Матери любовь

Кажется, с самого начала некая высшая сила решила, что именно над ним можно вволю поиздеваться. С биологической матерью после своего рождения он виделся лишь однажды — тогда, когда она только-только его родила, чтобы сразу же отказаться от новорожденного. Эта женщина была алкоголичкой, а потому беременность свою обнаружила лишь тогда, когда уже было поздно что-либо делать — да и вряд ли у неё нашлись бы деньги на аборт, — и избавиться от плода не получилось. Впрочем, к её же облегчению, малыш, который был ей совершенно не нужным, появился на свет недоношенным, так что вскоре она покинула родильный дом и навсегда исчезла из жизни своего чада, о котором, скорее всего, больше и не вспоминала. А его, тем не менее, врачи зачем-то выходили и отправили в дом малютки, где он и провёл свои первые годы жизни. — Ну, что ж, давайте придумывать ему имя, — пожала плечами молодая медсестричка, когда он попал в их ведомство под номером 12 за текущий год. Она достала пожелтевший лист бумаги, на котором её предшественницы начертили таблицу с вписанными в клетки в случайном порядке буквами алфавита, порядком истрепавшийся по краям за годы использования и потому бережно упакованный в целлофановый пакет из-под хлеба, заклеенный сзади скотчем, и наугад ткнула пальцем. – М. Какие есть имена на букву «М»? — Мортимер, — отозвалась протирающая пыль с подоконника уборщица. Она работала здесь уже не один десяток лет, а потому имела право голоса в таком вопросе. — Редкое имя. Тяжко ему с таким придётся, — прокомментировала медсестричка, вписывая в соответствующую графу: «Мортимер». — Какой сейчас месяц? — спросила другая медсестра, тоже заполняющая какие-то бумаги для отчётности. — Мэрц, — ответила ей третья, старая немка. Она вполне сносно говорила по-английски, но, забывшись, могла заговорить и на своём родном языке, как и сейчас: чуть устало, немного протянув гласную: «Мэ-эрц». «Мэрц» — тем временем оказалось написано в графе «фамилия», после чего девушка ойкнула. Впрочем, наскоро посовещавшись, все четверо решили, что исправлять ничего не нужно, и Мортимер Мэрц, теперь уже поименованный, начал свой нелёгкий жизненный путь в новом жилище. Первые годы своей жизни малыш Морти не запомнил от слова «совсем». Впрочем, и запоминать-то там было нечего: он оказался очень болезненным ребёнком, а потому немного отставал в своём развитии от сверстников. К тому же, в ранние детские годы выяснилось и то, что у Мэрца было слабое сердце, которое могло дать сбой из-за любого сколь-нибудь сильного стресса. Благодарить за это, разумеется, стоило мать и её тягу к спиртному, которая оказалась превыше всего. Мортимер рос слабым, тощим мальчишкой, которого сверстники, такие же детдомовцы, не брезговали обидеть. Право слово, лучше него жертву для издевок и насмешек было сложно придумать: он не мог дать сдачи, ревел, как девчонка, и боялся жаловаться на хулиганов нянечкам и воспитательницам — со временем это, правда, переросло в гордость, но лучше от этого ему не стало. Правда, было одно обстоятельство, которое мешало ребятам разгуляться в полную силу: Ричард Вуд. Этот мальчишка был полной противоположностью Морти: розовощёкий, пышущий здоровьем и крепкий телом, похожий на рождественского ангелочка из-за ореола золотистых волос и пронзительно-синих, как небо, откуда божественным созданиям полагается спускаться к людям, глаз, которые с возрастом не потеряли своего цвета. Его родители были полицейскими и погибли при исполнении своего долга, о чём Ричи не раз рассказывали взрослые, и потому тот считал своей миссией защищать слабых и угнетённых в лице Мэрца, за что первого любили ещё больше. Однажды, когда Ричард и Мортимер — тогда им было примерно по шесть-семь лет каждому — играли во дворе детского дома, спрятавшись от неусыпного внимания персонала в кустах у ограды, с ними произошло Событие. Этим Событием оказалась совершенно не знакомая мальцам тётенька, которая улыбнулась им, сказала что-то ласково и пообещала конфет. О незнакомцах, сулящих конфеты, ребятам ещё не рассказывали, а потому те и не подумали ничего дурного. — Кто вы такая? — спросил Мэрц, которого до этого раньше никто так не привечал, и оттого он застеснялся. Ответ поразил его: мама! Мамочка! Его мамочка — царица, и она пришла за ним, чтобы забрать своего Морти в своё прекрасное царство! Не раздумывая более, он пошёл за ней, и практически не отходил от Фригг ни на шаг, и всё ждал, ждал, ждал, когда откроются ворота в чудесное царство, где всё будет хорошо, и никто никогда больше не посмеет его обидеть. Но… на следующее утро Мортимер проснулся в своей детдомовской постели, как и тысячи утр до этого. Неужели мамочка приснилась ему? Нет! У себя в кармане мальчик нашёл подтверждение тому, что это был не сон: завёрнутую в шелестящий фантик шоколадную конфету, которую тут же съел, пока никто не увидел и не отобрал. Тщательно облизав обёртку, он спрятал её поближе к сердцу. Он ещё встретится с ней. Мамочка ещё придёт за ним. * * * Вскоре после События в их детдом пришла пара, которой нужен был ребёнок, и Морти лишился своего единственного защитника. Разумеется, они выбрали Ричарда, в меру смышлёного, в меру шаловливого, с более благополучной генетикой, нежели у большинства его сверстников в этом месте. Все нянечки и воспитательницы вышли проводить малыша Ричи — теперь уже Холидей, а не Вуда — в новую семью, и больше никто из детдомовцев с ним не встречался. А дальше была школа и долгие годы мучений, которые принесла учёба. Знания давались Мортимеру с трудом: он постоянно забывал что-то, не мог сосредоточиться на занятиях, и потому редко получал что-то выше тройки. Тем не менее, это не мешало ему гордо задирать нос, когда окружающим хотелось потешиться за его счёт. — Чего такой важный? Что, сын царицы, что ли? — дразнили они его. — А хоть бы и так! — отвечал Мэрц. За такое его били, крича, что мать у него — чокнутая, и он сам такой же чокнутый, и будет всю жизнь жить в психушке. Морти стойко сносил это — не выдавишь и звука, только слёзы ручьём текут из глаз, – и, в конце концов, прозвище «царицын сын» прилипло к нему намертво. Он был бы рад — вернее сказать, страсть как хотел — стать доктором, чтобы найти и забрать свою мамочку, которую с каждым годом, с каждым днём любил и боготворил всё больше, но биология никак не давалась Мортимеру, и потому он продолжал делать то единственное, что умел: говорить. Кажется, это был единственный его талант, которым сполна одарила его жизнь: он мог очень убедительно разговаривать, лгал так, что, в конце концов, даже сам верил в свою ложь, и оттого всё читал, читал любые книги, чтобы развить и отточить своё красноречие ещё больше: оно единственное могло пробить ему приличную дорогу в жизни, хотя мальчик ещё и не представлял, как. Итак, за годы своего мучительного обучения Морти был известен всего тремя параметрами: идеальным каллиграфическим почерком, непроходимой тупостью во всех без исключения областях преподаваемой в школе науки и невероятным талантом убеждать, с чем, кое-как сдав выпускные экзамены, был отправлен в один из колледжей, после чего детдом счёл, что достаточно поучаствовал в обустройстве жизни этого своего воспитанника, и навсегда расстался с ним, изгнав из полуобветшавших стен с маленьким чемоданчиком с пожитками в руках. Так для Мэрца настала новая достаточно чёрная полоса его жизни.