Матери любовь

Словно сквозь вату, Тони услышал своё имя. Выдернутый этим из размышлений об устройстве киберлюдей, он испытал все прелести жёсткой посадки в действительность. — Повторите, что я только что сказала! — потребовала учительница. Ха. Если бы Штерн не мог таких фокусов! — После этого, в 435 году, римляне были вынуждены сдать ранее занятые позиции, — тут же без запинки отрапортовал он. — Каковы же были эти позиции? Ну это уже была прямая подлость. Подобные трюки, которыми мальчик порой наслаждался, были рассчитаны исключительно на оперативную память и не занимали ни бита на жёстком диске его мозга. И задавать такие вопросы сейчас, только опустошив его буфер обмена… Поэтому Тони молчал. Ему в основном приходилось молчать. Пять первых лет жизни понадобилось Штерну-младшему, чтобы понять, что люди лишены логики. Они не в состоянии увидеть очевидных взаимосвязей, даже если указать на них. Сначала по юношескому неведению Тони пытался что-то доказать, злился, когда не понимали — не хотели понять. Злился, когда видел, что для всех он — несмышлёный ребёнок. А потом перестал злиться. Но и говорить перестал. Говорить о важном. Говорить о том, о чём думал. Взрослые рассуждали о вещах, которые называли сложными, а ведь они яйца выеденного не стоили. Говорить можно было только с машинами. А они были не только терпеливыми слушателями, но и славными собеседниками. * * * Если бы ангел-хранитель Тони Штерна вёл бумажную отчётность, то неприятности, в которые влипал его подопечный, он вписывал бы в три колонки: «Я же хотел как лучше!», «Мне было интересно» и «Оу, я забыл…». Но он не вёл такой отчётности — не потому, что был каким-нибудь нерадивым ангелом, а потому, что просто не имел на это времени. Встрёпанный и запыхавшийся, он едва успевал перевести дух после экстренного торможения автобуса прямо перед невнимательным носом Тони, как ему уже пора было мчаться к рубильнику, чтобы любознательность не дала Штерну сдачи десятью тысячами вольт. А люди в целом квартале потом гадали, почему на два часа вырубился свет. Вообще в департаменте к этому ангелу относились свысока. Он не мог позволить себе белых туник в пол и щеголял в кедах и брезентовом комбинезоне, в задний карман которого были засунуты перчатки и набор насадок. Однако в данном конкретном случае ангел, сидя на карнизе, комкал в руках перчатки и ничем не мог помочь. Когда тебе восемь лет, некоторые вещи кажутся важными. С другой стороны, может быть, то, что кажется важным в восемь лет, как раз таким и является. Тони, свернувшись, лежал на кровати в темноте и думал. Думал так, что даже забыл плакать. Он рисовал себе красочную картину побега. Идея была прекрасна, и Тони знал, что достаточно умён и достаточно бесстрашен, чтобы её осуществить. Беда была в другом. Не в том, что он чётко понимал все трудности, с которыми столкнётся, и уж тем более не в том, что он их испугался. А в том, что он видел эту мечту со всех сторон. Слышал, как побег оборачивают против самого Тони, делая его подтверждением того, что он несмышлёный ребёнок. Делая его подтверждением того, что он трус. «Мы же говорили». Никто и никогда не узнает его настоящих причин. Он никогда не избавится от ярлыка кого-то, кто неспособен понять, что делает. Иногда думать казалось проклятьем. Почему он не может сделать что-то, не думая? Но потом Тони вспомнил, что думать — это его единственное убежище. Защищённый мир, в который никто не может войти. Мир безупречной алгебраической логики, где никто не пытается встроить в неё чувства. Чувства всё только путают, а от него их всё время требуют и всегда так разочарованы. А для него чувства — это как стрелять из лука с завязанными глазами. Похоже, то же, что для них логика. Тони уже понимал, что никуда не убежит. Понимал, что решил это сам. Они правильно разочарованы. Да. Побега не будет. Что странно. Штерны всегда весьма резво бегали. Во всяком случае, это обычно подчёркивала мама, имея в виду, очевидно, прыть, с которой скрылся из её поля зрения Штерн-старший. Хотя, возможно, тут была эта притчевоязыцная история о том, как дед Тони сначала убежал из фашистской Германии в Америку, чтобы не присоединяться к нацистам, а потом во время охоты на ведьм бежал в обратном направлении, причём, видимо, из чистой вредности характера, — в ГДР. И это — опуская остановки по пути. Его сын, Штерн-старший, унаследовал качество в полной мере: пометавшись по университетам Европы, он закончил учеником Альвареса в Беркли. Несмотря на несомненный научный вес, он тащил за собой намертво приросший к Штернам шлейф гениальности, непоседливости и неблагонадёжности. Подобное одеяние в равной мере притягивало женщин и отталкивало работодателей; на его блеск польстилась в своё время и юная ассистентка профессора Альвареса, восхищённая гением его лучшего ученика. И раньше, чем она осчастливила мир ещё одним гением и непоседой, она в последний раз увидела лицо Говарда Штерна, оглянувшегося с трапа самолёта в Копенгаген. * * * Это всегда происходило по утрам. Каждое утро, между девятью и часом. Чем бы Тони ни был занят, он постоянно чувствовал, что его что-то отвлекает. Так бывает, когда что-то раздражает, что-то, чего никак не можешь уловить, а потом оказывается, что замечал какую-то неправильность краешком глаза, но всё не давал себе труд на ней сосредоточиться. Однажды мальчик сосредоточился. Но лучше от этого не стало. Раздражающей мелочью оказался зов, словно он спал, а кто-то пытался его разбудить: «Тони. Тони! Беги!» И Тони прятался от голоса за стенами книг, вооружая их стрелами формул. Но чем неприступней становилась эта крепость, тем громче звучал зов. Юный Штерн слишком поздно понял, в какой ловушке оказался. Мир, прежде строгий и стройный, мучивший невозможностью показать эту строгость всем остальным, теперь стал объяснимо строгим. Соответствия, там, где их по общему мнению не могло быть, взаимосвязи, остававшиеся для окружающих невидимыми, выстраивались в почти поэтичной гармонии своей безупречной геометрии. И ничего из этого не принимали всерьёз. Вот что было хуже всего. Никакие доказательства не рассматривались — просто потому, что кого могут интересовать теоретические измышления подростка? Этого не может быть, потому что не бывает. Штерн поднял мост своей крепости. — Тони. Сынок. Тони? — Мистер Штерн. Энтони. Тони! Сестра Джонс, подойдите. — Тони! Укреплённый уголок за поднятым мостом и ощетинившимися бойницами отрезал ото всех людей. Там было хорошо. Но за призывом бежать Тони прекрасно слышал маму, которая продолжала его звать. Мама уронила всё на пол, а себя на стул. Потом бросилась обнимать его. Тони радовался и чувствовал холод смыкающихся челюстей ловушки. * * * С тех пор это стало его проклятием и его спасением. Придя в себя, мальчик обнаружил, что терзающие его ранее мысли — особенно те самые, о побеге — передуманы и пережиты, и на действительность лучше смотреть с другой стороны. Он видит этот мир таким, какой он есть. Он видит эту кристальность граней, эти связи и промежутки. И ничто, ничто не помешает ему встроить то, что он пожелает, в этот мир так, как будто оно всегда здесь и было. Расставить детали по своим местам. Весь мир — один огромный конструктор, гораздо больше того, что подарили ему на десятый День рождения. Это мироощущение длилось у него несколько месяцев, пока крепость вновь не призвала его. И опять. Опять. Тони, несмотря на то, что знал и понимал, никогда не мог точно предсказать того, когда произойдёт очередной его «срыв», и его перемкнёт, закроет в крепости на те несколько дней, пока он «переваривает» всё то, что произошло с ним с момента последнего туда визита. На то, что происходило в это время с телом, Штерну было совершенно наплевать: главное, что будет потом. Из-за этого он не раз влипал в различной степени неприятности и едва не пролетел при поступлении в колледж. Впрочем, как бы то ни было, он начал делать из деталей всемирного конструктора собственные сооружения, то, что называется «изобретениями», и некоторые из них продавать, чтобы прокормить себя, не сидя на шее матери. В конце концов, Тони всегда был разумным и самостоятельным человеком. * * * Если бы кто-нибудь мог претендовать на «Исправленный и дополненный путеводитель по неприятностям», Штерн бы его написал и продал, ибо никто, похоже, не изучил тонкое ремесло попадания из огня да в полымя так, как он. Но алчных издателей с авансами в руках в поле зрения не наблюдалось, поэтому он вычеркнул завоевание литературного олимпа из списка ближайших перспектив, последовав совету мудреца: «Можешь не писать — не пиши». Первейшей задачей сейчас он видел доработку проекта, лежащего перед ним на столе в эмбриональном состоянии. Нужно усовершенствовать его и закончить как можно скорее. Мысли эти, правда, ни на дюйм не продвинули гения к всемирной славе, поскольку сопровождались вовсе не соответствующей им кипучей деятельностью, а праздными взглядами за окошко. Спохватившись, что праздные взгляды за окошко не способствуют улучшению материального положения, изобретатель взял себя в руки и перешёл к внимательному изучению потолка. Его совесть могла быть чиста: на мирскую жизнь за оконным стеклом он не отвлекался. Да и впрямь, какой был смысл во всех этих механизмах, когда они, хоть и были приятными друзьями, совершенно не обеспечивали безбедного существования? Что далеко за примером ходить: только вчера изобретатель закончил небольшую вещь — простенькую, но пригодную — усилитель. Он его даже не назвал. Просто отправился вместе с ним в самую влиятельную в его глазах организацию — Бюро инноваций ЩИТа. Это стало своего рода доброй традицией: он всегда начинал поход от этих внушительных мраморных ступеней. Не менее доброй традицией для ЩИТа стало спускать назойливого гостя с этих самых ступеней. К счастью, промышленная империя предоставляла Тони в этом городе ещё восемь возможностей поупражняться в счёте ступеней. Некоторые корпорации хотели патент. Но с патентом Штерн никогда не торопился. Он уже знал, что если не удастся продать механизм, то можно продать свой ум: было немало людей, готовых выдать чужие труды за свои и получить за чужое изобретение патент на своё имя. Уж они-то всегда бывали щедры. Сегодняшний усилитель, как неприкаянный щенок, перебывал во всех корпорациях по очереди, везде был назван бастардом от науки и выпровожен за дверь. В результате Тони сторговал его какому-то полупьяному радиолюбителю, который тащился за ним от офиса Джонс энд Джонс четыре квартала, заставив даже немного запаниковать.