The ashes call my name…
Гравитация черной материи настолько сильна, что Тринити проваливается внутрь, и становится недоступной для глаза внешнего наблюдателя. Темнота всепоглощающая. Внешний наблюдатель устает тянуть руку. Устает надеяться, что черная дыра выплюнет объект обратно. Пересечение горизонта событий означает, что дальше дорога только
вниз.
Или по-человечески — точка невозврата.
Хотя что в точке невозврата человеческого, кроме размытых водой надежд и удушающей безысходности? Классическая история. У каждого своя такая проклятая точка.
Винчестеры, наверно, переступили
точку в день своего рождения. То есть —
свободу выбора даже пять минут в руках не дали подержать. Ну, что уж тут философствовать: судьбу менять пытались, с высшими силами переговоры вели, и все в один голос им отвечали «ваша история была записана на небесах еще задолго до вас самих».
Ну, и… никого с остатками человечности не нашлось, чтобы переписать пару
бумажек? Все ангелы, как армия солдат, в унисон кивнули и пошли исполнять: кого надо — добить, к кому не надо — не явиться; молящего о спасении — не спасти, а молящему оставить его в покое — вручить посох короля (Дин же король червей).
Спасти, потому что имя Дина Винчестера в ангельских, да и каких только не, скрижалях, просачивается лейтмотивом. Читается между строк. Ведешь подушечкой пальца по окаменевшим страницам и чувствуешь неровности, ломающие целостность истории.
Его. Он — связывающая переплет страниц нитка. А иногда, он мозолит глаз заголовком. Поэтому, Сэм по сценарию выпустил Люцифера на свободу. Два брата должны были исполнить предназначение. Один убьет другого в соответствующем, человеческом обличии. По сценарию — младшего сломали быстрее, отдался на растерзание быстрее,
проиграл он, но выиграли остальные, ценой оставленной души в Аду. Поэтому, хочешь-не-хочешь, Дин, а умирать пока нельзя. Пока кукольник жив, а его нити тянутся к тебе — танцуй, сукин сын.
Иногда непонятно, сверху или снизу тянутся.
Скорее всего — вырывают конечности.
Но Дин сопротивляется обеим сторонам, на всякий случай. На опыте. Кости ломает, пока гнется в нежелательные стороны, и пока влиятельные нити утягивают в
другие, но ничего. Пока он жив, он будет играть свободного, сильного и независимого.
Думать, что это его суть, а не данная роль.
Круг замкнутый, как и все остальное во вселенной — большое, круглое и замкнутое: чтобы иллюзия выбора у маленького человека оставалась.
Тринити привыкла думать, что проклята с рождения…
ну, так легче живется, понимаете? Она надеется, что проклята. Молится кому угодно, лишь бы проклята. Когда есть на кого свалить груз неудач, можно беспокоиться не так часто. Валить на отца, на мать, на болезни, на вселенский заговор. Аж дышится свободнее некоторым людям, когда им говоришь, что кто-то сверху их свободу ограничил.
В удушающем коконе теплее, чем в безграничном океане.
На все есть удобное оправдание: отец, потом приемные родители, потом стэнфордские ублюдки, ну а когда уж вагон нестандартных ситуаций догнал сломанную психику и пообещал придавить — можно свалить на проклятие свыше.
Все это просто какой-то заговор против нее, несомненно. Ее кукловод издевался, каждый раз подводя к обрыву, а потом ухахатывался и заставлял смотреть, как летят вниз другие игрушки.
А ее уводил.
Так она думала.
Брошенной девочке хотелось думать, что за ней присматривают. Что ее не забыли. И пусть этот кто-то кровожадный изверг, который своего маленького человечка ненавидит, но, видимо, умирать не время. Ненавидит от всей души, но закатывает глаза и спасает.
Эта мысль спасала.
Но голос Каса раздается в пустой голове эхом: некоторые вещи просто случаются. Твоего имени нет в пророчествах.
Какая-то… извращенная форма проклятия.
Не избранная ни своим отцом, ни ангелами. Каждое ее поднятие руки — не по сценарию, а ее личный замысел. Каждая смерть около нее — случайность, не более. Каждый раз, когда она выживала — никем не предусмотренное везение. Обида, злость и выстрелы — одиночная игра на сцене без зрителей. Ее сопли никому, кроме нее, не нужны.
Ее выбор убить Брюса сугубо личный. И она гордится им, потому что приняла правильное решение. Хочется добавить
тяжелое, но тяжелым оно не было. На удивление рука не дрогнула.
Ей кажется, что проклятие свыше повержено. Обыграно. Но как можно обыграть себя?
Ей кажется, проклятием было подавленное, беспомощное состояние.
Она думает,
я победила проклятие!
Но проклятие хочет, чтобы ты так думала.
Настоящая беспомощность впереди.
Проклятием всегда была приближающая черная дыра, в которую она, не различающая тьму и свет, нырнула. Точка невозврата пройдена. Ну, как же ее в воде рассмотреть?..
Она чувствует изменения, но вокруг. Не знает, с чего начать? Первая волна осознания.
Брюса вынесли на улицу, но ее провал в памяти не позволяет вспомнить — кто. Остатки Квентина никто не собирался искать по коридорам. Понимает.
Красные, дрожащие руки тянутся к ней, но она не может помочь. Не понимает. Вспышка перед глазами путает картинки — головная боль или заснеженный лес? Видимо, устала или замерзла. Видимо, отдохнуть больше не получится.
Холодная голова и здоровый пульс. Умыта кровью, но не своей.
Как во снах, режет собственная мысль, но Трин резко закрывает глаза, чтобы заткнуть голос. Терапевт бы отпустил ее, не найдя на теле физических повреждений. Посоветовал бы зайти на прием к психиатру, но и тот бы не поставил диагноз.
Потому что Тринити бы врала. Запинаясь, захлебываясь, не дожидаясь вопросов — врала.
Отсутствие эмоций после травмирующего события…
что, плохо что ли? Это не диагноз, это «поделитесь рецептом микстурки для спокойствия».
Ну или вы хотите сказать, что эмоция брошена умирать? Что однажды догонит, озлобленнее, чем была? Эмоцию надо прожить,
ага, а Тринити ее пережила и обыграла.
Пусть догоняет. Тринити будет ждать.
Холодная и до ужаса спокойная, как сейчас. Да, часто моргает, чтобы вернуться в реальность; да, морщится от белого снега; да, пальцы намертво припаялись к рукоятке пистолета… которого уже нет, ощущает только скованность и
нехватку. Кто-то забрал, но не помнит — кто. У каждого исцеления есть побочные эффекты.
А еще.
Трин никогда не пила ведрами бензин. Если вдруг интересно?
Язык горит ощущением едкой дряни. Тело борется с заразой, которую Тринити запустила, которой Тринити излечилась,
которой Тринити стала.
Месяц назад ее бы просто стошнило. Именно так больное тело и решало проблему физиологической реакции. А
хозяин теперь смотрит на свои руки, как на предателей. Тошноту сглатывает обратно, потому что не оправдана. Причины нет.
Крутит недовольно языком во рту, не понимая, что за яд выделяет организм?
Кто кого травит?
Может, последствия взрыва? Кровь адской собаки? Остатки ее нормальной разрывают внутренности? Может.
Морщится не только от привкуса, но и от резкого запаха бензина, закрывая нос рукавом. Не сходит с ума полностью, потому что —
поворачивает голову в сторону — Сэм утрамбовывает ветки. Рядом стоит зеленая бадья с запахом. Ветки складывает колодцем — четыре длинных жерди в основе, крест-накрест. Поперек — потолще, для жару. Выше — тоньше, хворост, щепа. Все это скреплено старыми, вьющимися веревками. Обходит ветки по кругу, тело Брюса по кругу, последствия преследуют ее по кругу: импровизированная кремация в самом
разгаре.
Трин не знает, но предполагает, что охотника будут сжигать.
От одной мысли об огне она вспоминает, что уже десять минут неподвижно стоит в снегу. Кроссовки насквозь мокрые, но хотя бы не ярко красные?
Розовые? Ну, по законам красок в палитре.
Да и куртки нет. Только майка и белый свитер.
Белым он когда-то был, на вешалке в магазине.
Кроме хрустящего снега под ботинками Сэма ничего не слышно.
О чем ей с ним говорить?
Была одна недоведенная до конца тема.
Недоведенная до конца жестоко, несколько раз. Настроение сейчас пустое, наглое, приподнятое. Она бы заговорила с Сэмом только, чтобы сказать, что может оставить украденный оргазм себе.
Руки чесались не от нехватки Сэма, а от нехватки рукоятки чего-нибудь острого, стреляющего, так что
его влияние не настолько сильное. Теперь она расслаблена и спокойна, и не благодаря Сэму Винчестеру. Не помог, не помешал, просто продолжает раздражать боковое зрение своей молчаливой ходьбой.
Понимает,
что ничего до сих пор не понимает, поэтому наклоняется и черпает горстку снега. Умывается ожогами. Ныряет. Горящее лицо теперь жжется холодом. Кусочки снега краснеют, впитывая остатки крови с лица. Ладони красные, покрытые льдом и водой,
пугают. Она торопливо встряхивает их и опускает к бедрам, чтобы не рассматривать последствия своих решений.
Можно ведь и ужаснуться.
Ничего не понимая — мысленно помечает цель и шагает к растоптанной поляне снега. Убежище осталось догнивать внизу, а крематорий из бревен организован на опушке у машин. Обзор на Импалу закрывает никому больше не принадлежащий мини-вэн.
Сэм берет ветки из горы веток неподалеку. Сколько прошло минут? Или уже часов?
В одном свитере? Оборотень, померивший кожаный костюм Тринити, упомянул воспаление легких. Как в воду глядел? Да, он смотрел прямо на нее.
Голова Трин как маятник поворачивается в две стороны, в которых существует Сэм: у горы веток, у красиво сложенных бревен, у горы веток, у… он застывает с ветками в руках, когда замечает ожившего манекена рядом. Кто знает, сколько минут она стояла среди елок, сливалась с местностью? Часов?
Уделяет ей пару секунд, но отворачивается и продолжает утрамбовывать деревянную постройку.
Движение туда-сюда повторяется, и схема становится ясной: ветки складывает для плотности, для долгого горения. Одаренной быть не нужно, чтобы взять пару веток и уложить их между бревен. Именно это она и делает, когда наклоняется, берет, и укладывает.
Повторяет за его механическими движениями. Не сложно. Сэм случайно напоминает ей о жизни. Уже который раз, если честно.
Возвращает Тринити к жизни, выдыхая ей в легкие отравленный воздух. Первый раз на футбольном поле. Цена — чья-то смерть.
И жизнь начинается по новой, с повышенным уровнем сложности.
Он — предсказуемая зона дискомфорта. Был секс, не было секса; душил он ее ночью или просто сидел на краю кровати
в ожидании — не важно. Они всегда смогут вместе поукладывать ветки на чьей-то могиле. Взаимная неприязнь и толерантность на грани стала привычкой. Что бы ни случилось — он будет готов побеседовать с тараканом и показать ему новый мир.
Как мило с его стороны на загружать ее с ходу новыми правилами выживания. Всего лишь ветки, которые не кусаются. Всего лишь строят могилу тому, кто мог сегодня не умирать.
Насколько иронично Тринити брать в руки ветки и обкладывать их вокруг Брюса?
Два действия не связаны между собой в ее пустой голове. Отвлекается от одного события другим событием. Напивается причиной, а похмеляется последствием. Берет колючие ветки из горы и кладет на постройку.
Сэм не обращает внимания.
Только косится теперь.
— Что там случилось? — начинает повседневный разговор, чтобы не выполнять и так довольно странную работу молча. Интонация сквозит легким интересом, но не сверх повышенным, потому что Сэм не отвлекается: делает два шага назад, берет ветки, возвращается.
Если ответит, хорошо, если нет — он переживет сегодняшний день без сводки новостей. Тело все равно придется сжигать.
Продолжает коситься на нее в сторону, сверху вниз.
— На нас выбежали собаки. Или кто они там. Мы разделились, — не нарушает рабочий тон разговора, когда поднимает очередной пучок веток. — Я убила нескольких. — Кладет по очереди, аккуратно, с чувством вкуса, хотя никому нет никакого дела, насколько правильно они будут выложены. — Потом снова встретились.
Скачет по воспоминаниям профессионально, как будто энергии для ловких уворотов полно. Прыгает по безопасным точкам, размытым. Ямы, в которые можно по колено провалиться, избегает. Типа, что убивала адских псов не она
одна.
— Чем?
— Что «чем»?
— Чем убила собак?
Его плавные движения не прерываются ни на минуту, пока Тринити пытается применить настройки робота к своей прошивке. Внешне можно слепить что угодно, но внутренности у них разные. У него ничего нет, а у нее разорванное все.
Кладет ветку меж других веток и застывает, чтобы подумать: насколько его тон ничем не примечательный? В режиме сна и бездействия? Настолько она трезво оценивает соперника? Или это уже напарник.
Где стоит ему соврать, а где лучше сказать правду?
Вариант врать обо всем не подходит, потому что Трин не профессионал, в отличие от Сэма.
На всякий случай — стирает из памяти знакомство с альфой оборотней, чтобы ее взгляд не играл в прятки с его взглядом. Что угодно — лишь бы сохранять спокойствие ума.
— Взяла нож у Брюса.
Выбрасывает короткую, холодную, сухую правду, как будто избегает чего-то более сочного и правдивого. Не как будто. Язык Сэма утыкается задумчиво в щеку, потому что вкуса
не достаточно. Это же Сэм, ему нужно врать каждый день на всякий случай, если в конце пути судья, все-таки, он, и
все ваши слова будут использованы против вас.
Ветки продолжают укладываться. Двумя ледяными от холода руками.
И двумя
вечно ледяными. Гадайте.
Хрустящие звуки не приостанавливаются, а значит — они продолжают умело отыгрывать непринужденность. Уже тяжело отличить, играют ли они, или им действительно, от всей отсутствующей души, похуй. Они вдвоем раскусят кого угодно, а друг друга уже не могут: об стальную кожу ломают зубы. Ломают мозги: кто что скрывает?
— И что потом?
А потом он достает лампу для допросов и спрашивает «и что потом?». Белый снег давно не слепит, но на секунду Трин почувствовала, как над ней склоняется солнце. Рука Сэма его направляет. Рука Сэма обязательно где-то должна быть. Его призрачное существо шутит над ней, когда оставляет невидимые следы на задней стороне шеи. И что потом?
Почему на бревнах лежит опытный охотник, а не ты, чересчур подозрительный везунчик?
Тринити еще не начала увиливать от вопросов, но Сэм заблаговременно хватает ее за хвост. Если бы она отвернулась, он бы остановил движение ее тела веткой. Как указкой в школе.
Ц-ц, я не разрешал молчать.
А может он просто поддерживает повседневную беседу. Не закладывает мрачный подтекст в каждое слово.
Может.
— Потом они взорвали стену, у которой мы стояли.
Мимо сути.
Но Сэм не выдерживает обыденных ответов от Тринити, и ее спокойных движений от горы веток к выстроенным бревнам. Повторяет и игнорирует профессионально.
— На каком этапе ты застреливаешь Брюса?
Как будто тыкает котенка носом в место, которое не стоило метить. А котенок, как правило, уже забыл и не понимает, на что
хозяин злится. Кто ей хозяин? Ну, вы знаете: ей решать. Кто заберет, примет и погладит — тот и хозяин. Пока что — она шарахается ободранная и бездомная, заглядывая прохожим в глаза.
Заглядывает в глаза Сэму, но она их уже видела. Безразличие, даже не фоне насущного вопроса, повисшего в воздухе. Сковывающего движения. Как будто выстрелил и поставил пулю на паузу, чтобы дать время одуматься. Он ведь тыкнул носом и напомнил, из-за чего они складывают ветки. Из-за чего складывают ветки
одни. Окунает в леденящую обстановку призрачной рукой. Руки нет, но сдавливающие пальцы оставляют вмятины на коже. Ее кожа промерзла до состояния жара, когда хочется снять всю одежду. Когда попросить сделать это Сэма — не проблема, не сложно,
можно, давай, гладь по голове и перебирай мои волосы, пока я лежу на твоей груди и вожу пальцем по линии вен на твоей шее, чтобы потом не целиться, а по памяти.
Короче холодно, когда она вспоминает о морозном минусе. И жарко, когда она вспоминает убийства, и одновременно смотрит на Сэма. Вселенная дарит ей какой-никакой баланс. Лихорадку, и на том спасибо.
Они смотрят друг на друга с руками, полными веток. Вопрос важный настолько, что Сэм готов постоять и помолчать, подождать. Мороз трескается в ушах, и Трин отвечает:
— После взрыва стены. Когда еще?
Еле сдерживается, чтобы не добавить «ну очевидно же, когда убила, что за детские уточнения…». Вообще-то, он спросил и посмотрел прямо в глаза, чтобы залезть глубоко, чтобы общупать почерневшие внутренности, но Трин просто пожимает плечами и возвращается к работе. Складывает ветки, потому что ветки интереснее.
Эй, но это не Дин.
Машина не удивляется, а продолжает выискивать ошибку в программном коде.
— Он хотел застрелить тебя?
А! Теперь понятно, что именно ковырял Сэм. Сглотнуть накатившееся любопытство не смог. Событие нестандартное, занимательное, Тринити действует не по учебнику, но ничего: учебник его соавторства, и он добавит новые пункты на уже исписанные страницы. «
Стреляет с мотивом без мотива»
Трин бы стоило ужаснуться: Сэм ищет оправдание для нее.
Сэм выстрелил в задиру Оливера только тогда, когда тот достал семейный пистолет из штанов. Когда оппонент точно был готов выстрелить,
так что… Сэм убил человека, но в защиту. Плохо, жестоко и т.д… Все возможные
так далее теперь принадлежат Тринити.
Приходится окончательно прерваться и повернуться к Сэму на удручающем вздохе. Докопается же на ровном месте. Ладно, нарастающие раздражение хотя бы согревает кончики пальцев.
— Не хотел.
Я хотела, — отвечает громко и не избегает его излюбленного, пристального зрительного контакта с наклоном головы. Она позволяет рассматривать и досконально себя анализировать, потому что
нечего искать. Не дарит скрытых смыслов. Не врет.
Все же, ожидание в тишине продолжается, и Трин снова вздыхает:
— Он плохой человек, Сэм.
Аж кивает головой в сторону бледного и лежачего.
«Был» теряется между строк, потому что прошедшее время подтвердило бы содеянное. Как будто не может. Мозг не пропускает импульс к языку. Или не говорит в прошедшем времени, как бы заранее предупреждая остальных плохих людей, которые наверняка еще попадутся…
Как угодно, но сам факт?
Она что, оправдывает убийство перед Сэмом? Они оказались в зазеркалье? В их отсутствие случился Апокалипсис?
Скорее, только они его и организовывают, а потом ужасаются последствиями. Последствия на глаза: снег, следы крови, трупы. Апокалипсис миниатюрный, внутрисемейный. Обычный человек ужаснется, но не Винчестеры. А у Тринити отмирает часть сердца, отвечающая за эмоции, и если в ближайшее время не достать дефибриллятор…
— Не знал, что ты теперь убиваешь за плохие поступки, — пучок веток Сэм все-таки укладывает на остальные и больше не возвращается к запасам. Могила для сожжения готова, одно дело закончено.
Но второе дело осталось, поэтому Сэм возвращается в стойку напротив и продолжает смотреть. Не настаивает, а видит, что у самой Трин уголок рта тянется к верху ввиду его замечания. Хотел проверить смешанную реакцию, но реакция естественная,
не естественная для Трин. Намекает и ждет, когда она поймет внезапно родившееся двуличие. Вот он стоит перед ней, Сэм Винчестер, возглавляющий ее список плохих парней. Что же теперь?
Он следующий?
Если так, то следующая она.
— Ну, у тебя нет выбора, — ему убивать разрешает. Прощает все, что он сделал или
сделает. Вздыхает и лениво взмахивает рукой в его сторону, — с учетом твоего состояния.
— А с учетом твоего? — он по-прежнему не заинтересован, просто тыкает ледяную статую палкой и ищет точку концентрации напряжения.
Запрокидывает подбородок. Наблюдает с высоты птичьего полета за вылупившимся птенцом. Карманы черной куртки провисают под весом его рук, которые он в них держит. Взгляд прячет внимательным прищуром, укалывая подопытного шприцом. Хотелось бы исследовать отсутствие страха и спокойствия. Пока что — достаточно прямых вопросов.
С учетом ее состояния — выбор есть? У Сэма души нет, и теперь это повод для зависти? Объект для подражания?
Провоцирует на ее лице трещины невысказанных эмоций. Глаза Тринити теряют концентрацию, когда видят перед собой всплески крови. То собака вырывает мясо человека, то она вырывает у собаки…
— Я… — язык спотыкается об нелинейные воспоминания, которые хлыстают Трин одной волной за другой. Задел, лед трескается, вопросы, нацеленные самой себе —
вонзаются смертельно. Закрывает глаза, чтобы вспомнить разумные аргументы, — я не могу смириться с тем, что он сделал, — кивает в сторону лежачего, но когда-то подвижного и громкого охотника.
Когда-то, имея в виду час назад. — Он бросил отца, реально хорошего отца, —
а это важно, вы и представить себе не можете, как важно… — Он обманул вас с наводкой на альфу, — произносит чуждое слово брезгливо, еще не определившись с отношением к
альфам. А вот к случайному охотнику… — Он отвратительный, — добавляет, подчеркивает, вглядывается в глаза Сэму, потому что не боится и даже хочет, чтобы он услышал. Трескается до краев: — Ты должен меня п…
— О, я-то тебя прекрасно понимаю.
Его тихий голос грохочет в пространстве и раздается эхом в округе. Трескается ее прежнее понимание мира. Звучит, как самоисполняющееся пророчество. Бездействие привело ее к Сэму Винчестеру на футбольном поле. Активная деятельность приводит ее к руке Сэма Винчестера, которая хлопает по плечу, а сам он говорит «Понимаю, конечно…».
Вторая волна осознания…
Любые ее грехи на адском заседании однажды перевесит одна неаккуратная фраза. «Тринити, Вы, конечно, заслуживаете Ад по нескольким обвинениям, но вот
этот! Где Сэм Винчестер вас понимает…». Звучит, как проклятие, в котором некого обвинить. Звучит, как его очередной круг. Он не осуждает, и именно это заставляет Тринити застыть на месте, чтобы прислушаться к небесам.
Кому-то есть дело? Хотелось бы, чтобы было. Она понимает, что мертвый Брюс на бревнах — та еще ошибка. Что-то очевидно не так. Особенно акцент на «
я-то понимаю», как будто есть те, кто не понимают.
Осознания волнами не дают отдышаться. И Сэм — не дает отдышаться. Добивает, потому что приручает море:
— Я бы это сделал сам, — добавляет искреннее, без преуменьшений, как достойному
сопернику напарнику. Пожимает плечами и бросает взгляд в сторону. Даже с Дином налегке бы так не поделился, как с Трин, — потом, — уточняет, — чтобы не нагнетать обстановку, — делает напарнику замечание, потому что работа выполнена не чисто, раз выдыхать лишний раз неохота,
чтобы не никого не злить. — Выследил бы через месяц-второй. Но раз так, то… — улыбается наоборот, возвращая теперь мягкий взгляд, но с приподнятым подбородком, вперед, — молодец, Трин.
Конец?
Губы застывают в некой полуулыбке. Бойся своих желаний, как говорится.
Сэм Винчестер хотел был жестоким, но не у всех на виду. Как обычно, он планировал убийство по-змеиному. Ночью, в тишине, без лишних криков. Зарядил пистолет и сунул за ремень джинс. Отложил выстрел на потом, чтобы не привыкших людей не выбешивать.
Тринити опережает его план и заслуживает восхищение. Не это ли повод сходить в церковь?
Чтобы зашипеть на пороге?
Она добивается признания. Ее внутренний, прячущийся под одеялом ребенок ликует. То есть, должен ликовать, но вместо этого — борьба светлых пятен и черных дыр. Что не так? Плохой парень повержен впоследствии, вроде бы, королевского решения, но она продолжает стоять в тени гиганта за своей спиной. Картинка со страниц блокнота такая живая, и у нее лицо Сэма. Ебанный спасатель.
И ебанный, единственный тот, с кем пути совпадают, переплетаются, потому что их петли — одна бесконечная восьмерка, и они двое соединяются в одно.
Нормальный бы осудил, но Сэм хвалит. До диагноза «нормальный» теперь далеко.
Сэм хвалит — говорит шепот в ее голове, согревая обмерзшую кожу.
Теперь стоит задуматься, что же она натворила. Бензин разъедает легкие. Легким покачиванием бадьи, Сэм расплескивает жидкость на бревна.
Обходит круг, ходит по кругу, чтобы в любом случае встретиться
с ней.
— Значит, он действительно соврал насчет альфы вампиров? — как бы между делом. Диалог двух охотников. Без подвохов.
Не соврал, просто информация была устаревшая. Брюс перед самоубийством, скорее всего, желал отправить на тот свет и демонов и альф всех существ, которых Кроули оставил догнивать в клетках, но… в клетке остался только бедный, никому не нужный, альфа оборотней, которого останавливал серебряный спрей.
Если бы Сэм умел читать по глазам, он бы уже схватил Трин за шею, но… суперспособности его программа не подразумевала.
Если бы Трин окончательно отдалась комплиментам и позволила волнам унести себя в неизвестность… она бы, задыхаясь от радости, рассказала Сэму все. Как единственному, кто ее поймет. Кто бы не бросился осуждать освобождение альфы, правда?
Встречаются взглядами через могилу. Правда, Сэм бы не осудил. Не вспыхнул, как некоторые. Кивнул бы и сохранил необдуманный ответ, чтобы проанализировать позже.
Сэм ждал случайную информацию, которая вроде бы ничего не означает в моменте. Но для Трин слово «альфа» значит уже слишком много. Сердце, ключ к клетке в Аду и все такое…
Трин помнила тактику. Кожа до сих пор покалывает от его внимательных взглядов. Его вопросы «где ты была все это время, где твои родители?» и ожидание ответов, когда будто он не знал ответов… Проверка на ложь не останавливается ни на секунду, но теперь, Трин может проанализировать.
Зачем он так настойчиво спрашивал «что сказал Ричард»?
Если он ничего полезного не сказал? Только если Сэм не знает чего-то и боится, что Тринити тоже знает?
В новом состоянии у Тринити перед глазами бегает такой же программный код, как и у Сэма.
Вот и смотрите друг на друга и думайте, кто что знает…
Продумывать шахматную партию на несколько шагов вперед не умеет. Только помнит, где проигрывала раньше. Ошибок аккуратно избегает. Вместо рискованного хода конем, Трин выдвигает очередную пешку:
— Да. Я никого не видела, — отвечает тогда, когда Сэм, замыкает круг в начальной точке, делая последний всплеск бензина.
Выпрямляется и дергает головой, откидывая назойливую челку назад. Чтобы посмотреть Трин в глаза и помолчать. Подумать: предупредить ее или
чиркнуть спичкой прямо сейчас? На случай, если она ходячий комок лжи?
Ну, пресечь на корню?
— Тогда тем более сукин сын заслужил пулю в лоб.
Сукин сын. Заслужил. В лоб. Когда это произносит Сэм, хочется по привычке ему возразить, выступая на стороне добра, но он лишь озвучивает содеянное ею…
Повод окончательно задуматься.
Очередной удар в солнечное сплетение. Застывший, не доведенный до конца взгляд, наблюдает за очертаниями Сэма в замедленной съемке. Как он глазами приглашает ее отойти от ритуального места. Типа
да забей Трин, убила и убила придурка, давай по бутылке пива, пока смотрим на лесной пожар…
Ведь он чиркает спичкой и бросает на бревна.
Пожар перед глазами всего лишь отражение внутреннего состояния.
Смотри, как догорает надежда вернуться в Стэнфорд нормальной. Или вообще — вернуться.
В глазах Трин два маленьких огонечка. Последствия исчезают на глазах. Почему же слюна превращается в камень?
Они стоят плечом к плечу и наблюдают за кремацией вдвоем. Еще один повод задуматься,
точнее… это первый, основной повод. Сворачивает шею. Сворачивает поток мыслей. Пожар разгорается сильнее.
Где Дин?
Третья волна. Последняя. Утягивает на дно.
Его утянуло на дно.
Так где Дин?
Нигде и везде сразу, конечно же. Там, где он есть, он бы не хотел находиться. Там, где его еще не было, он вынужден будет оказаться. Там, где его
больше нет, витает запах из выхлопной трубы, который накрывает город теплым одеялом. Шепчет: сегодня можете спать спокойно. Там навсегда посеяны воспоминания о нем. И когда солнце на безоблачном небе заходит за горизонт — воспоминание оживает, раскрывается. Там очередная официантка оборачивается и смотрит в окно каждый раз, когда слышит рычащий мотор за окном. Надеется. Там, другая красивая, привлекающая внимание всех, женщина, докуривает сигарету и рассказывает подруге о лучшем сексе в своей жизни. Ничье внимание ей больше не интересно. Там майор полиции сидит у себя в кабинете и усмехается с горячей чашкой эспрессо, вскользь упоминая о забавном агенте ФБР, чью фамилию он не может найти в базе… Упоминает с доброй улыбкой, потому что сложное дело решилось за пару дней, а все плюшки и премии получает он, майор! В общем, там где его больше нет — он неизбежно есть. Таков закон природы: без кислорода и Дина Винчестера мир бы, в очередной раз, схлопнулся. Капризный и требовательный, как младенец.
Возвращается некоторое ощущение, которое покалывало до начала пожара… холодок в спине. Снег же выпал. Продуло поясницу, вполне возможно, куртку же потеряла в коридорах.
Нет, не ощущение, а скорее предчувствие.
Эмоции по отношению к себе растеряны, потому что ничего не значат и потому что Трин привыкла ничего для себя не значить. Так учили. Не помнит уже — кто. Остается предчувствие холодка, который продолжает ударять в поясницу и напоминать. Потому что —
она оборачивается к Импале — Дин потерян.
Эмоции по отношению к нему никуда не делись. Живые, человеческие эмоции на фоне потерянного, наркоманского вида выглядят неправдоподобно,
но поверьте. Мысль о нем — единственный рабочий дефибриллятор. Мысль о нем —
поднимает с колен. Она захлебывается в эгоизме, но помнит — Дин здесь ни при чем. Она хочет помочь Сэму, только потому что хочет помочь Дину.
Только потому что это освободит ее. Бегает от эгоизма по кругу: то он за ней, то она за ним. То она за ним, то он,
он, ОН бежит от нее.
Что поделать? Каждое бескорыстное решение вытекает в потенциальную выгоду для себя… для приподнятого настроения. Трин увидела возможность исцелиться, как только впервые надавила на курок.
Дин увидел в ней того, кого можно спасти, чтобы пару ночей поспать спокойно после успешной работы.
Это была некогда взаимная выгода,
понимаете? В них был смысл. Логика последовательна. Разговоры полезные, рабочие. Отношения нейтральные, строгие. Но потом идет дождь, выпадает снег и… все меняется. Трин приносит головную боль. Дину казалось, что пачка парацетамола, запитая виски, решит проблему. Потом от лица Трин начало крутить желудок, как после забытого на день бургера в холодильнике. Ночь в баре помогала. А потом — свист, злость, таблетки не действуют. Вызывает привыкание, видимо. Она. И только Дин виноват в том, что его продолжит мутить, даже когда он выкинет проблему из Импалы.
Так привык, что и забыл, что рядом с ними ей делать нечего. По теперь уже веской, вязкой и липкой причине. Ему необходимо замерзать на водительском, чтобы отвлекаться на физический дискомфорт.
Спокойный сбор веток его чуть не вывел из себя второй раз. А тихий разговор за окнами, как будто бы два соседа вышли погоду обсудить…
бр.
Как же, сука, холодно.
Он влепил Тринити в стенку, но что толку, если все, что он хочет сказать, адресовано ему?
Предполагаемые последствия их союза не имеют ничего общего с реальностью.
Он ненавидит Сэма также, как ненавидел его в первый день возвращения. Даже если пьет с ним пиво и ремонтирует машину.
Он больше не может терпеть Тринити, хотя причина ее нахождения с ними всегда была
спасением. Спас так, что теперь придется спасать еще раз.
Себя…
Ну и как тут без себя, короля. Его тошнит от ненависти к себе за ошибочный просчет. Целился, вроде. Стрелял, по ощущениям, в мишень. Эгоистичное желание вернуть брата и сохранить свой рассудок рикошетит во всех в близь стоящих. А особенно в человека, который тут ни при чем.
Он нечаянно сделал его
при чем. Но нет. Он аж захотел сделать ее при чем. Он, сука, жил короткими моментами, мимолетными взглядами,
расскажи про родителей, хочешь картошку фри?, вот бы ты была чуть старше, а я бы родился другим человеком, Трин, ты бы… и забывал глобальную цель.
Часы казались часами, а не таймером… Не слышал тиканье бомбы, пока слушал ее идиотские предъявы, потому что слушал их со скрытым наслаждением. Как телевизор на фоне, который заглушает одиночество. Он не просто так подвез ее до дома, еще в Стэнфорде, и попросил уехать. Он не сказал «поехали с нами, мы поможем» потому что понимал, что не помогут. Он был в адеквате, он был расчетливым охотником, потому что не знал ее. Разве не понятно, что не нужно узнавать? Разве не наелся говна за последние годы?
Мы усложнили тригонометрией обычные два плюс два. Может, все-таки не четыре? Может, в этот раз другой исход? Ну, пожалуйста, в этот раз повезет?
В этот раз все еще четыре. Человек уничтожен в щепки, даже если сам этого не осознает. От Тринити ничего не осталось.
А он бы хотел оставить что-то…
себе. Эгоистично. Эгоистично оставляет не самые отвратительные воспоминания, которые
все равно режут голову пополам. Ага… оставляет. Еще одну причину выпить.
Может, поэтому Дина разрывает, даже когда он сидит на месте?
Там, где он сейчас, обстановка растворяется. Руль становится мягким и стекает по онемевшим пальцам. Все, в чем он уверен — рассыпается. Когда сцена заканчивается, декорации уносят, а он по центру никак не может выйти из роли. Ему хотелось не быть нигде, но Дин знает, что даже смерть отправляет тебя куда-то. Не даст выспаться. Заслуженный покой в его пророчествах не обещали. Пора бы смириться.
Где Дин?
По ощущениям — его сейчас нет нигде.
Перед ним заснеженное лобовое, а дворники он уже час наплевательски не включает. Даже машину не заводил. Знал, слышал, дорисовывал по хрусту снега, веток и приглушенных разговоров среди леса, что
именно происходит, и продолжал мерзнуть на водительском.
Потому что ничего ободрительного не происходило. Знает, что сжигают чучело без конкурсов, потому что они — всегда проигравшие.
Холода, правда, не чувствует.
Час вариться в собственной тишине равно самоубийству, но что поделать,
да-да, очередное, скрытное,
не признается,
переживет, лишь бы не топтаться у бревен, на которых лежит Брюс, и не смотреть вместе
с теми двумя на импровизированный крематорий. Типа это обычная охота и обычные отходы.
Вот уж точно кто не чувствовал холода. Что мороз по коже, что плоть горит, Брюсу все равно. Дин, как видите, пытался выразить хоть каплю почтения для мертвого охотника: игнорирует минус, который обострился до колючего минуса из-за неподвижности.
Разница лишь в том, что Брюс горит снаружи. А Дин,
сами понимаете.
Скоро начнет отхаркивать пепел.
Хоть бы сто раз он поспорил с Брюсом и пожелал ему смерти, но если тот исполнил приказ и дотянул жизнь Тринити до конца, до конца
своей, то он не мог похоронить его так быстро. Запах гари уже доносится, да, но в голове Дина охотник еще жив. И будет жив упрямо, вопреки, потому что Дин будет благодарен, за то что тот не ослушался.
Спасал ее в коридорах, как мог, и чем она отплатила?
Дин сжимает челюсть, опуская взгляд к рулю.
Ну ничего.
Ничего не происходит, кроме бесконечного, тянущегося осознания, которое никак не дойдет до финальной точки. Аж физически тянет поясницу, потому что пора заводить Импалу и переставать выдыхать пар.
Пора возвращаться в реальность, а не делать вид, что прошлое — шахматная пария, и можно просто переиграть. Пора, но Дин придумывает пути отхода, которые уже не в состоянии использовать.
Он даже не облокачивается на руль и не прикрывает лицо рукой. Нет признака эмоции. Не закрывает глаза, потому что темноты ему достаточно. Смотрит вперед, в заснеженное лобовое, чтобы вспомнить, как там дышится на свету.
Любой, кто знает Дина, уже бы закидал его бесполезными «ты в порядке?»
Но любой, кто знает Дина
хорошо, бы молчал точно так же.
От греха подальше.
Они недалеко, а слух все равно регистрирует два неумолкающих голоса. Не слышит суть, и даже не пытается вслушаться.
Тринити пытается вслушаться в звучание елок и отыскать там следы, принадлежащие Дину, но слышит только суть: потрескивание огня. Если закрыть глаза, можно представить, что они выехали пожарить шашлыки на природе, а не выпилить половину леса ради сжигания трупа.
Так Винчестеры празднуют Рождество?
Возвращает голову вперед и в сторону, чтобы взгляд вновь приземлился на профиль Сэма. Челюсть, высеченная из мрамора, переливается на солнце.
— Это было ловушкой? — продолжает повседневный разговор со сложенными руками на груди для дополнительного источника обогрева. — Демоны вас ждали?
Спрашивает у Сэма, потому что по отсутствию Дина понимает… он не станет обсуждать убежище. Он не станет обсуждать с ней ничего, связанное с охотой, даже если ее информация сковырнет крышку ящика, в котором он прячет вопросы без ответов. Даже если подарит половину ответа, когда расскажет про три ингредиента. Не уверена, почему у Дина такая болезненная реакция, но обещает себе выяснить позже.
Узнать бы что-нибудь у Сэма таким образом, чтобы он не понял, что Тринити пытается что-то узнать…
Лишь бы у Сэма не было похожей цели.
Как двум преступникам сотрудничать, если у обоих навык лжи выкручен на максимум?
— Вряд ли нас, — на выдохе отвечает Сэм, окидывая небрежным взглядом местность. — Демоны охраняли своих зверушек.
Проклятое убежище осталось в овраге, которое за елками было не рассмотреть. Только вспоминать. У Сэма воспоминания проигрываются как черно-белый фильм, в котором он главную роль не играл. Посмотрел, насладился, и покинул кинозал… Может прокручивать кадры сколько угодно, но каких-то эмоциональных комментариев от него не дождешься. Мотивы главного героя были неясны, он уточнил, кивнул, и забыл.
Больной мозг Тринити относится к хозяйке бережно, когда вымывает из головы красный фильтр. Как только мысль доползает до цели — цель миражом исчезает. Пробел или сразу следующее событие. Брюс, конечно, уже обугленный, но как он там оказался — Трин не пытается себе объяснить. И отсутствие Дина тоже.
А то придется сойти с ума.
— Но вас же… — морщится, когда в глазах снова отражается огонь, но реакцию вызывают мысли, а не вид перед глазами:
пожарище вокруг заснеженного леса, — поймали и связали.
Каждый раз, когда Трин вежливо поворачивается, чтобы договорить фразу в лицо Сэма — Сэм продолжает смотреть вперед и наслаждаться видом. Пожимает плечами, по-прежнему держа руки в карманах куртки. Согревает. Перчатки, предложенные Брюсом, все еще носит, не брезгует.
— Нас всегда связывают, — объясняет для особо одаренных типичные будни охотников. — Ценный товар, — поворачивает голову к Трин с улыбкой наоборот. — Или их фетиши.
Не уточняли у монстров, зачем их связывают вне актуальных задач.
Времени никогда не находилось между попытками ответить демонам что-то внятное и отхаркиванием кровищи.
Трин игнорирует легкий тон, которым Сэм случайно начинает ее душить. Понимает. Он тоже не мечтает обсуждать с девчонкой взрослые дела, а только лишь профессионально терпит сложившиеся обстоятельства. Брат сидит в машине и не хочет участвовать в грязной работе. Бывает. Трин теперь отбитая на голову, и эмоции включаются внезапно и непредсказуемо. По всем правилам — она должна сидеть с Дином в машине и тяжело молчать, но она свое состояние игнорирует, поэтому… Сэм подыгрывает.
— Но Брюс соврал, — приходится Тринити слегка наклониться, чтобы притянуть незаинтересованный взгляд Сэма к себе и донести свою точку зрения. Чтобы неосознанно отбелить произошедшее.
Брюс виноват во всем, Брюс убил, Брюс соврал, ловушка Брюса… — Что убежище пустое, что альфа остался в клетке…
Добавляет аргументы! Очевидные, неоспоримые.
— Не уверен, что Брюс соврал обо всем, — но Сэм спокойно возражает девчонке все с тем же непринужденным тоном, несмотря на ее,
громкий и настойчивый. Оправдание ей не дарит. Только подливает
масла в огонь с оправданиями для мертвого Брюса, которому они не нужны. Они никому не нужны, а потому его тон — не тонкая манипуляторская нитка. Не в этот раз.
Сэм либо ведет тебя невинными фразами в пропасть, либо он занят и ему похуй.
Либо убивает двух зайцев одним выстрелом.
В этот раз он говорит правду. Ну, свое охотничье мнение. Содрать с Тринити скальп, чтобы убедиться в ее пошатанном психическом состоянии цели нет.
Ему и так понятно. Может со скуки нажать нужные кнопки и запустить слезную истерику, но ему не скучно.
Его анализ убежища занимательнее, чем подработка детским психологом.
Тринити продолжает всматриваться в глаза, а пока он думает — блуждает взглядом, как кончиками пальцев, по все той же линии челюсти. Замечает красную полосу, царапину, которая тянется от середины уха вниз. Которая ему идет, потому что он не обращает на изъян внимания. Носит гордо и равнодушно. Идеальная неидеальность отвлекает.
— Я спустился вниз и нашел клетки, — говорит он то, с чего должен быть начать разговор, чтобы не давать Тринити расслабиться. Но он дал.
А теперь она придерживает следующий вздох, пока еще что-нибудь не услышит. — Кроули наверняка пытал там не одного альфу вампиров.
Наверняка.
Наверняка он не знает ничего, но чувствует недоступную ему истину терминаторскими рецепторами. Сколько прошло времени? Винчестеры успели обойти убежище? Логично, они же надеялись найти альфу. Точнее —
он, потому что, Дин наверняка не осматривал этажи, а прямиком направился в машину.
Информация ничего не значит для Тринити, если она не спускалась к клеткам и не выпускала оттуда альфу оборотней для сотрудничества. Ага. Держит рот на замке.
Интересно, с какой реакцией бы Винчестеры встретили Тринити, если бы узнали, что человека она пристрелила, а монстра отпустила? Если углубиться в эту мысль, то можно залечь камнем на дно сознания:
Брюса надо было пристрелить именно для того, чтобы тот заткнулся.
«Что скажут твои Винчестеры, когда узнают?» шипит язвительный голос…
Ничего не скажут, потому что не узнают.
Воспоминания возвращаются отдельными и несвязными картинками. Перед глазами мужчина в порванной футболке убегает от горизонтального дождя из пуль, который выливал на него Брюс…
— Но там же никого… — чуть не произносит утвердительно предложение, но обрывает себя и добавляет вопросительную интонацию, — нет?
— Сейчас нет, но они там были.
Говорит уверенно, и Тринити перестает отчетливо видеть лицо Сэма перед собой. Белый снег вновь ослепляет одной большой горой осознания. Если сыворотка правды (или очередная Богиня правды) заставит Тринити признаться в освобождении заложника — это не станет глобальной проблемой. Да, освободила, двойные дурацкие стандарты. Крыша не дырявая, а
ее уже в принципе нет. Можно только посочувствовать, но…
Что делать с враньем? Утаиванием? Почему Тринити так сильно хочется скрыть существование альфы от Сэма? Именно от Сэма, конечно.
Потому что сердце альфы ведет к клетке, которую Сэм не хочет открывать.
Смешно представить, как бы выглядела драка за сердце. Хотя о нужных ингредиентах известно только Тринити: почему бы Сэм мешал психопатке пополнять коллекцию сувениров? Были бы вопросы, да, но подозрения? Какие еще подозрения? И все же. Его шестое чувство напрягает. Его способность не увидеть, но унюхать правду побуждают как можно скорее принять душ, чтобы избавиться от подозрений…
— У тебя в глазах сканеры на альфу? — усмехается, сглатывая нервный, пульсирующий комок в горле.
Подпускать его к альфе нежелательно. Она поступила рационально.
— Предчувствие.
Настроение Сэма не меняется. Легкая, ни к чему не обязывающая, правда. Его личное предчувствие, которое не должно укалывать Тринити. Только если она не запуталась в нитках собственной лжи, которыми прошита вся ее новая личность. Только если долгоиграющая и прочная нитка манипулятора не слилась с местностью. Узел крепко затянут на шее. Трин вновь волнует не мертвый человек, а проигранная партия в кошки-мышки.
Слышит шуршание куртки сквозь потрескивание огня.
Мгновенно стреляет взглядом в Сэма.
— Поэтому я взял
это.
Поднимает на уровень глаз любопытной девчонки пробирку с красной жидкостью. Точь в точь как та, которую она прячет в рюкзаке (да где только не прячет) на заднем сидении Импалы.
— Что это? — не громко, а шепотом и безнадежно.
И неизбежно — Тринити получает микро-инфаркт. А хуже…
Она хлопает себя по заднему карману джинс. Рефлективно, не подумав, потому что при инфаркте думается только о том, как бы остановить удушье и возобновить работу сердца, а найденная пробирка бы возобновила. Через секунду она вспоминает, что в заднем кармане пробирки никогда и не было. Что она по-прежнему лежит на дне рюкзака, а не красуется между пальцев Сэма.
Но одной проебанной секунды достаточно, чтобы Сэм опустил взгляд к ее дернувшейся руке.
Даже если заметил, то что? О первой, оригинальной пробирке с кровью он ничего не знает, поэтому нет причины для беспокойства.
Не должно быть,
ясно?
Не должно быть, но Тринити оставляет дурацкую руку в заднем кармане, как будто именно так и задумывала изначально. Встать в крутую позу, с рукой в кармане (она никогда в жизни так не стояла).
Сэм замечает и молчит. Наблюдает за коктейлем из мимических движений на лице. На смену настоящему испугу приходят неестественные вскинутые брови в удивлении. В дежурном. Типа,
о, пробирка с кровью, ничего себе у вас методы…
— Ну, видимо, твоя паническая атака? — с юмором отвечает на заданный вопрос, но сохраняет нейтральный и серьезный тон для усиления эффекта. Усмехается, типа,
ну и дура, Трин, расслабься, здесь мы не будем друг друга убивать… — Это кровь, которую я нашел в одном из коридоров. Хочу узнать, чья она.
Ничего особенного, но Трин продолжает всматриваться в пробирку. Бордовой жидкости не много, но ее яркий оттенок привлекает внимание на фоне
слепящего белого. Смешно. Сэм сдает позиции. Параноидальное расстройство взяло верх? Теперь он будет присматриваться к вороне на столбе и думать, не она ли под крылом прячет ключ от
его клетки?
Либо интерес к крови вообще никак не связан с подозрениями. Это же Сэм, он любит охотиться.
— Собак, наверно? — тут же предлагает свою теорию, одновременно преуменьшая значимость пробирки. Уголок рта дергается, чтобы разговор продолжал невинно покачиваться на волне легкого и дружелюбного сотрудничества.
А не хлестать холодной водой по лицу. Не отнимать воздух. Азартная улыбка Сэма отнимает воздух.
— Тел собак в коридоре не было.
Тринити сама виновата, что оказывается за бортом. Открытое море не пощадит даже кровного родственника. От сокрушающей стихии Тринити всегда убегала, но потеряв пару цифр из айкью за месяц, проведенный с Винчестерами, она решает с ней бороться.
И нахуя? Она проиграла. Она была умнее до знакомства с отчаянными решателями проблем, которыми она поочередно вдохновлялась. Но хотя бы бездействовала! Она оценивала свои силы адекватно — сил не было. Теперь сил еще меньше, но строит из себя пуленепробиваемую. Разрывается на части, когда пытается уследить за двумя ведущими спинами:
за чьей походкой повторять?
Впитывает от каждого худшие гены. Безразличие, неплевательское отношение к себе и рвение кому-нибудь помочь, чтобы отчиститься от бессмысленности бытия.
Находит себя за границей разумного. На горизонте событий ее уже не спасти.
Она выбрала, на кого становиться похожей.
Только присутствие черной дыры означает все тоже самое, что и без нее. Одиночество.
Сэм убирает пробирку обратно в карман, бросает напоследок оценивающий взгляд на сгоревшие
бревна, ветки, жизни и уходит. Вместо потухшего огня хрустит снег под его похуистическими, отдаляющимися шагами. Так просто заканчивается разговор, который Трин не заканчивает в своей голове. Продолжает смотреть на пустое место, которое секундами ранее занимал гигант.
Теперь можно не скрывать напряженный лоб и застывшие глаза.
Кровь-то нашел свежую, значит вытекла на пол недавно. На остатки недельной давности не спишешь. И почему Тринити уверена, в каком именно коридоре Сэм заметил капли и счел их интересными для изучения?
Белый свет перед глазами заливается красным:
Мужчина в рванной футболке убегает, Тринити закрывает его своим телом, но пули все равно задевают плоть оборотня.
Сэм узнает, и что он захочет сделать? Поговорить с Дином? Выследить альфу? Подойти к Тринити и узнать, как же так вышло, что она пропустила бегающего альфу оборотней? В коридоре, в котором валяется
нож?
Окей, Сэм, я была там, но откуда мне знать, что это был альфа? Там было полно демонов.
А ты не спускалась к клеткам?
Нет, нужно было найти вас.
Знаки у дверей, ведущих к клеткам, порезаны чем-то острым.
И с чего ты взял, что это нож Брюса?
Ну… потому что на решетках, покрытыми серебром, остались твои отпечатки.
Стоп: это уже сумасшествие. Приписывать Сэму всевозможные способности плохо влияют на психику. Параноидальное расстройство, в котором она хотела обвинить Сэма, быстро настигает ее саму.
Они должны были приехать, убить альфу и забыть об этом.
А если не получилось, то забыть об этом.
Почему Сэм настолько равнодушно относится к трупу, которого полил бензином и поджег, и так увлеченно рассказывает про гребанные биологические исследования? Лишь бы найти какого-нибудь альфу и прихлопнуть? Прям как Тринити?
Прям как Тринити.
С опаской поворачивает голову к черному, сгоревшему пятну.
Гарантирует ли сжигание то, что Тринити не будут преследовать призраки?
Зачем мучать того, кто замучает сам себя.
Находиться с кучей мусора в одиночестве становится неуютно, и она убегает от этого чувства, вновь не пытаясь себе объяснить. Быстрым шагом, срывающимся на бег, направляется в сторону машин. Хлопают двери, багажники, но что именно происходит — Трин не видит.
Обходит минивэн.
Сэм продолжает раздражать безразличием. Из открытого минивэна достает оружие, ножи, магазины, жидкости… и носит в багажник Импалы.
Так просто.
Спрашивать разрешения не у кого. Если не унесут они, то найдут другие. Зачем добру пропадать? Логично, но как же тяжело сглатывается слюна. Как же тяжело нащупывать логическую цепочку, когда начинают трястись руки. Тринити должна помочь Сэму и с очередной рутинной работой, чтобы отвлечься, но стоит, как вкопанная. Маска шока спадает. Сознание догоняет, хоть она и отмахивается:
вещи никому не принадлежат.
Если у Тринити привкус желчи на языке, то что с Дином, который по-прежнему сидит в Импале? Он, наверное, захлебнулся?
Импала стоит чуть дальше по диагонали.
Трин поднимает взгляд чуть дальше. По диагонали.
Стоит Тринити начать что-то понимать, как она сразу бросается искать Дина.
Так просто. Не логично, а эмоционально. Намек на человеческие чувства возвращают ее к единственному человеку, к которому она их испытывает. Если плохо становится ей, то насколько плохо ему? Если мутит в животе, не съел ли Дин испортившийся стейк? Если болит голова, как давно он не спал? Если Трин не может прикоснуться к вещам мертвых людей, то Дин находится еще дальше от места, горизонта события,
и наблюдает.
Включил дворники один раз, чтобы стряхнуть снег с лобового. Открывает обзор.
Поэтому когда Трин вспоминает и смотрит — он смотрит тоже.
Наблюдает.
Пересечение горизонта событий означает, что новые события больше не касаются внешнего наблюдателя. До нее не достать. Не разглядеть в темноте даже. Свет пожирается ею самой.
Дин теперь простой наблюдатель, который не может повлиять на исход.
Смотрит, как догорает.
Он.
Он должен был стать лучом света, но она намеренно его избегала, чтобы не быть пойманной прожектором лампы.
Наши способы выживания не совпали настолько, что превратились в способы убийства.
И если им снова доведется встретиться, то… с другой стороны луны. В зазеркалье. Перепрограммироваными личностями. Возможно, в ноль раскрошенными. Возможно, полностью измененными.
Возможно, они уже начинают сначала.
В машине, несущейся по трассе в Южную Дакоту, несомненно ощущается дополнительный груз.
Новые ножи, чувство вины, револьверы, проблемы, фляги, причины для молчания…
Сэм единственный, чей голос она не перестает слышать: ни во снах, ни в реальности. В машине его приторный оттенок бесцеремонно врал в трубку: «Да, Бобби, мы будем через пару часов. Да, все нормально».
Никто не спешил возражать Сэму.
Ага, когда удобно, тогда пусть врет, ебанные двойные стандарты…
Играет радио, которое никак не могло поймать сигнал. Сквозь шум иногда прорезается рокерская музыка, в такт которой Дин начинал кивать. И когда елки-небоскребы вновь заглушали станцию — Дин не переставал покачивать головой, словно отыгрывать нормальный внешний вид было важно.
Упустим тот факт, что покачивать головой в бесконечную полосу шума, как минимум, странно…
Нормальным все равно не выглядит.
Сэм молчит, но к настройкам радио не притрагивается.
Лучше всего он считывает людские сигналы: если он начнет рукой копаться в личном пространстве Дина, то получит многообещающий взгляд. Или водитель даже остановит машину, чтобы с криком «пошли нахер отсюда» выгнать из машины и его, и Тринити…
Казалось бы. Причем тут Тринити, которая сидит позади водительского сидения?
Только она и причем.
Сэм считывает и ее, не оглядываясь: молчит, съехавшая устало вниз по сидению, потому что оценивает ситуацию правильно. Либо просто повторяет за самым умным, тоже надежный вариант. До сожженного котелка все-таки дошло: Дин зол настолько, что будет отходить несколько дней, но…
Понять бы, почему он так сильно оплакивает Брюса?
Она же отомстила. Она же спасла. Она убила Кайли из мести, но ведь спасла их? Она убила отца (из мести), но ведь спасла
его? Она убила Брюса, но ведь из-за него, ради него, для него?
Он жалел ее каждый раз.
А сейчас жалеет кого угодно, но не ее.
Трин не понимает, ведь чтобы понять, надо взглянуть на свои кровавые руки без отрицания произошедшего. Не стирать выборочно память. Надо плакать. Надо, наверное, в церковь. Надо задыхаться от ненависти к себе. Разрушающий негатив, но хотя бы естественный? Что угодно лучше, чем ничего.
Она обнимает себя руками, грея замерзшие ладони подмышками.
В Южную Дакоту они ездят только по одной неизменной причине. Только к одной автомастерской, которая встретит
поломанные механизмы с теплом. С небольшим осуждением, но все-таки больше с теплом.
Чем отличается этот раз?
Ну, как минимум, мусор не возвышается над горизонтом. Завалы наполовину очищены. Подъезжая к воротам, сразу же невольно задумываешься:
праздник что-ли?
Ну, если Рождество у Винчестеров считается за праздник… Или вообще — любой праздник. То, да, Бобби был несомненно рад услышать, что Винчестеры заезжают на званный ужин. Ему даже подтвердили по телефону, что настроение в порядке. Конечно, звонок от Сэма, а не от Дина, настораживает,
но черт с ними, помирились на пять минут, бывает! Про гостей ни слова, значит девчонку отправили домой!
Про девчонку ни слова, потому что она само собой разумеющееся…
Когда машина с поднятой пылью останавливается у порога, первый выходит Дин.
Вылетает. Гремит и хлопает дверью. Словно несколько часов не дышал воздухом, и наконец-то вдыхает: пыль, грязь и машинное масло.
Бобби встречает их с повидавшей виды красной шапкой на голове…
— Хо, хо, х, гхм, хм… — заготовленный возглас Санты превращается в приглушенный кашель, когда из машины по одному вылупляются все трое…
Побитые, красные лица, ладно… но сбегающие глаза? Дин, с синяком на щеке, проходит мимо Бобби быстрее, чем тот успевает спуститься с крыльца. Игнорирует приветствие и даже зрительный контакт, мечтая скрыться в комнате помрачнее. Сэм, с таким же побитым лицом и выразительной царапиной вдоль уха, выпрямляется и вдыхает любимый воздух полной грудью. Гордо осматривает домашнюю обстановку. Разрешает губам вытянуться в слабой улыбке на несколько секунд, а затем — включает сочувствующего Сэма. Поджимает губы, выдыхает грустно, идет к Бобби, разрывающемуся от вопросов, не спеша. Дарит Бобби в нелепой шапке тот самый многозначительный взгляд, который дает понять:
К сожалению, все плохо.
Но на случай, если Бобби не поймет, добавляет:
— Их вещи в багажнике. Если хочешь что-нибудь забрать.
Без акта добродушия и хлопка по плечу никак.
Ну, если хочешь, забирай, плачь, или как вы там, смертные, тратите драгоценное время…
Никакой реакции, кроме поднятой в отвращении верхней губы, Сэм не получает. Да и все равно. Он уходит внутрь вслед за Дином.
А третий вылупившийся цыпленок…
Не должен был вылупляться вообще. Гены у него отвратительные. Надо было разбивать яйцо еще неделю назад. Либо отнести к фермерам, которые любят животных, а не убивают их. А теперь — чему цыпленок научится? Выращивать, убивать и жрать без угрызения совести? Уже научилась, естественно.
Бобби смотрит на последнюю с приоткрытым ртом. Белый свитер уже почти черный. Красные пятна ни о чем хорошем не намекают. На открытых участках кожи — такая же засохшая кровь, которую придется тщательно отмывать с мылом. И, если честно, охота плеснуть святой водой ей в лицо. Не потому что от нее веет зловещим существом, а потому что она здесь.
Уже без толку спрашивать,
почему ты все еще не уехала?
Если не уехала, то ей уже не помочь.
Гравитация черной дыры забрала ее (Трин).
Внешний наблюдатель больше не видит происходящего внутри (Дин).
Черная материя встречает ее, как родного, на атомы разрывая душу и тело.
(Сэм)
