. Коленки и голени черные. Обертка отвратительная. Липкие в чем-то волосы отвратительные. Ее глаза… Что со стеклянными глазами? Как будто она зашла к ним спросить, что купить в магазине к чаю? А то в наличии только протухшее мясо. Не волнуется, не паникует, не задыхается. Она немного не такая, какой Дин отпускал ее. Точнее… А какой он ее забирал из Стэнфорда? Он уже не уверен. Память подводит. Аргументы крошатся под ее нацеленным, ничего не выражающим взглядом. А дальше ничего особенного: она развязывает веревки на их ногах и руках. Роли меняются тошнотворно быстро. Слезть бы с этой сломанной карусели. Прервать бы гудящую тишину, с которой Тринити освобождает заложников. Ничего не объясняет, потому что ничего не спрашивали. Бредятина какая-то. Сэм вытирает лицо тряпкой, которую находит в кармане. Дин отряхивает ладони, стоя к оловянному солдатику боком, и косится на нее. В процессе спрашивает: — Где Брюс? Делает вид, что не слишком беспокоится, но на самом деле, готов кричать Тринити в лицо. Ах, да… они же помнят Брюса живым. Виделись в плену. Лучше бы она вздрогнула, охнула, схватилась за сердце, коснулась Дина опечаленным взглядом и дала понять молча, что же случилось… Но она ничего не делает. Задержка в ответе заставляет его напрячься. Выпрямляется и разворачивается к Тринити полностью. С каждой секундой молчания мат сдерживать все сложнее. Но атмосфера тяжелая, тела у них избитые, флешбеки перед глазами у всех свои, аномалии оправданы, поэтому Дин не настаивает. Терпеливо ждет, сжимая до скрипа зубы. — Там. Отвечает настолько сухо, что Дин готов влепить Тринити пощечину. На ее «там» разворачивается и Сэм, потому что кто как не он предчувствует сбой в системе. А сбой жуткий даже для него. До конца разобрать Тринити на кусочки пока не может, не дается. Маску равнодушия можно списать на шоковое состояние, но ее шоковые состояния изучены. Реакции предсказуемы. А сейчас она ведет себя непредсказуемо. Дин знает, что значит «там». Взрыв слышал. Шумящую воду и воющую сигнализацию слышит до сих пор. Разворачивается и идет в сторону душевых. Ускоряется. Спешит. Срывается на бег. Сэм бежит за ним. Ну, раз им настолько интересно… Тринити закрывает змейку смиренной, прогуливающейся походкой. Нога Дина переступает порог и тут же с хлюпающим звуком попадет в алую лужу. Тела демонов лежат неподвижно. Очевидно, что наступает на поле боя, но Дин продолжает шагать и настороженно рассматривать лица. Воду с потолка игнорирует, хотя промокает быстро. Он бы мог снова спросить: «что случилось?», чтобы услышать ответ заранее, но отказывается разговаривать с Тринити. Заранее не верит. Разбросанные кирпичи и дыра в стене. Очевидно, взрыв. Тем более, они его слышали из зала. Дальше, лицо Брюса. Очевидно, лежит, что же ему еще делать. Дин молча осматривает. Ногу Брюса, перевязанную тряпками, он уже видел. Еще час назад проложил в голове примерный путь до больницы, в которую бы его отвез. Придется везти в любом случае, но лежит он неподвижно не из-за ноги или взорванной стены. Не может отвести взгляд от черной точки во лбу. Атмосфера тяжелая, флешбеки у каждого свои, и поэтому он с трудом вглядывается, собирая реальность по крупицам. Их головы столько раз ударяли об столб, что черные точки его будут преследовать еще пару недель. Поэтому — долго смотрит. Все втроем — долго смотрят. В тишине шумящей воды его дыхание учащается. Сглатывает. Смещает взгляд ниже, к черным точкам в груди. Кровь струйками стекает на пол. Смещает взгляд еще раз: с тела Брюса к пальцам Тринити, которые сжимают его пистолет. Это полный пиздец. Пистолет отдавал незаряженный, но юмор у вселенной отменный. Если прислушаться, то можно услышать истерический, победный смех демонов, ангелов над Дином Винчестером и его попытками спасти невинного человека. Он либо умирает, либо оправдать его спасение становится невозможным. Спас ее уже столько раз и пробил все лимиты, что пора завязывать. Он слышит свист и борется с головокружением. Линия отсутствия пульса, знакомо, но он уже слышал этот свист в лесу. После выстрела дробовика. Уши, видимо, заложило. Так и не отложило. Или сердце так и не завелось. Ее. Незаряженный пистолет, выданный в шутку, выстрелил с рук Тринити, а она даже не понимает, в чем дело. Не чувствует масштаба трагедии, точнее.. не чувствует трагедию. Пульс спокойный. Смотрит все теми же щенячьими глазами, как будто только что принесла на порог мертвую крысу. Это же хорошо? Мной можно гордиться? Она ничего не понимает. Он не может изменить предназначение. Он не может сдержать жгучее разочарование. На Брюса он злился спящим вулканом, а с Тринити он готов расплескаться до дна, оставив на месте убежища Помпею. Она поняла бы, если бы Сэм влепил ее в стену, но Дин? Бросается к ней ураганом, хватая за воротник свитера, и вжимает в стену. Не думал, что однажды доставит ей физический дискомфорт, но он постоянно себе противоречит. Обещания самому себе ломаются его собственными руками. Никто не думает о физике. Между ними взрываются исключительно химические реакции. Реакция Дина наконец-то вызывает цепную реакцию у Тринити. Задышала. Хватается за кисти его рук. Ошарашенно всматривается. Боится. Как они здесь оказались? Не может ответить, потому что он ничего не спрашивает. Вода льется на них и зловеще напоминает: все изменилось. Прогноз сбывается. Если Тринити покажется, что он с ненавистью сжимает пальцами ткань свитера, то с ненавистью к себе. Ошибка в подсчетах теперь так явно смотрит на него. Он думал, что тогда, в лесу, выстрел дробовика задел за живот, но… потрогал, посмотрел, пролетело мимо, он живой, она живая, переживут. Ошибка. Рану после сегодняшних выстрелов из этого пистолета нельзя увидеть. Субъективное ощущение — разрывается грудь. Хочется еще раз долбануть об стену и крикнуть «Трин!», но кто это? И в чем виновата девочка из Стэнфорда? У каждого свои флешбеки, только у Дина они не вспышками, а реальностью. Он снова не узнает знакомого человека. Снова знакомые глаза, волосы, губы, нос, но не те взгляды, не тот воздух, не та эмоция. Эмоций на ее лице, кроме детского недоумения, нет. Его собственное имя кричат под водой. Почему кто-то под водой? Почему он? Голос Сэма пытается вытащить его из-под толщи. О, как же быстро меняются роли… На Дина орут, а он орет на нее. Не помнит, что именно орет, а возможно, он молча раздирал Тринити на куски, в поисках ее настоящей. Кого? Она пугает больше, чем Сэм, ведь он никогда не знал ее. Хорошая новость: это все еще Тринити. Плохая новость: это все еще Тринити. И все это уже по кругу, все это уже было. Глаза уже краснели, а взгляд яростно впивался в до блевоты знакомое лицо, чтобы не сойти с ума, потому что Дина вдруг ударила амнезия. Да, амнезия, но опять. Кто ты и что ты сделала с Тринити? Дин цепляется за обман, как за любимый антидепрессант. Верните ему Тринити, или кого-нибудь, кто его понимает. Верните туда, где он никогда не был. Надеюсь, ты просто потеряла душу, и ее можно поставить на место; надеюсь, это не новая ты. Я опять на это надеюсь. Голос Сэма раздражает, потому что кто, если не он, расстрелял ее однокурсников на футбольном поле? А кто, если не Дин, положил ей в руки дробовик? Он бы обвинил Сэма. Легкое, удобное решение; груша для битья; мишень привычная, чтобы сбросить ответственность. Но заглядываясь Тринити в глаза, он видит — она смотрит на Дина в ужасе и непонимании. Все еще. Не он ли отобрал игрушку у Сэма, чтобы контролировать игрушку тщательнее? Не он ли накинул поводок в надежде, что отведет домашнюю собаку домой? Не он ли старший брат, на которого можно расчитывать? Он всех их потерял. Глаза в глаза только, чтобы взглянуть на свое отражение. Он боялся влияния Сэма, но сейчас смотрит на свое творение. Теперь понятно. Ему понятно, почему вопрос о ночевке в номере Сэма замучал. Суть вообще не в том, что он прочитал в глазах ответ, что возможно они целовались, спали, и дальше по списку, а в том, что он увидел свое отражение. Его замучали последствия. Так сильно тянул к себе, что случайно отпружинил к Сэму. Так сильно держал, что становится нечем дышать рядом с ним, а не с Сэмом, который, вообще-то, и не держал Тринити. Он так отчаянно хотел сохранить ей жизнь, что потерял ее. Так сильно держит ее свитер, что кончики пальцев белеют. Снег был теплее, чем вода, которая пытается нас потушить. Она хорошо его знает и она молча спрашивает: «А чему мне еще учиться, Дин?» Убивать и скрывать чувства она теперь умеет мастерски. Он злится так, словно она очередное разочарование в семье. Взгляды Дина душат, но такой — еще никогда не душил. Этот смертельный. Негативная эмоция ощущается так остро, потому что она — полная его противоположность. Тот, другой конец, к которому он в целях безопасности привязал их, с хрустом вырывает им конечности. Пора завязывать с этими взглядами, пальцами на шее, длительными осознаниями, которые приводят к тупику. Стену взорвали, но не ту. Льется вода. Спустя каждую секунду, как он смотрит на нее — он осознает, но что? Третий раз за сегодня. Вглядывается третий раз за сегодня. Бог не любит троицу, или как там говорят… Уже ничего не ищет. Нашел. И он ненавидит, то, что нашел. Хотелось бы сказать: я не знаю ее и никогда не знал. Но он молчит: он знал всегда. Как будто исход не был ясен после первого выстрела дробовика. О чем думал? Что теперь точно надо помочь, спасти, и не позволить остаться в одиночестве? Теперь надо точно держать рядом и показывать, как режет и стреляет другое оружие. Надеяться, что Трин не впитает. Да… и о чем он думал? Боялся отпустить в Стэнфорд, потому что боялся за ее жизнь. А теперь, как отпускать и не бояться за жизнь остальных вокруг нее? И как бы, прострел черепа Кайли не ощущался концом. Они бы убили ее в любом случае, монстры с Винчестерами долго не живут, только если один из Винчестеров — не монстр, поэтому… Трин добралась первая, не удержалась, обида бурлила и все такое. Не хочется понимать, но Дин понял. А это даже он понять не может. Ему и с хорошими монстрами, порой, бывает режет в груди, а с плохими людьми? Он не убийца. Ну, в классическом смысле не убийца. А Трин? А Сэм? Он боялся его влияния, но кто дал дробовик? Пистолет? Любовь? Он должен был схватить ее еще в номере Сэма. Удержать снова. Задушить снова. Он хочет повернуть время вспять и избежать последствий, но случайно замыкает круг. Он — связывающая линия. Он всегда был и началом и концом. И причиной и последствием. Чтобы отпустить ее свитер, ему надо отпустить. Все, кого он держит под контролем — песок, а он — дождь. Все ощутимо сыпятся сквозь пальцы. И Трин. И Сэм. Тупики, в которые он утыкается лбом, ощущаются как никогда так остро. Любое решение вырвет ему сердце голыми руками. Своими. Отлично. Даже зашивать раздробленную грудную клетку не придется. Никому не придется. Он сам отрежет от себя лишний кусок тела. Пальцы смиренно отпускают кусок свитера после того, как он не проронил ни слова. Взгляд приостанавливает удушье. Руку Сэма, которая тянула его на себя, не чувствует. Телом расслабляется, как будто наконец-то добрался до вершины. И все увидел. А дальше только вниз. Отходит от Тринити с вырванным сердцем. Уходит. Отпускает.