Матери любовь

Уже по возвращении, на пути домой Тони снова заговорил, причём так, как будто разговор и не прерывался. — Послушай, а где ты этому научился? Я имею в виду, этот профессор… такое впечатление, как будто ты его заворожил, как будто он и не мог отказаться. Я думаю, ты ему и палку бы продал за не меньшую сумму, — Тони усмехнулся. — Прямо дискредитирует мою работу! Прорвало Штерна столь неожиданно, что он был удостоен недоумённого взгляда от Морти. Впрочем, тот не был в курсе — может, среди людей так и принято? В любом случае, ответ последовал незамедлительно: — Это всегда так выходит, когда… ну, когда это мне нужно, — он улыбнулся. — Люди любят мне доверять. — Любят тебе доверять… — повторил Тони и на минуту задумался. — А кем ты собираешься быть? — Кем повезёт… или ты о факультете? — Вообще о факультете, но… тебе что, ничего не хочется? Самому? — Литературный. Самому? Не знаю, я ещё не решил. Штерн, казалось, что-то активно обдумывал. Он уже даже набрал воздуха в лёгкие, чтобы озвучить результат своей интеллектуальной деятельности, но вдруг резко передумал и сказал только: — Хорошо. * * * Первые учебные недели были для Морти невероятно странными. Можно даже сказать — ужасно непривычными. Ему было неудобно находиться в обществе незнакомых людей, а потому с самого первого дня он постоянно устраивался за дальней партой у стены и оттуда наблюдал за одногруппниками, неизменно ожидая от них подвоха и практически не раскрывая рта. Те, в свою очередь, сочли его нелюдимым и особо не приставали. И Мэрца, и их это вполне устраивало. Несмотря на все его усилия, учёба по-прежнему не давалась детдомовцу, а потому отсидев занятия, во время которых он занимался конспектированием речей преподавателей, Мортимер отправлялся в библиотеку — если того требовало домашнее задание — или домой, в комнатушку на двоих в общежитии. Несмотря на то, что она была довольно тесной, обоим её обитателям, несмотря на внешнюю несхожесть характеров, было в ней уютно настолько, что, казалось, они променяют на эти четыре стены все роскошнейшие особняки мира. Вот и сейчас щуплый паренёк, преодолев три лестничных пролёта, дотащился по длинному коридору до заветной двери, толкнув которую, оказался внутри своего жилища сначала одной рукой, потом ещё и ногой, а затем и целиком. — Привет, — буркнул Морти, пока засов, подталкиваемый его рукой, влезал в паз: как выяснилось ещё в первые дни их совместной жизни, изобретателю было плевать на то, заперт или нет вход в его обитель, в то время как для горе-литератора этот вопрос оказался принципиальным, поскольку тот не хотел пускать лишних людей в свою жизнь, подозрительно относясь и к навестившему их недавно другу Штерна — Стиву. Хватало им на все квадратные метры жилплощади и одного махрового болезненного неудачника, куда ещё сюда влезть этому художнику-недоучке — счёл Мэрц и искренне пожелал, чтобы эта первая их встреча стала и последней. Стянув с себя и повесив на вешалку тёплую куртку (феноменально холодный для этой местности октябрь диктовал свои условия), Мортимер обнаружил, что Тони сейчас находится вне зоны доступа, по уши погрязнув в кручении-верчении и подгонке посредством напильника каких-то мелких деталей своего очередного изобретения. Когда же технический гений вернулся в этот мир, то застал своего потенциального собеседника за поглощением палки колбасы и — моральном — какого-то древнего, как дедовы стоптанные туфли (которые, кажется, появились в этом мире уже со сбитыми каблуками и дыркой на подошве долгие века назад), эпоса. — Эй, — возмутился Тони, крайне отчётливо заявляя свои претензии на упомянутый выше мясной продукт. Посягнув на него, он заявил свои права и на чтиво. — Что это там у тебя? — он бесцеремонно сунулся Морти через плечо. — А-а, стихи… После этого колбаса безраздельно завладела его вниманием минуты на две. Более продолжительного молчания Штерн не вынес: — Морти. Про что там? Про любовь, наверно? Все они про любовь, скука… Задано, что ли? Что вы вообще там проходите? Морти! Оставшаяся без напарника в виде колбасы бумага былого удовольствия не приносила, а потому гению удалось вытянуть соседа из дебрей стихосложения. — А? Что? Ты что-то спрашивал? Гений нетерпеливо вздохнул. — Что за книжка, говорю? Как вообще может быть интересно читать стихи? — Легенды Круглого Стола. Так себе чтиво, конечно, но… — вздохнув, Мэрц отложил литературный шедевр древности и пожал плечами. — А у тебя что там? — А-а, — Тони широким жестом указал на окружающую перманентную недовинченность. — Это ещё пока почти ничего. В стадии разработки. Но. помнишь, ты продал тому профессору Брайана? — Изобретатель посерьёзнел. — Пусть он и не может сам включить принтер, но я всё-таки думаю обезопасить мир от его неправильного использования. Если всё получится — а оно получится, потому что это делаю я, — то Эмили остановит Брайана. Она будет глушить его сигнал квантам. — Ох, ну я же говорил тебе: придём под видом проверки работы прибора и ты подкрутишь там нужные настройки, — ладонь Мортимера опустилась на его же чело. — Ты не думал о том, что новое изобретение, призванное обезвредить старое, может натворить ещё больше бед? Тони поморщился. — Ты только что затормозил прогресс практически навсегда. Конечно, думал. Но мы должны это сделать, верно. Тем более, что я уверен: у профессора мы Брайана уже не застанем. — И всё же проверить не помешает. Или, по крайней мере, держать в тайне твою новую…штуку. — А вот это действительно хорошая мысль. Как насчёт проверить прямо сейчас? Они уже почти приступили к испытаниям, как в дверь постучали, причём немного более, чем очень решительно. Мортимер сразу же весь подобрался. — Ты кого-то ждал? — Нет. Никого, — Штерн покачал головой. — Эм… хорошо, что ты закрыл дверь. — Угу. Что делать будем? — Подождём, — гений немедленно обрёл присутствие духа. — Если наш гость проявит настойчивость, откроем, — с этими словами он вернулся к поглощению колбасы, глядя на дверь, словно она была экраном телевизора, на котором показывали что-то необычайно интересное. Мэрц же, тихо стянув со стола книгу, вернулся к чтению. Впрочем, было заметно, что парень очень напряжён и даже несколько взволнован: это читалось в его позе, в том, как сильно он сжимает книгу, едва не порвав из-за этого страницу, когда переворачивал её, и во взглядах, которых удостаивалась от него дверь. Тем временем терпение Тони иссякло. Он встал и направился к двери, в которую продолжали молотить с усердием, достойным лучшего употребления. Прямо перед дверью Штерн оглянулся на Морти не то с сочувствием, не то с сожалением: — Ты бы… спрятался куда, что ли? — Я выдержу, — с достоинством ответил тот, и это было бы действительно так хотя бы потому, что прятаться было совершенно негде, даже под стол не влезть. Оставалось лишь с честью принять этот удар судьбы. Изобретатель вздохнул, примерился и открыл дверь в момент самой неистовой на неё атаки. В комнату чуть не упал крепкий юноша, однако он сумел удержаться на ногах и тут же переключил своё внимание на обитателей комнаты. — Ух, вражина! — юноша провёл незатейливый, но эффективный боевой манёвр, в результате которого гений, не вполне успевший сообразить, что к чему, обнаружил себя припёртым к стенке и вцепившимся в державшую его руку в тщетной попытке освободиться. Скорее от отчаяния, чем осмысленно, Тони начал брыкаться и на пару секунд вывел незваного гостя из строя этим нерыцарским образом. Воспользовавшись возвращённой возможностью дышать, он впихнул в эту пару секунд максимальное количество информации. — Привет! Я всё-таки думаю, нам стоило поздороваться. А теперь давай поговорим в коридоре. Поговорим — но в коридоре, а лучше — на улице. Тут неудобно: видишь ли, у меня сосед, никакой приватности. Поэтому понима… хорошо, хорошо, выхожу первым, как скажешь! На этом гений оказался вышвырнут за пределы комнаты, а могучий посетитель последовал за ним, хлопнув дверью так, что Мэрц заволновался за сохранность стен. Что ж, похоже было, что, несмотря на некоторую патовость ситуации, Штерну удастся из неё выкрутиться — по крайней мере, именно так счёл Мортимер. Тони, языкатый чертяка, не лезущий в карман за словом… да, лишь бы он опять не впал в сеанс задумчивости, иначе тогда придётся забирать его откуда-нибудь с лавочки в ближайшем парке и за ручку вести домой. С этими мыслями оставшийся один-одинёшенек наедине с колбасой парень счёл необходимым расслабиться, проглотить пару таблеток своего успокоительного и продолжить своё знакомство с её мясным нутром. Изобретатель вернулся через полчаса — помятый, в грязной футболке, с ссаженной скулой и безоблачно счастливый. Войдя, он сразу плюхнулся на кровать и расплылся в улыбке. Подождав с минуту, он сделал вид, что занялся делом, продолжая бросать на невозмутимого Морти выжидающие взгляды. — Итак? — всё же не преминул осведомиться тот. Тони просиял. — Всё даже лучше, чем я ожидал! — сообщил он. — Они злее день ото дня! — Он? Кто? — Они, — поправил Штерн. — Не унижай меня подозрением, что я стану тратить время и силы эксклюзивно на эту жертву слабоумия. Я слишком велик для этого. Нет, увиденный нами молодой человек — лишь один из многих, и все они произрастают, как сорняки, из одного корня. И размножаются, по-видимому, также вегетативно, ибо представить себе женщину, способную по доброй воле связать свою жизнь с подобным созданием, не могу даже я, а фантазия у меня богатая. Итак, они устроили одну шутку, а я пошутил в ответ. Представляешь, у них был сегодня коллоквиум и почему-то всякий раз, как они пытались выйти в сеть в поисках ответа, на телефонах срабатывал сигнал SOS. Ума не приложу, почему. Они хотели у меня это выяснить — я ведь технический гений — но, как я уже сказал: ума не приложу. С этими словами Тони окончательно побросал всё, что держал ещё в руках, и томно раскинулся на кровати, мечтательно глядя в потолок. — Какая нелепая и досадная случайность! — улыбаясь, хмыкнул Мэрц, и на этом нынешний разговор их был исчерпан. * * * Последующие месяцы ознаменовали собой купле-продажу ещё нескольких изобретений Штерна (к удивлению оного, Мортимер вовсю использовал непривычные, но выходящие гораздо более выгодными каналы сбыта), наступление зимы и, наконец, приближение одного из самых любимых праздников большинства детей и взрослых — Рождества. А Рождество, как всегда, ознаменовалось непредвиденными неприятностями. Стоило общежитию распустить практически всех своих обитателей по домам, по старым грязным и скучным точкам на карте американской статистики, как начались странные вещи. Прежде всего, в пятнадцать минут пятого утра в комнату Мэрца и Штерна забарабанил Стив, или, как про себя называл его Морти, худо-дожник. Впущенный зевающим Тони, взъерошенный наследник Джотто сообщил нечто настолько сумбурное, что не понял даже литератор, не говоря уже о немедленно заснувшем на стуле изобретателе, не слышавшем и начала взволнованного монолога товарища. Допрошенный с пристрастием, то есть с чувством, толком и расстановкой, Райт, наконец, ухитрился придать своим речам смысл, ставший ещё более прозрачным, когда Мортимеру удалось держать соседа по комнате бодрствующим. Это было сродни сложному цирковому эквилибру, ибо стоило детдомовцу уделить слишком большое внимание Стиву, как засыпал Тони, способный дешифровать его высказывания, а как только Мэрц нарушал баланс в пользу гения техники, гений живописи совершенно терял нить повествования. Подытожил свою речь Райт, в конце концов, достаточно внятным предложением: — Собирайтесь! Куда им всем столь срочно необходимо было идти, Стивен не уточнил, но очень настаивал, а потому кое-как одевшиеся друзья вскоре вяло плелись за ним, пока парень воодушевлённо тащил их в неизвестном направлении сквозь пургу и предрассветную тьму. Первое подозрение замаячило в голове Мортимера, когда в зоне видимости замаячило слабо светящаяся тусклым светом, льющимся из запрятанных за витражными стёклами окон, церковь. Это подозрение только укрепилось, когда громада здания нависла над троицей студентов. Когда же худо-дожник втолкнул своих глубоко несчастных в это рождественское утро жертв под освящённые своды, всё было уже кончено: отступать было некогда. Их ждала утренняя проповедь. От самой последней скамьи Тони стал пытаться приземлиться хоть куда-нибудь, но всякий раз был возвращаем твёрдой рукой Райта на положенное ему место. Морти не сопротивлялся. Когда наконец они достигли места, известного, очевидно, лишь Стивену, он наконец позволил им сесть, однако допустил важную ошибку. Понять его ошибочную стратегию было можно. Он в неустанной пече о душах товарищей сел на край скамьи, желая преградить им путь к побегу, но его безгрешную голову не посетила мысль об иной ужасной крамоле, которая не преминула себя обнаружить минут через десять — так поздно лишь потому, что всё внимание Райта было сосредоточено на проповеди. Пригнанные им в стадо два заблудших агнца спали, привалившись друг к другу, причём спалил преступную коалицию сам Штерн, чья голова соскользнула во сне с плеча Мортимера. Несанкционированные церковью телодвижения и обратили на себя внимание худо-дожника. Тони, получив тычок в рёбра от разгневанного Стива, потревожил и Мэрца. — Райто, не мешай людям, — оценив ситуацию, сонно пробормотал тот и снова прикорнул на товарищеском плече гения. В конце концов, худо-дожник оставил попытки привести спящих вповалку друг на друге в хоть какое-нибудь чувство, и продолжил внимать словам священника хотя бы потому, что это привлекало внимание других подобных ему ранних христианских пташек. Растолкав парочку по окончании проповеди столь занимательной, что некоторые особо впечатлительные слушатели смежили веки — видимо, от благоговения, — Стивен вышел в сверкающее рождественское утро, а за ним, потягиваясь, выбрались и адепты Морфея. Тони, жмурясь на солнце, как кот, просиял при виде инея на ветках и тоненького слоя свежевыпавшего снега, по которому тут же радостно потопал. Морти скорее не жмурился, а морщился, что не ускользнуло от внимания Штерна, которого слишком распирало от удовольствия, чтобы он мог им не поделиться. — С Рождеством! — заорал он, с разбегу прыгнув на соседа по комнате и заслужив осуждающие взгляды прихожан, покидавших церковь. Мэрц отпихнул товарища и буркнул под нос: — Спасибо, и тебя. На этом он ускорил шаг, явно стараясь остаться в одиночестве. Тони погнался за ним: — Ты что, не любишь Рождество?! — Не люблю, — на ходу подтвердил детдомовец его догадку. И это действительно было правдой: Мортимеру совершенно не нравилась зима и то, что она с собой несёт: снег, холод, гололёд, дурацкие «семейные» праздники… нет, прочь, прочь от этой ерунды и назойливого звона колокольчиков, казалось, давно прожужжавших все уши и намертво въевшихся в мозг своей незатейливой мелодией! То есть как раз то, что любил Штерн. Только раз в году он вдруг начинал чувствовать, что может свободно дышать, что живёт в настоящем мире, и это ощущение ему дарили почему-то именно холод, лёд и снег. А праздники, даже и обходящиеся без его участия, веселили и грели сердце. И он не собирался оставлять дела с Морти в таком плачевном состоянии. — Эй! Ну постой! — отмахнувшись от ускорившего было шаг Райта, Тони настойчиво преследовал Мэрца. — Почему? Это же лучшее время! — он всмотрелся в лицо друга, выражавшее почти физическую боль от заданного вопроса. — Извини, — изобретатель сам не понял, как попросил прощения. — Но что бы ни было у тебя с Рождеством, мы это исправим! — Не исправишь. Это не исправить, — качнул головой в отрицании Мортимер. — Да и как бы ты вообще это сделал? Нет, можешь не отвечать: это был глупый вопрос. — Как бы я это сделал? — схватился Штерн за брошенный ему спасательный круг. — Знаешь, даже ты не можешь противостоять законам физики, — панибратски взяв литератора под руку, изобретатель заговорил так, как умудрённый профессор объяснял бы броуновское движение первокурснику. — Время, как тебе известно, называют четвёртым измерением. Это не вполне верно. Это скорее такой же комплекс измерений, как и пространство. Мы можем пойти, куда захотим, верно? Так же и со временем. С этими словами Тони опустился на корточки и нарисовал пальцем на снегу две полоски кадров, одну над другой, и пронумеровал, так, чтобы под 2 было 1, под 3 — 2 и под 4 — 3. — Мы здесь, — гений ткнул в цифру 4 на верхней полоске. — А ты торчишь здесь, — он обвёл цифру 3 под четвёркой. — Я собираюсь тебя вытянуть вот сюда, — он нарисовал стрелку. — Для этого нужна энергия. Пошли за топливом! — радостно заключил он, бодро вскакивая на ноги. — Кажется, я уже должен был привыкнуть к тому, что ты частенько весьма завуалированно объясняешь то, что желаешь отобедать, — криво улыбнувшись, хмыкнул Мэрц. Кажется, объяснения друга даже немного развеселили его. — Ладно, идём, — он был согласен на это хотя бы потому, что Штерн, более здоровый и крепче сбитый, без особых усилий мог тягать лёгенького Мортимера, куда первому вздумается — это было проверено опытным путём практически с первых дней их знакомства. — Да простится мне столь сложная форма такого предложения, — засмеялся Тони. — Но я говорил серьёзно, вообще-то. Я собираюсь перетащить тебя в другую временную линию, — подхватив товарища под руку, Штерн поволок его к ларьку с имбирными пряниками. — Кстати, — спросил он, — день Благодарения ты наверняка тоже оставил без должного внимания? — Должного внимания? Что ты имеешь в виду? — не преминул ответить вопросом на вопрос Морти. Впрочем, даже он вынужден был признать (пусть и мысленно), что аромат выпечка, к которой тащил его друг, источала превосходный. — Я уверен, что моё отсутствие в те два дня просто бросалось в глаза, — с напускной серьёзностью ответил гений. — Но ты-то никуда не уезжал. Сомневаюсь, что без меня ты сильно праздновал? В чём дело? Что за неприязнь к праздникам? — Мне они просто не нравятся. — В этом мире причин и следствий «просто» не бывает. Два, пожалуйста, — скомандовал Штерн. — Отсутствие семьи — не оправдание для отсутствия удовольствий. А иногда и наоборот. — Кто тебе сказал, что у меня нет семьи? — а вот такая постановка вопроса совершенно не понравилась Мэрцу. Что? Как? Откуда он?.. — Не держи меня за идиота, ладно? Мне этого добра и так хватает. Мы знакомы полгода, и ты ни разу не заговорил о своей семье ни в одном из известных филологии наклонений. Ты не хочешь иметь ни к кому никакого отношения. Твоё право! Можешь думать что угодно о том, чего у тебя нет. Но ты не имеешь права не наслаждаться тем, что у тебя есть! — Мы просто не поддерживаем друг с другом контакт, — устало вздохнул литератор. Кажется, пронесло. — Наслаждаться тем, что у меня есть? Ты опять начинаешь говорить загадками. — А мне кажется, я говорю яснее некуда, — Тони с воодушевлением приступил к прянику. — Пока я вижу, что только они не поддерживают контакт, а ты держишься за него, как за дохлого гуся. Извини, но по отключённому проводу ток не пойдёт. Так что будь добр, бросай его. И… пряники, чтобы жевать. Жуй. — Да, ты прав, пожалуй, — кивнул Мортимер. Последовавший за этим вздох облегчения был воспринят Штерном как знак печали, и, чтобы избежать дальнейших нотаций со стороны деятельного изобретателя, детдомовец вонзил зубы в ещё тёплый пряник. Штерн видел, что согласие собеседника было слишком быстрым для того, чтобы быть искренним, но давить не стал. Что он усвоил достаточно чётко, так это то, что особа по имени Мортимер Мэрц была предметом прежде всего хрупким, а что хуже всего — хрупким в неожиданных местах. А поскольку на втором месте после хрупкости стояла загадочность — ибо механизм его причин и следствий был неясен и плавал в голубоватом тумане, — то Тони не рисковал предпринимать что-либо радикальное. Поэтому он припал к свежекупленному глинтвейну и пока свернул психотерапевтическую деятельность.