cause all that you are is all that i'll ever need

Между днями, когда Гарри в порядке и когда — нет, целое море точек с запятыми. Они не говорят о возмущении: они обрушиваются на него, когда он пытается стереть с себя прикосновения, забыть слова и, боже, вкус. Очевидно, что в день, когда Луи Томлинсон влюбился в очаровательного мальчика Гарри, его жизнь перестала быть его. Он думает, что это — самая несправедливая вещь, что когда—либо случалась или еще случится с ним. Тело и сердце Луи принадлежат Гарри, и сердце Гарри тоже принадлежит Луи, без сомнений, но вот его тело принадлежало кому-то другому, кто решил, что украсть чье-то тело, не убивая его буквально — совершенно нормально. Луи больно думать, что Гарри был таким юным, слишком влюбленным и слишком мягким, чтобы сказать "нет". Как вообще можно понять, что некоторые руки не несут добра? Как руки, эти могущественные инструменты, способные создавать музыку, искусство и утирать слезы, могут быть уродливыми? Луи больно от мысли, что Гарри тогда не знал, что не все руки могут быть ласковыми, и иногда они прикасаются к тому, к чему не должны, и тогда-то, с каждым неправильным прикосновением большого пальца, ладони, с каждым неверным ударом костяшками расстояние между твоим телом и дыханием увеличивается. Даже когда слово удалось выдавить из себя в пропитанный сигаретным дымом воздух, оно игнорируется, потому что у некоторых людей алфавит заканчивается на "м" и только на "п" снова продолжается.* (— Луи, это слишком, я не могу... это... Луи обнимает Гарри со спины, стараясь его успокоить. — Мн-мне страшно, Луи. Если я скажу, то я боюсь, что он вернется. Я не хоч... — Гарри, - мягко начинает Луи, — я не позволю ему тебя обидеть. Обещаю. Он не уйдет, пока ты его не отпустишь, понятно? — Луи видит, как Гарри переваривает его слова. Луи пугает, что то, что говорит и думает Гарри, кажется тому разумным. — Обещаю, я не дам тебя в обиду. — О-окей.) * Они у фруктового ларька: он на окраине города, где тюки сена покрывают поля насколько хватает глаз, и воздух здесь мягче, чем в городе, с ароматом пота и душистой травы. В середине дня углы домов покрыты маленькими цветущими маргаритками, а у Гарри на сгибе локтя небольшая корзинка. Он собирает различные фрукты и овощи, и у некоторых названия настолько странные, что с первого раза их трудно выговорить правильно. Он проводит по ним пальцем, пытаясь понять, достаточно ли они свежи для весенних закусок, рецепты которых он нашел в интернете. Луи, как бы защищая, держится рядом, его пальцы скользят по наименованиям различных продуктов, и он изо всех сил сдерживает себя, чтобы не назвать ту или иную продукцию "пафосной фигней" или "вычурной хренью". Одна его рука покоится на спине Гарри — ему всегда нужен физический контакт с его мальчиком. Гарри останавливается у перезрелых слив — согласно красной табличке, на них скидка: 2.00 за все. Гарри уставился на них, закусив нижнюю губу, и потом с задержкой, отстраненно, произносит: — Когда он напивался, своим пальцем он надавливал на мои синяки... Так сильно, просто... просто сидел и смеялся надо мной. И... и если бы я попытался двинуться, то кое-что похуже могло произойти. Я должен был просто сидеть и позволять ему делать это. И все, что Луи может сделать — это уткнуться ему в шею и грустно вздохнуть. Его кожа будто отслаивается от тела, восставая против него. Ему нужно оставаться сильным, но в его голове только крутится вопрос: сколько еще должен Гарри думать обо всем этом и проходить через это. А он все еще борется с этим, оно никогда не уйдет, и это, думает Луи, хуже всего. Они лениво целуются на диване: Гарри лежит на Луи, они возбуждены, их горячие поцелуи замедляются, становясь более вялыми и ленивыми, и они оставляют долгие, легкие поцелуи друг на друге, мягко дыша друг другу в румяные щеки. Гарри откидывается назад и укладывается на грудь Луи, подвернув под себя ноги. Его щеки раскраснелись, губы опухли и потемнели, а взгляд нежный, но в то же время отстраненный. — Он швырял меня к стене, на пол, куда угодно, — его тон сочится горечью, — и половину всего я даже не помнил. Я просто просыпался, и болело все: голова, зад... И мне приходилось смывать с себя засохшую сперму. Луи кажется, что Гарри сейчас стошнит, но и он сам тоже испытывает подобное чувство. Но вместо этого он собирает сломанные кости, смыкая растерзанные внутренности в открытых ранах, и обнимает Гарри за шею, почесывая кожу его головы и накручивая кудряшки на пальцы. Он пытается не заплакать, пытается не показать Гарри, что его сердце разбито, боясь, что Гарри снова замкнется в себе. Он не может ничего сказать, это за него делают нежные прикосновения, показывающие, что его больше нет. Он знал, что то, что он услышит, разобьет ему сердце. Посреди ночи: — Он засовывал свой член мне в горло до тех пор, пока я не начинал задыхаться, и он заставлял все проглатывать. Лу, я ненавидел его вкус. Я его ненавидел. Гарри плакал, плакал и плакал, слезы струились по его лицу ручьями, пока Луи прижимал его к себе так сильно, как только возможно, успокаивающе поглаживая его пальцами. Своими объятиями и нежными поцелуями Луи старался дать понять Гарри, что то, что с ним случилось — неправильно, и что он никогда не допустит подобного. Но между "что", "если" и "возможно" захоронено слишком много вопросов, которые Гарри просто не может озвучить. (Луи целует Гарри медленно, вяло, слизывая последние капли его вкуса.) В ванной, пока Гарри принимает душ, а Луи чистит зубы: — Он заставлял меня пить это. Когда Гарри говорит это, Луи замирает, его лицо выглядит неловко из-за попытки достать зубной нитью до задних зубов. — Хм? — вопрошает он. — Он постоянно напивался, Лу. Он... он заставлял меня пить. Алкоголь. Худший раз был, когда он купил бутылку... виски, — на этой паузе у Луи чувство, что ему в горло впились ногтями, — и он откинул мою голову назад, не позволяя закрыть рот, и, блядь, принуждал меня глотать это. Луи сдерживает океан слез, он не... он не думал, что все было настолько плохо. Он и не представлял, что это и есть то насилие, о котором говорил Гарри. Звучит чертовски безумно и, возможно, жалко, но Луи думал, что он просто бил его иногда, раздвигая его ноги без разрешения. Он чувствует себя таким виноватым, он не думал, что все настолько плохо. Всегда, когда слово "нет" игнорируется — плохо. Луи, черт возьми, ненавидит себя еще больше, когда с уст Гарри срывает слабый всхлип. — Достаточно было того, что он заставлял меня объезжать его и смотреть прямо ему в глаза, когда он кончал в меня. Но ему нужно было больше... Заставлял меня пить только потому, что знал, как мне это будет неприятно, он знал, Луи, — рыдания Гарри не такие же сломленные, как и он сам, но до этого недалеко. И Луи боится, что если он отодвинет душевую занавеску, то увидит Гарри и все его незажившие раны, сочащиеся и стекающие в слив. — А однажды меня вырвало, меня все время тошнило, но в этот раз меня стошнило прямо перед ним, на пол, и он так разозлился и становился только злее, он... Луи отодвигает занавеску и видит, что глаза Гарри покраснели и в них застыли слезы, но в них же и пустота. Он протягивает к нему руки, не обращая внимания на горячие струи воды, и Гарри прижимается к нему, жалобно рыдая, а его кожа раскраснелась до ярко—малинового. — И... и он трахал меня прямо в этом. Он заставил меня, я... я не хотел, чтобы так получилось, Луи. Я не хотел испортить ковер, мне ужасно жаль. Я не хотел. И Луи тоже плачет, но они покрыты каплями воды, так что это незаметно. Все, на что он сейчас способен — это посильнее прижать Гарри к груди. Он знает, что всхлипывает. Он не может удержаться, потому что чертовы объятия и поцелуи — недостаточно, чтобы помочь Гарри. Луи знал, что Гарри сломлен, но прямо сейчас, в его руках, казалось, что он мертв. И разница между сокрушенностью и смертью в том, что то, что сломано, можно починить. И в данный момент Луи не думает, что Гарри однажды удастся починить. Он может стать новым, обновленным, быть счастливым и двигаться дальше, но он уже никогда не будет прежним Гарри. Более того: — Он плевал мне в горло и говорил, что это и есть любовь. Говорил, что мне нужно преодолеть себя. — Он удерживал меня, сцепив мои руки, и говорил, что мне это понравится. Затем, когда все кончалось, он скатывался с меня и смеялся, Лу. Говорил: "Было не так уж и плохо, правда, ангел мой?" Он называл меня ангелом. — Когда ты находил меня плачущим в ванной, это случалось, когда мне снился его смех. — Он звонил мне с работы во время обеденного перерыва и извинялся, снова и снова, повторяя "никогда больше", "никогда больше". Он возвращался домой с подарками для меня: с дорогим ужином, вином, и целовал меня нежно, пока мы обнимались на кровати. Луи, он плакал, плакал и говорил, как он сожалеет. — Мне следовало уйти, просто оставить его. Я знал, что то, что он делал со мной — неправильно. Но я просто придумывал ему оправдания. Я пытался понять, как мог так влипнуть, влюбившись в него, Лу, — Гарри качает головой, его взгляд не отстранен, а просто... грустный. Съежившись, он говорил все, что копилось у него в душе, — это... как будто ты заходишь в бассейн, и вместо того, чтобы нырнуть, ты просто неловко барахтаешься в холодной воде, понимаешь? И ты знаешь, знаешь, что проще было бы просто нырнуть, но все равно этого не делаешь. (Пока Гарри на работе, Луи отправляется к озеру, расположенному всего в часе езды; он подходит к воде, игнорируя людей вокруг, и, черт возьми, он понимает. Перед тем, как нырнуть, его тело все еще колеблется, тормозит его. Луи знает, что лучше всего просто окунуться и уже не будет так холодно, и он сможет просто наслаждаться плаванием, а не тратить время, пытаясь сделать это медленно, шаг за шагом, но это так чертовски трудно, он не может... он просто... Он думает, что это — самое простое, что он когда—либо сможет понять.) — Однажды ночью я врезался в стол, и лампа, подаренная его мамой, упала и разбилась. Его мать умерла, и от этого все еще хуже, она была... особенной для него. Он выебал меня... держа своей рукой мои запястья над головой, и... в другой руке был осколок от этой лампы, он проводил им по моей коже и шептал: "Грязным шлюшкам нужно преподать урок", — у Гарри вырывается всхлип, — он не переставал повторять мне, что я плохой мальчик, Луи, плохой. Я не хочу быть плохим мальчиком. Я не такой. Луи в ту же секунду обнимает его мальчика за дрожащие плечи, зная, о каком конкретно шраме идет речь. Каждый раз, видя его, Луи спрашивал о нем, но в ответ не получал ничего, кроме пожимания плечами. Он не глубокий и не огромный, но он есть, как напоминание, и от этого-то и больно. Так что он сильнее прижимает к себе дрожащего в его руках Гарри, пока он шепчет про себя снова и снова: — Я не хочу быть плохим мальчиком, не хочу быть плохим мальчиком, Лу. — Ты самый лучший мальчик, Гарри, - говорит ему Луи. Голова Гарри покоится в изгибе шеи Луи, и тот, разместив свою руку у него на спине, нежно укачивает его, как ребенка, пытаясь не выдать дрожь в голосе, чтобы скрыть то, что он тоже плачет. Боже, просто... люди, как он, и правда существуют, и это, блядь, просто ужасно. — Самый лучший, самый замечательный во всем мире, — его голос ломается, и он жмурится, прижимая Гарри еще ближе, что, казалось бы, уже невозможно. И он плачет, плачет, плачет. Луи на мгновение думает, что рыдания Гарри превращают всю их квартиру в шквал эмоций, волны слез и тихие, невежественные "нет! нет! пожалуйста, прекрати!". Тело Гарри не принадлежит ему, нет, его тело было словно мокрым цементом, и он оставил на нем свои отпечатки и позволил им высохнуть. — Я все еще чувствую себя ужасно за то, что разбил ту лампу.