Like I Am Human

Из человека в машину-убийцу - вот оно, мое личное перевоплощение. У многих вампиров хватает сил питаться кровью животных, я же со своим дурным характером никогда и к донорской не притронусь. Смирился я с этим, на удивление, легко. Меня никогда не мучила та самая проклятая совесть. Изредка тень ее проскальзывала в душе, но не влекла она за собой изменений в моих поступках, лишь на лице в виде кратковременных эмоций, заглушаемых мною. Затем, поняв, что бой проигран, она и вовсе покинула дом моих чувств. Да вот только вернулась без предупреждения в один из вечеров прошлой весны. Тот день был не очень далеким временным отступлением от дня признания моих чувств. Мое "люблю" не получило взаимного ответа, но знаком невзаимности это не служило, ведь милый и еле заметный румянец, легкая неловкость в поведении говорили об обратном, и душа моя, как и сердце, была спокойна. Я снова с утра, вместе с солнцем, постучался в дверь того дома, что оберегал своими стенами в такой ранний час сон до боли небезразличного мне человека. Будить ее я тогда не стал, хоть и потревожил покой Дженны, отпустив которую спать, я решил скоротать время с его ненавистной мне медленностью в гостиной. Нашу с тишиной компанию разбавляло лишь противное тиканье часов, настырно травмирующее восприятие о мирном и добром утре. Сначала я прислушивался к работе несложного механизма, затем же просто отбросил подальше это дело. В прямом смысле отбросил. Просто взял и швырнул часы. Мне такое свойственно. В тот самый момент чуткий сверхъестественный слух дал мне возможность услышать знакомый вздох, и я замер. Учащенный стук хрупкого сердца привел в сознание мои заснувшие глубоким сном человеческие понятия, заставив почувствовать странную и несвойственную мне неловкость. Я около минуты вслушивался в далекие для меня во всех понятиях звуки: сбившееся дыхание, громкое и испуганное биение. Вслушивался, одним лишь слухом наблюдая за спокойствием, что медленной походкой подкрадывалось к дорогому для меня человеку. - Слава Богу. - Помню, прошептав это, я усмехнулся, ведь пожелал славы тому, в чьи силы не верю. А сказы о существовании его - я откровенно смеюсь над ними и по сей день. Кратковременная вера на малую долю свою возродилась во мне только однажды, в то самое время, когда Кэролайн была рядом. Ну а потом... боль, проще говоря. Я осторожно присел на диван сразу же, как услышал мирное сонное сопение. Все же потревожил, но не разбудил. Я мог бы пойти в ее комнату, проникнув туда вместе с назойливым солнцем, но тогда мне казалось, словно я и без того переполнил ее жизнь своим присутствием. Меня в ее днях было непозволительно много. Теперь же я так не считаю. Теперь я жалею. Старался урвать больше, но этого оказалось недостаточно. Для меня уж точно. Мои нервные постукивания по деревянным кромкам дивана сумел утихомирить случайно замеченный мною фото-альбом. Такой ярко-розовый, девчачий - видно было, что детский. Я открыл его. Открыл и познал негодование в примеси с печалью. Кэролайн вернула мне давно забытые чувства. Моя единственная и лучшая любовь. Сейчас мне сложно описать те болезненные эмоции, ворвавшиеся в душу с первой увиденной мною фотографией: жизнерадостная, маленькая светлая девочка, красивая и солнечная - она, сидя на руках, как я понял тогда, отца и в объятьях матери, улыбалась, - и эта ее улыбка дарила мне и умиление, и горечь - оба чувства несказанно большие и острые. В тот самый миг разгадки происходящего и уже произошедшего разрезали собою всё - от холодной души до мертвого сердца. Разглядывал раздирающий печалью альбом я еще долго. Всматривался во все лица, во все глаза и с легкостью находил среди них любимые. Прервалось всё неожиданно, меня вырвал из мыслей шепот. Скорее он все же был похож на сдавленный хрип. - Дженна... - Я узнал ее голос. - Дженна, мне больно. Я сразу же сорвался с места, на всей своей сверхъестественной скорости разгоняя витающий в доме воздух, превращая отражающиеся на поверхности солнечных лучей пылинки в ничто. Дикий испуг, не радовавший меня своим присутствием тысячи лет, нагло ворвался в мой покой, подгоняя мою обеспокоенность до силы безумной. Последовав его примеру, я появился в комнате Кэролайн столь же неожиданно. - Дженна, это ты? - Она полусидела на кровати, окруженная кучей небольших подушек, держась за сердце. Ее взор, обращенный на звук распахнувшейся с грохотом двери, был полон грусти и надежды. Кажется, в тот момент и мое сердце тронуло что-то острое. - Милая, что с тобой? - Расстояние было преодолено мною незаметно, настолько быстро. - Это я - Клаус. Я смотрел на нее ожидающе, с немой заботой. А ее глаза налились слезами, доведя до всех возможных пределов мое переживание. - Ты не должен был видеть меня такой. Ты не должен знать. - Слабое шевеление искусанных (видимо, от боли в сердце) губ, невнятный шепот и горящие горечью и досадой две аквамариновые пучины. - Тише, тише. Я позвоню в скорую. - Слова ее я услышал, в мыслях моих они поселились настоятельно, но мне пришлось их проигнорировать. Я не мог допустить ошибки. - Нет, не надо. Таблетки где-то в туалетном столике. Пожалуйста, найди их. И я бросился на поиски. Я выворачивал каждый ящик туалетного стола, с каждой мучительной секундой всё чаще и чаще оборачиваясь в сторону Кэролайн. Сидела она почти не шевелясь, явно скрывая тот жгучий ужас, сжимающий в тисках ее сердце, но я-то слышал как ужасающе быстро замедлялся его стук. Я нашел таблетки: они были крупными, белыми. В тот же миг подбежав к Кэролайн, я резким рывком схватил с прикроватной тумбы бокал с водой, заботливо оставляемый Дженной каждый вечер перед сном. Удивительно, что шум ее не разбудил. Я мог уловить ее размеренное дыхание. Кэролайн жадно глотала воду, запивая ею спасительные лекарства. Когда она допила, бокал небрежно выскользнул из ее ладони, покатившись вдоль по одеялу, что прикрывал ее ноги, прямо в мои руки. Таблетки справились со своей работой, ведь уже через некоторое время молчания мою душу смог успокоить пришедший в норму стук ее сердца. Гримаса отчаяния была стерта с ее лица спокойствием, обуявшим и меня, когда она, устало выдохнув, опустилась на подушку. Я ничего не мог сказать. Многое хотел, но не говорил. Это облегчение, возникающее из радости, полностью сбило с меня все моральные силы. А ведь я мог потерять любовь свою уже тогда. Бог, может ты все же есть? Хотя вряд ли. - Спасибо. - Кэролайн улыбнулась спустя несколько минут. Как она умела находить в себе силы, я до сих пор понять не способен. - Что это было? - Я точно помню сейчас, что сказал это немного грубовато. - Что не так с твоим сердцем? - Ничего страшного. Раз в месяц или в два такое бывает. Всего лишь начальная стадия порока. - Я видел, что лжет, ведь не умеет же. Такая чистая и наивная. - А почему ты сказала, что я не должен знать? Будь честна со мной, прошу. - Я... - Она запиналась, подбирая слова, которые в итоге, каким бы сложным путем не были собраны в мысль, донесли до меня ту самую, что я не ненавижу - совесть. - Ты прекрасный человек, Клаус. Ты добр, заботлив. Наверняка люди любят тебя. А я... Я колека. Я инвалид, понимаешь? Чем я тебя могу удержать рядом с собой? И она замолкла, перевернувшись на другой бок. Свернулась в калачик так крепко, что я услышал хруст ее костей. Она принимала меня не за меня. В отличии от нее, раскрывающей мне всю свою суть, я скрывал ту часть себя, что есть настоящая. Казалось бы, пустяк. Но рядом с искренностью не место притворству. И я ушел. Из ее дома. Прямо в размышления.