friends

Июль накрывает желто-зеленым, в какой-то момент Перси начинает тошнить даже от тостов с салатом, потом уже от жары. Месяц в синей темной комнате не проходит бесследно: он все еще не может привыкнуть к свету, к этому яркому желтому и к этому максимально цветному зеленому, которые везде и просто всюду. Лето очень теплое и очень людное, на улицах толпы, все что-то делают, куда-то спешат, лыбятся во все свои, и спасаться от всего этого громкого всепоглощающего сезонного веселья сложно. Сложно, особенно, когда ты вроде пытаешься обратно в социализацию, но при этом немного переломан. После странного дня откровений и терапии с Нико проходит недели две, они снова нормально начинают общаться, если, конечно, это нормально когда-нибудь было. Без вранья и всяких споров, просто как люди… как друзья? Может быть. У Перси да, чувства, все такое, но они уже есть, он уже проебался, что уж тут поделать — попытки относиться по-философски. Шрек в ноуте, тоже желто-зеленый, и говорит «не держи в себе», — Перси думает «лучше придержу» и хлопает крышкой ноута, вечером досмотрит, а может с Нико потом пересмотрят. За окном душно и не хватает холодных тонов, но задвигать шторы страшно, поэтому Джексон закидывает спортивную сумку на плечо, в которой глухо подпрыгивает содержимое, сует ноги в шлепки и выходит в мир в домашних не то недосиних, не то недосерых шортах и полосатой футболке. В бассейне светло, только голубой бликами по стенам и гладкой плиткой, — наконец-то, даже легче дышать становится. Вода разом укутывает в прохладное одеяло, когда Перси ныряет с квадратной тумбы рыбкой. Кролем туда, обратно кроль на спине, потом туда-обратно брасс, пятьдесят метров баттерфляя, потом ленивый брасс, главное, не перенапрягаться: на днях соревнования и проебаться как-то желания не наблюдается, хоть Перси и любит проебываться. Он старается максимально по-лягушачьи оттолкнуться и коротко лыбится. Конечно, ему не становится сразу легче после карнавала и встречи с ди Анджело, на него не скатывается блестящим шаром доброты и красоты прозрение, не открываются все правды и истины мира, но ему просто становится немного проще дышать. Хотя бы сейчас. Наверняка, хуйня, которая с ним творилась, может произойти и в будущем, это пугает, да, но по сути он всегда будет один, так что остается научиться справляться и продолжать просто жить. Все-таки, никто кроме него ему не поможет. Перси переворачивается на спину, где-то на середине дорожки, вздергивает очки вверх, смотрит в потолок, который огромным белым полумесяцем сверху, и расслабляется. Выдох получается свистящий. Перси, кажется, просто из меланхоличных и временами любит пострадать, остается только привыкнуть. Единственное, что реально обидно, что он окружил себя гнилыми людьми, которые отвернулись в первую же минуту, секунду — внутри чешется. Перси уже не хочется что-то разъебать, отматерить криком вдоль и поперек, ему просто по-детски обидно, что за всю жизнь он так и не смог сделать хоть один осознанный правильный выбор. Джексон дергает ногами, потом руками, было бы прикольно сейчас стать морской огромной звездой — лежать и все. Просто красиво приклеиться ко дну, желательно где-нибудь у кораллового огромного рифа, и глядеть на не менее красивых рыбок. Мысли о вечном просмотре океанского ситкома помогают уйти от мрачно-бытовых, и Перси ангелочком болтается на поверхности бассейна, — сегодня одиночество такое, слегка тоскливо-целительное. На самом деле, да, выходит все довольно печально. У него теперь из близких и с кем пообщаться мама, которой все не расскажешь, и Нико… которому тоже не расскажешь. Остается переживать все одному и самому себя поддерживать, при этом ненависть никуда не уходит, напоминает периодически, и ходишь просто криво-косо склеенный, не зная в какой момент развалишься. Хочется опять засесть, но потом Перси вспоминает весь этот бред, который приползал в комнату хрипящими перекошенными чудищами, и засесть уже не хочется, но альтернатив-то нет. Сначала страдал из-за любви, теперь ну просто жить в целом хуйня какая-то, если честно. Было бы весьма неплохо надеяться на лучшее, но когда у тебя все дни просто попытки не ебнуться окончательно, то хочется уже просто выйти из себя и отдохнуть. По-человечески так просто отдохнуть.       «перси, можем поговорить?» Джексон смотрит минуту, ломая за крышкой телефона указательные. Белый прямоугольник на экране вводит его в такое глубокое заблуждение, что он перечитывает раз тридцать и раза три старается попытаться нажать на него, чтобы ответить. Можем поговорить? Перси слово поговорить уже вводит в заблуждение, он, кажется, разучился разговаривать. А разговаривать с людьми, которые уже своим появлением в мыслях режут чуть ли не до крови, просто страшно. Он не знает, может он или нет. В итоге только блокирует телефон, игнорируя Вальдеса и его идиотские буквы ровным рядом, возвращается в душевые, медитирует еще минут десять под горячими струями, сдерживая холод, который за ребрами. Главное, не ебнуться в синий. Не сейчас. После плавания всегда приятная усталость и такое крошечное чувство, тоже греющее сердце, что день не просран, — Перси улыбается, когда застегивает широкую молнию сумки. Потом он улыбается еще раз, пока закрывает шкафчик в раздевалке, на ключах болтается, тихо треща, скелетик, которого Нико купил ему на фестивале. Джексон смотрит на него несколько долгих секунд, а внутренности словно тянет таким единым вихрем вниз.       «что делаешь?»       «работаю. заканчиваю только в девять» На часах пять вечера и Перси грустненько плетется через летний как праздничный город обратно домой. Перспектива провести вечер в одиночестве наводит большую тоску. Ну еще наводит, конечно, что он не увидит ди Анджело, но это уже другое. Перси жует изнутри щеку, пока смотрит, как Фиона жарит крыс, как потом они с Шреком ужинают вместе и как пропавше-лучисто глядит на нее своими большими глазами огр. Интересно, он выглядит так же? Джексон опять хлопает бедным ноутом — точно потом с Нико посмотрят, ему одному как-то сложно это дается. За домами оранжевое небо с полупрозрачными комочками облаков, а Перси не знает, что делать: не знает, чем заняться в рамках конца этого дня, да и в целом тоже ничего не знает. Эта уже, кажется, бесконечная унылая подавленность начинает подбешивать. Хотя сейчас ему еще более-менее спокойно, но у него опять скорее всего будет период срыва, а ему, зависящему от эмоций, такое может быть опасно, не хочется снова жить без почвы под ногами.

***

Лео, как обычно, потрепанный, но не такой привычно потрепанный, типа там от веселья, а уставше, измотанно потрепанный. Они глядят на друг друга пару секунд, Вальдес аккуратно придерживает дверь гаража и отходит в сторону. Если честно, Перси надеялся, что не откроют, и ждал с мыслью «нет, не надо. пусть никого и я домой, перетерплю». — Привет. — Привет, — мнется, но заходит Джексон. На диванчике сидит Гроувер и тоже необычно тихий. Они не здороваются кулачками, как раньше, Гроувер кивает потеряно немного в ответ на кивок Перси, и Джексон садится в старенькое кресло. В гараже ничего почти не изменилось с его последнего посещения, но все равно, все кажется каким-то чуждым и холодным, даже лампочка тусклее светит под потолком, хотя она всегда не очень отличалась яркостью. Сильной непривычностью только пустое место на диване рядом с Ундервудом. — Есть пицца и пиво, — говорит Лео, шагая к маленькому холодильнику в пыльном углу, но Перси ни пива, ни пиццы не хочет, и Вальдес, разворачиваясь на пятках, возвращается к парням. Плюхается рядом с Гроувером, а потом молчание и дребезжание лампочки с холодильником. Вальдес пытается оторвать заусеницу, Гроувер вертит в руках жестяную банку от спрайта, а Перси смотрит на свои ноги, очень-очень внимательно, словно и не его. Главное, не пересечься взглядами. — Эмммм, — начинает Перси, нужно преодолеть затянувшуюся, да и ненужную неловкость. — Вы хотели поговорить. — Да, — бросает неуверенно Вальдес, поднимая голову. — На самом деле, мы собирались написать тебе еще давно. Перси недоверчиво смотрит на обоих, переводя взгляд с одного на другого. — На самом деле, — Гроувер распрямляется и сначала смотрит на Перси, а потом на Лео, а потом в пол. — На самом деле, мы встретили недавно ди Анджело… и он подошел к нам и сказал, — Гроувер сглатывает. Джексон вздергивает брови, переводит взгляд на заговорившего Лео. — Он подошел и сказал, что если мы собираемся продолжать кидать только жалобные взгляды и протирать честь Грейса тухлыми тряпочками, то мы ебаные трусы без гордости. А еще сказал, что если мы с тобой не поговорим, то он нам кишки вывернет и гирлянду сделает. Из Перси вырывается нервный смешок. — Серьезно? Джексону очень хочется встать и уйти. Два придурка, блять. И Нико еще один идиот за компанию, продолжает удивлять и удивлять, в ступор вводить. — Вот это, конечно, он загнул, — комментирует следом. — Да если честно, я сам там кишку чуть не отложил, он выглядел очень грозно, — говорит Гроувер с расширенными глазами, а последние слова вообще шепотом. Перси все-таки сыпется и коротко улыбается, Лео повторяет, словно отражение. — Да, — кивает Джексон. — Иногда он и правда может напугать. — Ему для полного антуража только ножа в руке не хватало, — дополняет Лео, и парни опять начинают улыбаться. Они еще пару секунд смотрят на друг друга, но потом по новой уставляются кто куда, а комната опять заполняется звуками лампочки и старенького холодильника. Как же они до этого дошли? От вечеров, полных свободы и какой-то сиреневой беззаботности, сначала до жестокости и полного непонимания, а потом вот до этого. Когда Перси просто уже не знает куда податься, и надо ли вообще куда-то поддаваться? Его просто переполняет до краев и просто хочется окончательно уже осознать. А такие же вещи, ну которые в сердце долго, обычно такое же сначала с друзьями обсуждают... но друзей-то у него больше нет. Раньше они не знали, как заткнуть друг друга, а теперь какое-то давящее сожаление и холодильник с лампочкой в тишине. — Ну так что? — Перси опять разглядывает их обоих. — Только из-за Нико? — Нет, нет, нет, — поспешно начинает Лео, он на секунду словно кидается вперед, но остается сидеть на диване, просто немного больше поворачивается к Джексону. — Просто, — разводит руками. — Прости. — Что произошло? — Гроувер мнет колени. — Что все-таки случилось между тобой и Джейсоном? Зачем ди Анджело защищать? Что случилось? Перси смотрит на них со сложным лицо почти минуту, наверно. Руки в замок складывает и толкается языком в щеку. Гроувер глядит выжидающе-требовательно, а Лео пусто куда-то в воротник чужой футболки. — Что случилось, — повторяет Перси, наклоняясь вперед и ставя локти на колени. — Случилось, что мы кучка тварей, которые буллят людей. Мне не кажется это больше крутым и прикольным, мне не кажется это веселым, — он смотрит на Гроувера, — и закрывать глаза я больше на это не хочу, — смотрит на Лео. Оба пришибленно опускают головы. Вальдес ломает пальцы, кудрявые торчащие во все стороны волосы закрывают лицо, видно только кончик вздернутого носа. Ундервуд продолжает с нечитаемым взглядом крутить банку. Перси одергивает себя и откидывается на спинку кресла, пытается расслабить лицо, — он не Джейсон. Чувство, словно он нечаянно начал как-то негативно давить. — Твари? — хмыкает Гроувер. — Грубо выразился, — кивает виновато Перси, скосив глаза. Ундервуд мерно стучит ногтем по банке, звук треска электроприборов сливается вместе с этим в какую-то одну напряженную недомелодию. Носки его кроссовок трясутся в такт, правая закинута на левую. — То есть ты готов просто из-за этого ди Анджело взять и разрушить всю нашу дружбу? — не выдерживает парень. — Гроувер! — окликает его Лео, поворачиваясь к другу. — Что? — возмущенно смотрит Ундервуд. — Она разрушена уже давным-давно, — отвечает спокойно Перси. Гроувер жмет губы. — И Нико тут ни при чем, — серьезно смотрит на него Джексон. — Но после него все пошло под откос, — голос Гроувера дрожит, Лео опять на него многозначительно оборачивается. — Под откос пошло все, когда мы решили мозг свой выключить и отдали весь контроль нестабильному Грейсу, — начинает уже злится Перси. — Что-то еще год назад тебя не волновало, пока ты смотрел, — гнет он свое. — А спор? Перси облизывает нижнюю в каком-то рвано нервном жесте и шокировано ухмыляется, выдыхает слишком порывисто. Да он чувствует, что становится опасно импульсивным, но его так выбешивает вся эта тупая ситуация. Он пришел, думая, что ему помогут, что может все решится, но опять ничего не решается, а только расходится по швам с противным тошнотворным звуком. — А я не говорил, что я святой. Я чувствую себя максимально жалко и отвратительно и… — Так если тебе так плохо, — перебивают Перси, — да Вальдес, отвали, — Лео пытается взять Гроувера за запястье, но тот дергается и вырывается из цепких пальцев. — Если тебе так плохо, нахуя надо было все разрушать? — Ундервуд чуть не кричит, кажется, Перси впервые в жизни видит его таким злым. Перси порывисто опять кренится вперед и смотрит прямо Гроуверу в его широкие глаза. Насколько глубоко ему надо залезть, чтобы, блять, его хоть немного поняли? Вся их дружба гнилая уже давно, если она вообще когда-то была счастливой, и его так раздражает, что Ундервуд пытается зацепиться за то, чего уже не существует, и пытается еще свалить все на Нико и на одного Перси. Он вообще, когда с Грейсом общается, всегда себе под ноги смотрит что ли, не видит этого прокалывающего взгляда, в котором уже почти ничего живого? — Я не хочу становиться таким же отбросом, как ты. У нас было все. Я не понимаю, чего тебе не хватало. Это «ты» как будто приземляется отвратительным харчком между. Перси проглатывает вновь кусающую обиду — так больно. Он вот-вот готов был сказать, не только Нико, и так неприятно, словно в нем ложкой копаются и не могут никак зацепить нужное. Джексон поспешно пытается залатать прорвавшуюся дыру на груди, давит большими на ребро указательного, хочется просто закрыть глаза, а открыть и, чтобы чужая комната с огромной темной кроватью, и чтобы тело на ней распластавшийся звездой. — Если тебе, блять, Гроувер все еще нравится жестокость, — Джексон чуть ли не дрожит. — И ты не в состоянии даже порефлексировать на эту тему, — голос чуть не срывается, — а если даже думал, но тебе все еще нравится, то у тебя тоже проблемы с головой, как у этого психа Грейса, — выплевывает он все разом. — Ди Анджело внушил? Опять двадцать пять! Да пошло все! — Да пошли вы, — Перси вскакивает разом, так, что чуть из него все внутренности не вылетают. Было бы, конечно, эпично развалиться здесь буквально, но он только яростно вздыхает и не смотрит на эти испугавшиеся дурацкие лица. Как он оказывается на улице, он не помнит, хлопок двери гаража тоже не помнит, у него в башке все еще метроном выбешивающим звук лампочки с холодильником и жестяного стука на пару с собственным сердцем. Долбоебы тупые, блять. Перси сам долбаеб. Опять настроил себе розовых ебаных замков, опять напридумывал всякую хуйню и сорвался. Ему так хуево в этом поглощающем все одиночестве, ну прямо очень сложно, но ему некуда идти. Он Нико нахуй не нужен, опять взрывается очередное закатное «бывает». Да сколько блять можно! Сколько еще раз ему надо уничтожиться, чтобы уже просто продолжить как-то шагать дальше. Пока только чертовы круги, один пиздецовее другого, а он охуительно-старательный хомяк — наяривает и наяривает. Как же, сука, обидно. Чего тебе не хватало? Ну себя типа, блять, например. Перси продолжает и продолжает скакать на ебаных граблях — вот какого хрена его понесло опять в этот чертов гараж? Сколько раз ему надо налететь, чтобы, блять, уже вдолбилось в тупую башку. — Перси! Лео. Перси останавливается, словно запнувшись, и смотрит в потемневшее небо, как будто не видел несколько лет. У Лео такой отчаянный голос. Было бы весьма мелодраматично, если бы пошел дождь, прямо как в сериале, и Джексон смог бы спрятать свои покрасневшие глаза за каплями и все такое — это не слезы, это просто вода. Мимо проносится теплый июльский ветерок, еле дышащий. — Боги, Перси, прости, пожалуйста, — подбегает Вальдес, упирается левой в колено. — Я, — запыхался, — я не знаю, чего это с ним. Прости. Перси бросает на него быстрый взгляд, ничего не выражающий, поджимает губы и смотрит на пустующую улицу. Держать. Держать в себе. — Пожалуйста, — Лео цепляется за рукав его футболки, когда Джексон делает шаг. Перси только неоднозначно дергает головой и идет дальше. Лео пристраивается сбоку. До дома минут двадцать, если быстрым, но ноги, если честно, еле двигаются, еще и пятка из шлепок выскакивает, так что получается идти прихрамывающе. — Ты ударился? — обеспокоенно спрашивает Лео, оглядывая. — Шлепки дурацкие, — поясняет коротко Перси, Вальдес понимающе кивает. Улица тянется почти бесконечной широкой прямой с пятнами желтых фонарей, справа редкий гул машин с яркими глазищами. Пахнет чем-то цветочным, и было бы неплохо там пива или газировки в руку, приятную музыку между и какие-нибудь периодические тупые шутки, смешки, вместо мерно вылетающих выдохов. Тишина стелется позади темным тяжелым плащом, Перси очень хочется, чтобы кто-нибудь сзади его приподнял, потому что душит. В дрогнувшем молчании раздается звонок телефона, Лео вытаскивает из заднего телефон, но быстро блокирует обратно, тем самым сбрасывает вызов. Кто звонит, Перси разглядеть не успевает. Лео ловит его заинтересованный взгляд, и становится еще более поникшим, Перси даже кажется, что у него скоро плечи во внутрь впадут, если он еще раз их так опустит. — Гроувер, — поясняет тихо Вальдес. Перси старается себя контролировать, выдыхает, словно сморкаясь, — получается плохо. — Ты домой? Джексон кивает. — Я провожу тебя, — говорит Лео, на что Перси просто пожимает плечами — «как хочешь». На самом деле так проще, может, он хотя бы не разревется или не разобьет себе что-нибудь. Костяшки, расхуяченные еще весной, как-то странно щипает на секунду, и Перси резко, вскинув руку, задумчиво их чешет. — Ты как? — заботливо интересуется сбоку Лео, и боги, смотрит чуть ли как не ди Анджело, Перси прошибает странным дежавю. — Сильно разозлился? — Меня выбесило, что он приплел Нико. Меня сколько угодно говном можете поливать, — хмыкает. — Но Нико не виноват и виноватым не будет. — Что у вас с ним? — глухо спрашивает Лео. Перси чешет шею и поворачивает на него голову, вглядывается изучающе: Лео смотрит пришибленно, по-собачьи, и такое чувство, что реально переживает. Пожалуйста, Перси, только без поспешных выводов. Джексон смотрит долго, наверно, Лео становится довольно неловко, он пару раз переводит взгляд куда-то за чужую спину, на асфальт, потом опять на сосредоточенное лицо. Перси наклоняет голову и теперь его очередь смотреть в сторону. Может? — Он мне нравится, — произносит после паузы Перси, быстро отворачиваясь обратно вперед, но глядит уже почти под ноги. — Это я уже понял. Джексон многозначительно хмыкает. Вспоминаются грустные глаза Вальдеса после ссоры с Грейсом в том темном дворе, как он виновато смотрит на Нико, у него реально там единым потоком «мне жаль, мне жаль, мне жаль», или Перси сейчас просто убеждает себя? Только у него с самоподдержкой полный мрак, а все полгода, после падения всяких метеоритов, он отсиживался именно у Вальдеса. Сердце как будто немного стонет и, словно как маленький ребенок, дергает внизу за длинный взрослый рукав — заметь меня. — Нет, — кивает головой Джексон, запихивает руки в карманы шорт и впивается ногтями в ладони. — Он мне типа, — запинается, язык превращается в один комок желейной каши, — он мне реально очень нравится, типа больше, — он как-то независимо от себя покачивает головой своим же словам, словно сам себе хочет объяснить. Он сказал. Наверно, это июль так действует. Чувство очень странное на самом деле, и пугающее, и Перси начинает уже загоняться. Блять. Делать шаг становится почти невыносимо — вдруг сейчас опять в лоб ебнет. Перси чуть ли не дергается в сторону трассы. Молчание. — Ну, это, — Лео спотыкается, — ну это все объясняет, — он как-то странно выгибает кисть правой руки, — почему ты так резко изменился, — а потом добавляет, — ну или просто открылся. Перси рассматривает асфальт, обдумывая его слова. Лео все еще идет рядом. Перси тоже идет. Его не сбивает всякими мордами и под ним не разверзается земля, он даже темп шага не меняет, только сердце в груди. Джексон да, он поддался эмоциям, но последствия не такие уж и страшные, как ему казалось. Даже обычные. Джексон опять странно поглядывает в сторону дороги — вот же паникер. — Эм, вы встречаетесь? — Нет, — выдыхает с неловкой кривой улыбкой Джексон, — пф, нет. Нет, мы не встречаемся, — на это раз он мотает головой, опять как будто что-то доказывая сам себе. Лео зарывается пятерней в волосы. Перси все еще боится взглянуть на него. — К сожалению? — спрашивает Вальдес, спустя время. — Я даже не знаю к чему. Дальше они идут молча. Тишина уже не такая неподъемная, просто кажется пакетом с продуктами, когда несете вдвоем между за две ручки. Летом звезд видно больше, Перси решается поднять голову, небо темно-синее, насыщенное, звезд не так много, как бы хотелось, но горят редкими белесыми точками. Хочется на десятый — порефлексировать, влиться немного в чужие ощущения, может и вдвоем еще, да вообще было прекрасно, конечно. Там звезды ближе и они, кажется, впервые посмотрят на них вместе. Перси ухмыляется — такой он, конечно, долбоеб, это ужас. Скелетик торчит из кармана шорт, Лео пару раз пробегается по нему взглядом, но не спрашивает. Просто дышит рядом, шаркает периодически и, наверно, это и есть настоящая дружеская поддержка. Перси не знает, но верить опять хочется. Пиздец, он доверчивый, однако.

***

Перси приплывает вторым. Директор жмет руку, потом еще какие-то важные люди в серьезных костюмах, даже из команды пара парней поддерживающе бьют легонько по плечу и салютируют улыбками. По всему телу разливается киселем такое приятное тепло, на Перси впервые смотрят с уважением, не потому что он друг Грейса, а потому что он, ну, просто Перси. Середину груди холодит металл медали на шее, а Джексон все еще не верит. Он что, он типа что-то сделал? Типа…вау. Когда он вылезал из бассейна, то заметил на трибунах Лео. Он не звал, просто, когда они прощались на перекрестке, Лео спросил, что Перси делает на неделе, ну Перси и сказал — зачем врать. Джексон улыбается ему, потом замечает тихое вытянутое лицо Гроувера рядом, плитка под ногой кажется особенно скользкой. Нико не видно — его звали. Он сказал, что попытается отпроситься на часик, но видимо не вышло. Но Перси все равно расстраивается — такая мелочь, а так пробивает. Он набирает сообщение маме, фоткает медаль, а потом запихивает ее куда-то на дно сумки в полотенце, стоит опять, ломаясь, как пару дней назад, в раздевалке с телефоном в руках, только на этот раз вокруг еще полно людей и уши закладывает от разговоров, так что быстро отмирает. Пока Перси идет по коридору на выход, то гипнотизирует номер Нико еще несколько секунд, почти тыкает в аккуратную скрепку, но опять себя одергивает. Яркий свет режет глаза, Джексон недовольно жмурится, а потом шокировано уставляется в скрюченную фигуру ждущего Вальдеса. Тот улыбается, поджимая губы, выходит не очень-то радостно, растерянно как-то, машет рукой. — Поздравляю, — говорит он, когда они подходят к друг другу. — Спасибо, — кивает Перси, оглядывается по сторонам. — Он ушел, — поясняет Лео. Перси возвращается к нему и опять кивает. Дальше продолжать эту тему не хочется, поэтому он просто вопросительно дергает подбородком вперед, смотря косо на Лео. Идти начинают почти одновременно. Солнце шпарит из своей точки, шлепка опять чуть ли не слетает со ступни, Джексон кивает обеспокоенно взглянувшему Вальдесу, мол, все в порядке. Надо бы купить другие. Он еще раз смотрит на Лео и ему хочется купить еще такую же прикольную как у него панамку. — Ты крутой, — говорит Лео, заметив чужой взгляд. — Я думал ты ходишь в секцию чисто попонтоваться, но нет, я рад, что у тебя есть любимое занятие. Правда, очень круто, прямо акула. Перси беззвучно смеется. Лео такой… Лео. — Спасибо, — отвечает и клацает зубами.

***

Перси погружается в ванну с головой, вода затекает в уши, и весь мир растягивается в глухую прямую. Его лицо островом торчит на поверхности, он смотрит на две лампочки на потолке, с какой-то горечью отмечая, что одна перегорела. Назавтра наверняка мышцы будут ныть, но горячая ванна хотя бы чуть-чуть поможет уменьшить напряжение. Сгоревшую от солнца кожу на шее неприятно щиплет, Джексон чешет и под ногтями собираются ее противные остатки. Кажется, соседи снизу опять срутся. Джексон слышит через толщу сжавшийся вселенной смутные возмущенные крики, потом слышит, как хлопает дверь подъезда, бульканье воды, когда двигает коленкой, все это на фоне глухого шума воды в трубах. Почти морская звезда получается. Его опять раскатывает и плющит откуда-то свалившейся беспричинной грустью. Он вроде с Лео обратно начал общаться, он ему вроде и рассказать что-то может, а потом опять скребется между и уже не веришь — вдруг Лео не хватит. Они не виделись с Нико уже больше недели. После фестиваля он приходил к нему, Нико опять про работу говорил, что ему легче общаться, что он очень рад, что ему теперь не страшно, а Перси опять по новой пытался перебить чувство, что вся боль Нико это его вина. Перси, ты изменился, хватит топить себя. Через пару дней после пошли на этот десятый странный этаж, сидели друг напротив друга, у полярных стен на картонках и даже разговаривать как-то не было желания. Джексон ломал в руках телефон — очень уж хотелось открыть камеру. Нико теребил контрастную пачку, он опять кстати поменял зажигалку, на желтую, с логотипом какой-то пивной, а Джексон снова думал какие-то наивно-дурацкие вещи — может ему перейти на новый уровень и купить следующую зажигалку. У него опять быстро бьется сердце, очередная стометровка, на финише даже не отдышаться. Локти упираются в твердые бока ванны, когда Перси кладет руки на голый живот. Ему внезапно становится так пугающе уютно, что он не может полностью растянуться, а приходится выкореживаться, пытаясь уместиться в ограниченном пространстве относительно небольшой ванны. Не надо ничего решать, просто подстроиться и все. По телу пробегает холодок, вода перестает казаться теплой. Перси вздергивает правую, пинает кран в угол, потом поднимает большим включатель, который регулятор, все посторонние шумы перебивает сразу громкое шипение воды, он двигает в сторону горячей. Надеется, что от жары его кровь будет свертываться, станет менее жидкой, а сердце наконец-то успокоится и перестанет скакать обдолбанной ланью.

***

— Поздравляю, — Перси чуть не сшибает. За дверью стоит ди Анджело, а Джексон обычно готовится минут двадцать перед тем, как его увидеть, и сейчас это слишком неожиданно, чтобы понять, осознать и принять. Нико широко улыбается, протягивает прямоугольную пластмассовую коробку с тортом, а Перси цепляется пальцами за косяк, чтобы не рассыпаться. Ди Анджело не в черном, в темно-синем, но все равно: из широких, почти одним черным квадратом, шорт тонкие палки ног, волосы в коротком хвосте и из полукруга ворота долговязая белая шея — у Перси пунктик на шеи, а на одну конкретную особенно. — Ты чего застыл? — быстро меняет лицо Нико с улыбающегося на какое-то быкуещее — вот да, теперь Перси его узнает. Он берет коробку неловкими пальцами, пластик трещит, от того как впивается в него Джексон — боится уронить — он может. Отходит в сторону, пропуская, а Нико тянется рукой куда-то в бок и тянет вниз за веревочку, которую до этого и не видно было. — Это тоже тебе, — говорит он, заходя в квартиру. Над ними, болтаясь, шуршит голубой дельфин. Перси прыскает. — Ээээ, — он берет коробку покрепче правой, а левой за веревочку, — спасибо, — получается не очень жизнерадостно, как бы хотелось, но у Перси проебывается где-то между вдох и, если честно, немного потряхивает от такого внимания в свою скромную сторону. Нико нагло лыбится в лицо пару секунд, Перси потеряно бегает взглядом по нему и по стенам за ним. Потом ди Анджело захлопывает дверь и садится расшнуровывать кеды, а Перси старается не растечься в лужицу рядом, ну или пеплом не рассыпаться. Нико размазывает своими действиями и заставляет погореть ярче любой спички — ладно торт, но дельфин то этот, блять, зачем, — как приятно неловко. Перси разворачивается с глупым видом в комнату и подходит к столу, ставит несчастную коробку, на торте сверху ореховая крошка и тонкая завитушка шоколада. Нико следует за ним утенком. Дельфина Джексон пристраивает у куста китайской розы рядом с полкой на выходе из импровизированной кухни, тот еще раз шуршит, когда стукается в потолок — Ты заметил? — Нико оттягивает широкую футболку за подол двумя руками. — Я оделся специально для тебя. Синий же твой любимый цвет? — Ну… ну не только он, — запинается Перси. — Мне нравятся все морские оттенки. Нико, что ты, блять, творишь? Успокойся. Пожалуйста. Он нажимает кнопку электрического чайника на стойке и подходит обратно к столу, Нико с противным скрипящим звуком пытается вскрыть торт. Джексон двигает коробку к себе и аккуратно взяв за бока открывает, а потом пододвигает обратно к ди Анджело с важным видом. — Зато это я его принес, — он корчит рожу. — Я взял с кремом брюле. А мог бы, — чуть громче обычного, — спереть из кофейни, но я взял и купил. Они одновременно передразнивают друг друга. Закипает потихоньку чайник, вода бурлит каким-то чудищем, а у Нико очень светящиеся темные глаза, Джексон еле-еле разворачивается обратно к стойке. Неловкими пальцами достает кружки, для Нико он выбирает самую уебищную, с ручкой в виде сердечка и мордой выпирающего мишки, больше похожей на косого-перекошенного Рудольфа, который Санту прямо на своей спине таскает, все триста шестьдесят пять. — Ты молодец, — раздается за спиной. — Второе это круто. — Как ты узнал? — Лео сказал. Вот как. Перси только кивает. Он не знал, что они общаются. — Он и сказал, что ты дома должен быть. Перси достает ложки из подставки, разворачивается обратно, кладет рядом с тортом, задумывается, о чем-то, глядя в столешницу, а потом перед его глазами проносится темным пятном чужая рука. — Ты чего? — спрашивает он испуганно, отшатнувшись. Нико с горящими глазами раскрывает ладонь — пустая. Перси смотрит пару раз поочередно на его какое-то слишком возбужденное лицо и в руку. — Что? Нико хватает его правую и вкладывает в свою левую. Ладонь у него мокрая. — Дождь, — заговорчески произносит он. Перси смотрит на него и точно уже теряется. Нико просто что-то с чем-то. С каждым разом Перси кажется, что сейчас-то все нормально, но с каждым разом, с каждым гребаным разом Нико разносит это убеждение очередным взрывом. Новый гриб прорастает через все тело свежим немым розовым чувством. — Я поймал каплю с твоих волос, — поясняет он, отпуская чужую руку, и отворачивается, поймав глазами блеск на столике перед диваном. Сразу же направляется к нему как сорока, садится прямо на пол, поджимая одну ногу под себя, а вторую перед собой. Ноги у него такие же тонкие угловато-костлявые, как и все остальное, щиколотки вообще, наверно, можно двумя пальцами обвить — Перси не проверял, но в целом не против. — Красивая, — касается медали подушечкой указательного. У Перси нет сил даже кивнуть, он облокачивается рукой о стол, пока следит за ди Анджело, и снова сыпется. Это просто невозможно уже, очередные грабли, которые отдаются за ребрами очередным стуком, но таким, который с каким-то мазохистским удовольствием хочется ощутить еще раз. Джексон сам себе дает мысленную отлепуху — «да не хочется, блять. соберись». — Я приду на следующие, — говорит Нико, поворачивая голову. — Следующие только в следующем учебном, — отвечает безэмоционально Перси. Скоро август. Перси старается не думать о нем, он очень старается не думать о нем. Нико ведь пытается сбежать, а Перси ему никто, чтобы останавливать. Между ними все еще ничего, кроме какой-то хрупкой недодружбы, и еще несколько километров сверху уже имеющимся, наверно, сильно ситуацию не испортят. Он даже убрал календарь со стола, который всегда там стоял треугольником, он, кажется, даже проебал день рождения какой-то тетушки, потому что перед глазами не маячил красный кривой кружочек на каком-нибудь числе. — На самом деле я очень наглый пиздабол и врун, — как-то спокойно говорит Нико, теребя шею под подбородком, еще больше ее вытягивая. — В смысле? — напрягается Джексон. — Да моя романтичная и рациональная стороны настолько сильно иногда впадают из одной крайности в другую, что я не отдаю себе отчета, — Перси, если честно, все еще не понимает. — Короче, я напиздел, — видит его непонимающее лицо ди Анджело. Перси все еще не втыкает, Нико вздыхает, закатывая театрально глаза. — Да, мы с Талией поболтали. У нее год в колледже остался, а потом она тоже хочет рвануть куда-нибудь, а у меня в школе тоже год, вот я и решил, что перетерплю как-нибудь. Лучше ж, наверно, с каким-никаким образованием, — буднично поясняет Нико. — Если все будет хорошо, то мейби сконектимся с ней и рванем вместе. Вдвоем все-таки проще. Перси старается смотреть максимально спокойно, максимально просто спокойно. Да, вдвоем проще. Опять ебаная ревность, он сжимает угол столешницы, пальцы мертвенно бледнеют. С Нико и до инфаркта недалеко на самом деле. Перси опять очень хочется закричать «я рядом. я здесь. тебе не надо терпеть, я сделаю, все что ты захочешь и позволишь», но он молча жует нижнюю губу. Так, без истерик, после одной из таких он собирал себя два месяца. Тем более Нико сейчас не бухой, да и Перси бежать некуда — костяшки опять странно чешутся. Он даже не понимает, как ему на самом деле. Нико опять приносит, как на блюдечке, две полярных эмоции. Перси думает «спасибо», просто «спасибо»: его сердце, возможно, не разобьется где-то на шумном вонючем вокзале или в идеально чистом аэропорту, и ему не придется, хотя бы ближайший год, как-то опять собирать себя, как-то складывать и лазать под диванами, кроватями и прочим, и искать недостающие частицы. Перси думает «епт твою мать»: его сердце, возможно, разобьется на каком-нибудь очередном темном взгляде, на каком-нибудь очередном прикосновении или, наоборот, на том, что нельзя, — прямо как в метро — «не прислоняться», — на Нико, который ему не парень и не его, — «не касаться». Разобьется, может, на какой-нибудь очередной дохуя красивой затяжке, а, может, и просто будет биться — в обоих смыслах. Наверно, расстояние и время смогло бы и вылечить Джексона, скорее всего даже, но и не исключено, что и они же могли его просто сломать, еще раз. Перси борется с желанием поднять футболку и хорошенько разглядеть собственное тело, где-то же должен быть шрам, его столько раз уже разрывало надвое все-таки. Ну хоть календарь можно обратно достать, может, не пропустит хотя бы свое день рождения. Сзади уже во всю рычит чайник, потом щелчок во все стены эхом, Перси сглатывает, опять пытается держать лицо. Нико поднимает медаль за шнурок перед собой и с каким-то восхищенно-детским лицом продолжает рассматривать в лучах закатного солнца, снова вытягивает шею, и улыбается кончиками губ. Джексон, блять, снова чуть не плачет — ну, чем он это заслужил. Чем? В нем опять нарастают огромным кучи и кучи разных чувств, которые смешиваются в одно убийственное месиво, а Перси не знает куда это вывалить. Он хочет протянуть на ладошке, но ему надо сотни этих ладошек — слишком громоздкое месиво.

***

На Нико все цвета выглядят особенно красиво. Больше всего Перси нравятся розовый и оранжевый. Розовый, когда на десятом, когда на картонках неудобных, а у Нико какое-то волшебно мечтательное выражение, он ползет взглядом по облакам, и Перси думает, что если Нико рисовать, то только на фоне неба, другое место ему не подходит. А оранжевый, когда в темноте щелчком и локальным светом сразу на лицо напротив и на ребро руки, на пальцы тонкие, мазок вязкого блика за ресницами, а потом еле-еле видным отпечатком на кончике сигареты. Нико выдыхает в июль дым, ночь очень теплая и полузвездная. Нико говорит, что это спутники, Перси хочет ответить, чтобы не разрушал почтимечту. Знакомый тяжелый запах въедается в одежду — скучал, — ди Анджело трет лодыжку о икру другой ноги, и Перси просто тает от этой домашности и уютной бытовухи. Дельфин за окном бликает от холодного света включенного телевизора. Они все-таки посмотрели несчастного Шрека вместе: Нико сказал, что завидует ему, — Перси тоже ответил, что завидует, говорит, что он бы сам не отказался от принцессы, которая принимает и огром, и со всеми недостатками, и не боится свои показывать, он вообще в целом завидует связи Шрека и Фионы, — Нико говорит, что тоже хочет собственное болото в глуши леса, и чтобы никто не доебался, и рычать так же эпично и эффективно. Дым лениво растворяется в летнем цветочном воздухе. На самом деле непривычно — Перси свыкся уже, что когда они выходят покурить на балкон, точнее когда Нико покурить, а Перси просто поотшиваться рядом — по-другому не выходит, — то его полностью поглощает ядовитый запах: а сейчас запахи лета такие же плотные и везде, как и запах курева, и они все мешаются, и Перси еле-еле вздыхает. Июль такой насыщенный получается. — Как Лео с Гроувером? — спрашивает Нико, не смотря на него. Перси вздрагивает. — Кстати, — он в свою очередь разворачивается к ди Анджело всем телом. — Ты зачем на них так грубо наехал? Ну не хотят они со мной общаться, пусть не общаются, зачем запугивать, — Перси совсем забыл об этом, а он, если правда, позлился немного на Нико за эту выходку, мог бы и не влезать. Нико скашивает на него глаза, Перси замечает, как он двигает языком за кожей, пытается скрыть ухмылку — Джексон прекрасно знает насколько этот придурок сейчас доволен собой. — Я бы сам разобрался, — бормочет Перси и поворачивается на пятках боком, тоже переводит взгляд на ночь. Есть, конечно, в летних ночах что-то особенно чарующе, их невозможно не любить и невозможно не чувствовать какую-то теплоту и приятно-дрожащую свободу неизвестности, словно вот-вот сорвешься, выбежишь все-таки и уже приключение. Нико затягивается, он распустил волосы, сейчас они, смешно вздернувшись на начале позвонков, лежали на шее или свисали вдоль щек. Черная резинка болталась на худом запястье, а из-за солнца кожа ди Анджело кажется слегка покраснела. — Так что, как? — С Лео все хорошо, с ним поговорил. С Гроувером непонятно, мы посрались, — из-за тебя не добавляет, — но он приходил сегодня. Но мы все равно не разговаривали. На самом деле, он мне столько говна сказал, не хочу пока с ним видеться. — И правильно, — кивает Нико. — Не надо себя ломать. Когда будешь готов, тогда и поговорите. Он стряхивает пепел указательным, потом снова затягивается и выдыхает с поднятой головой. Ноги подкашиваются, Джексон покрепче ставит локти на ограду балкона. — Я тоже отца скидываю. Заебал уже. Звонит каждый ебаный день. — Что он? — Я не беру. Ну нахуй, — горько ухмыляется. — Он мне и так достаточно потрепал менталочку. Постоянное чувство вины перед собой, да и перед всеми, — Нико прерывается, затягивается после раза три очень быстро и запуливает бычок в пасть города, — да он вот мне звонит, а я так не хочу брать, а потом так стыдно, — смешок и языком в нижнюю, — вдруг что-то важное. Наверно, у Перси очень сочувствующее выражение, потому что напряженное лицо Нико расслабляется, когда тот на него смотрит. Ветер сдувает криво челку влево. — Энергии общаться вообще нет, — заканчивает он, и одна особо непослушная волосинка цепляется за его губы. Перси тянется к чужому лицу в каком-то порывисто априори ласковом жесте, чтобы убрать. Его просто разом несет к этому живому напротив, к больному, у Нико в глазах тусклый свет от какого-то фонаря внизу, которые вдоль дороги, — Перси неокрепший слабо соображающий что-либо мотылек. Он касается на секунду угла чужой щеки, но Нико тоже вскидывает руку и цепляет волос сам. Джексону остается только поспешно себя одернуть — выходит неловко. Хорошо, что Нико уже выкинул сигарету. Ди Анджело только благодарно кивает на его попытки и его лицо остается непроницаемым, а взгляд нечитаемым. В Перси же все сталкивается, как кегли в боулинге, падает какая куда непонятной композицией, закатывающимся шаром пытается пробиться в узком горле вдох. — Подстричься бы не помешало, — говорит Нико. — А мне очень нравится, как ты выглядишь, — вырывается из Перси. Блять, заткни уже свой рот! Мысленный Перси дает реальному в прыжке правой с разворота прямо в до пизды доверчивую морду. Нико удивленно моргает. — Ну, мне нравятся длинные волосы, — пытается оправдаться Джексон. — Спасибо, — смутившись, отвечает ди Анджело на первое. О боги, Перси, кажется, видит столкновение напротив — не страйк, конечно, ну может падает хотя бы две-три. Атмосфера на тонком балконе становится такой же тяжелой и перенасыщенной, как и воздух. Вместе с руками у Нико сгорели еще и щеки — или это большее? Перси очень старается не начать строить очередной розовый замок, так и чешется схватить тележку и побежать за первым камнем. Нико заправляет волосы сразу с обеих за уши. В Джексоне жжется звездой, ну или спутником проносится, не важно, очередное желание. Целоваться и балконы какие-то особо связанные вещи у него в голове или что? Хочется, чтобы неописуемо, со взглядом в конце — дежавю. — Где у тебя мама? — Перси выныривает. — Она, — он задумывается, и правда где, — а, у нее смена, а потом она собиралась на праздник к подруге. Наверно, останется у нее. Я ей не разрешаю пьяной шататься, — улыбается Джексон. — Вдруг потеряется еще. Нико хихикает. Вжих. Разум стирается в белую полоску. — Останешься?

***

Они расстилают диван, как тогда, в ноябре. Смотрят второго Шрека: Нико бросает что-то типа, что хочет лягушку-отца, чтобы посадить в аквариум, и чтобы не доебывался, Перси смотрит на него с каким-то жалостливо, еле сдерживающим смех, лицом. Спать опять ложатся поздно, почти светает. Перси притаскивает отдельное одеяло из комнаты, перед этим он, конечно, беспомощно долго ломается у кровати, а потом очень трогательно стоит у дивана, перед улегшимся Нико, с комком постели в руках. Нико без слов только пододвигается немного, и так не на середине лежал. Перси вслушивается в его мерно сопящее дыхание, Нико засыпает быстро и его спокойное лицо, похоже на лицо какого-то святого. Особенно в ночном полумертвом свете фонарей за окном. Джексон глядит на него, приподнимаясь на локтях, и его так и тянет проронить шепотом что-нибудь ужасно глупо нежное. Интересно, ему хватит пальцев на руке, чтобы сосчитать сколько раз он вот так на него смотрел, или придется еще вторую поднимать? На самом деле, Перси сам себе поражается — как это у него с каждым разом получается все пропавшей и пропавшей, хуже и хуже. День еще как-то сдерживает все в рамках, но ночью всегда прорывает, демоны одним хохочущим беспорядочным танцем вырываются на свободу, и их улыбки с глазами горят лавой изнутри. Подушка шуршит под головой, Перси ложится, пока его демоны не сделали чего-нибудь поспешного и собственнически нужного. Иногда Перси посылает все подальше, с раздражением садится за уроки, чтение, игры или драит пол, лишь бы отвлечься нахуй, думает лучше бы никогда не было, а потом становится как-то жутко и не по себе, а что, если бы действительно не было, типа серьезно не было, Перси бы ходил свободный и не сжимался от каждого черного пятна в зоне видимости. Становится противно, словно это не его тело, не его мысли, все не его, не Перси, и что это никогда тоже к нему никакой стороной. Кажется, не жалеет. Он свыкается. С тоскливостью, с кривыми через сердце, свыкается и просто принимает. Свыкается с какой-то пронизывающей щелью меж ребер, которая ночью превращается в полноценную такую дырень, что на фотки на каждую по минуте смотрит часа в два ночи, свыкается со странными внезапными слезами, когда он один, с периодическим разрушением ожиданий и замков, и с таким же периодическим грызущимся желанием написать вопреки всему. Да, вот так сильно и глупо он влюблен. В начале, зимой еще, все казалось таким неправильным, и Перси чувствовал слишком все болюче и остро, любил с каким-то остервенением и жадностью, сейчас же это чувство просто есть, просто пропасть, просто сидит внутри так естественно, что кажется, что так и должно быть, и все из кучи слишком сверхчувствительных ниток превратилось в одну толстую прочную прямую через сердце. Наверно, так даже проще, сосредоточить весь мир в одном человеке, так он не кажется настолько страшно огромным.

***

— Да я, — Перси вдыхает, — да я, если честно, просто запутался. Он просто похож на какую-то темную лужу, в которую прыгаешь, а дальше уже ничего непонятно. То он милый и приветливый, потом резкий внезапно, то вроде какие-то намеки, потом полнейшее безразличие. Я даже не понимаю какой вопрос мне нужно задать, чтобы получить ответ. Они с Лео бухие сидят в какой-то лодке, приделанной к полу, оба чуть ли не в хламину и с лицами просто размазано-идиотскими. Свет вокруг розово-красный, перед глазами и так все плывет, а из-за этого освещения все еще больше походит на невнятную кашу. — Может, если ты не можешь разобраться и тебя сильно ебет, просто так и скажешь? — Что скажу? — Как сказал мне. Эм. Ты мне нравишься. Так и скажешь. Просто и четко. — Ты ебнулся? Вальдесу глотать пятый шот точно было лишним — точно ебнулся. Перси хочется возмущенно стукнуть его по коленке, достаточно просто двинуть рукой чуть в сторону, и так сидят нога в ногу. Вдалеке мигает разноцветными лучами, бродят какие-то дымчатые тени из курилки, Джексон щурит глаза, но все равно ничего не различает. В чилл-зоне безлюдно, музыка не стучит по ушам ладошками, как в основном помещении клуба, а идиотское освещение компенсирует заебенная лодка. Они с Лео сначала пытались ее подвинуть дальше от стены — зачем — хуй знает, — но стояли секунд десять, корячились пошатываясь, пока кто-то из них не пояснил с умным видом — прикручена. — Нет. Пока не ебнулся. Да просто не проще ли просто уже взять и выяснить все наконец. Чтобы дальше не ты и не он уже не копались. — А если он нет? — икая, спрашивает Перси. — Если нет, то ты уже знаешь, что нет, и что смысла биться нет. И что намеков нет, — Лео кусает губы на секунду, но все равно заканчивает, — что ничего нет. У Перси уже что-то по ребрам начинает катиться вниз. — Мне кажется, что Нико не будет отталкивать окончательно. По крайней мере он не начнет рубить с плеча сразу, ему, конечно, может понадобиться время, — пьяный Лео говорит как-то особенно разумно. — Не думаю, что он из тех, кто без разговоров захлопывают перед носом дверь. Перси не кажется, он просто знает это, но все равно невъебически страшно. Он же только начал хоть что-то понимать, куда-то, непонятно пока куда, но шагать. Он начал и очень страшно, что из-за всех этих пульсаций внутри он разрушит что-то важное, что его и удерживает в какой-то степени. Очень страшно и очень больно, что из-за этих ебаных чувств, которые блять никак не контролируются, все может полететь просто в пропасть, нахуй и сразу же. В комнате еще маячит этот дурацкий дельфин, который подарок от друга, как он объясняет маме, та только многозначительно фыркает, потом точно так же на остатки торта в холодильнике — Перси хочется сказать, что она вот ничем и не в чем не помогает. Джексон, как-то загнанно хныча и горько, валится вперед на Лео, обвивает чужое тело своими липкими лапищами и утыкается в плечо. Они падают с парным ойканьем вперемешку с матом, на дно узкой лодки, точнее Лео на дно, наверно, отбивает себе все свои костляво-острые места, а Перси, на не очень-то тоже мягкого, друга. От рубашки Вальдеса знакомо пахнет сигаретами, но не теми, которые курит Нико, Перси недовольно жмет нос. Лео под ним дает ему подзатыльник и обнимает в ответ — тепло. Выпавший из кармана телефон, брякается о дно, и мигает фиолетовым крошечным огоньком, — сообщение. Перси прочитал его еще, когда они с Лео приканчивали по противно приторной сигарете в курилке. Сначала он ничего, не понял, взглянув на уведомление — короткое «конечно», — на очередной затяжке понял. Они еще когда с Лео после бара погнали в клуб, он спросил у Нико можно ли у того переночевать, потому что проще потом на такси по дороге из клуба докинуть Перси до остановки рядом с домом ди Анджело по пути к Лео, чем тратить вдвое больше и катиться сначала до Лео, а потом до Перси. Тогда звучало разумно. Джексон сам непонятно от чего заблокировал потом зло телефон, нервно запихнул в карман и так и не ответил, хотя бы «спасибо», эх. Он крепче утыкается в чужое плечо. — Пожалуйста, не предавай меня. Кажется, он говорит это вслух. Лео утешительно проводит по позвонкам. — Кажется, нам пора. В такси воняет отвратительным освежителем, ремень никак не вставляется и коленки нормально не влезают в промежуток между сидениями. Потом Лео становится плохо, и Перси с таксистом еще минуты три молча слушают его полумертвые кряхтения в открытую дверцу, а пальцы Вальдеса держат ручку с каким-то особым усердием. Джексон просто уставше думает, что лишь бы легкие не выблевал, говорил же ему меньше пить. Пока Вальдес пытается собрать себя над асфальтом, Перси печатает «еб(д)у», хочется напечатать совсем другое, Джексон опять со злостью блокирует. У него уже начинает болеть голова, и он уже жалеет, что позволил себе напиться, и его тоже уже чуть ли не тошнит. Он сам сейчас сорвет эту блядскую вонючку с лобового. Шепчет тихо под нос «держи в себе, держи в себе». И да, Перси не выдерживает. Не помнит, как выходит из такси на остановке автобуса, частично помнит, как бредет через очередную ночь, уставленную фонарными столбами и мелькающими гулами машин, — квартала два, и он дома. Вышагивает верной дворняжкой через улицу, в углу последнего перекрестка ярким смазанным пятном киоск. Покупает ебаные мальборо, которые белым по костяшкам, из-за сильно сжавшихся кулаков, и красным где-то внутри, из-за… да понятно, блять, из-за чего. Любовно смотрит на несчастную пачку, а потом просит еще и зажигалку, синюю, — придурок. Прячет все в карманы, держит крепко, одну в правой, другую в левой, и не отпускает. Будто кто-то и забрать пытается. Потом тяжелая дверь подъезда, темные холодные стены, карабкается на седьмой, в лифт не хочется, слишком там теплый свет, напоминанием скребется неприятным. Двадцать ступеней вверх, пальцы по гладким перилам, а в голове постепенно раскручивается карусель, невеселая. Десять, с каждым шагом все жестче. Пять, и Перси начинает осознавать, что собирается сделать, под ногами что-то хрустит. Стук. Еще один. Щелчок. Перси делает шаг назад, потом вправо, сбежать. Нико открывает и все сжимается до одной точки, как будто эффект размытия в редакторе, до этого просто все было размыто, теперь четко только внимательное лицо ди Анджело. Перси продолжает стоять истуканом, потому что к Нико тянет, пиздец как ебано сильно тянет, заебало, и Джексон просто боится, что каждое следующее движение может стать последним, и он опять сорвется, и всякие «бывает» не сработают. Нико такой красивый. Просто. Перси уже не знает. Нет сил не разбираться и думать. Принимает. Нико без слов делает шаг за порог, берет Перси за одежду и затаскивает в квартиру. Помогает снять кроссы, пока Джексон пытается выпутаться из джинсовки, потом помогает и с ней, Перси с очень доверительным выражением протягивает ему пачку с зажигалкой. — Это тебе. Ди Анджело взглядывает из-под челки вопросительно, а Перси продолжает протягивать. — Спасибо, — принимает. Потом обвивает запястье и ведет свою изученную до последней пылинки комнату и прежде, чем кладет на свою кровать, стягивает с Перси футболку, мазнув кожей костяшек по ребрам. В Джексоне начинает играть заунывно-грустная-пронизывающая мелодия, прямо как в аниме, прямо и тянет разреветься. Нико как по клавишам бьет, так и тянет накрениться и мазнуть так же по губам. Ди Анджело толкает его в грудь, прежде чем Джексон делает что-то лишнее и тупо-сердечное, Перси падает, голова начинает кружиться с утроенной силой, и в полете он ловит какой-то особенно мрачным калейдоскоп из темных пятен. За ноги разворачивают вертикально, параллельно постели, потом щелкают ремнем, у Перси разыгрывается воображение, хорошо, что он бухой, может, не будет всяких постыдных ситуации. Как с него стягивают штаны, Перси не помнит, слишком старательно пытается перебить ебаные фантазии своим пьяным никаким сознанием. Нико укрывает его одеялом, бережно толкает под тело, а Перси смотрит в нахмуренное лицо и блестящие глаза и мысленно шепчет просто, чтобы в себя пустил уже. В себя Нико так и не пускает, собственно, выходит из комнаты, даже шторок не приоткрывает, чтобы просто можно было одним глазком взглянуть за кожу и хоть что-нибудь да понять. Перси лежит, зарывается в одеяло с носом, впитывает запах, представляет их вдвоем на этой гребаной постели, красивых, юных и влюбленных, настырно жжется на ребрах нечаянное касание. Сейчас здесь только его надломленное тело и да, блять, влюбленное. Нико возвращается с тазиком. — Вот. Принесу тебе воды и, наверно, стоит проблеваться, — говорит он, а потом опять исчезает в темноте. Уходит. У Перси начинается загораться медленно. Оранжевым проглядывает через ребра и красным через ткань кожи. Льется по венам сильным и съедающим и скоро обрушится лавиной. Хохочет опять демонами, Перси поспешно пытается выстроить забор, чтобы не выбежали. Оно стелется по телу, расслабляет и готовится броситься рывком, вцепиться и показать всю сущность. Перси вжимается сильнее в край подушки, обнимает себя руками, роет себе яму, падает в нее, бьется больно спиной и остается там лежать. Ограниченное пространство, ограниченное пространство, ограниченное пространство. В комнате темно, Нико никогда не включает свет, ему достаточного от фонарей за окном и от луны. Перси его все-таки недостаточно. — Вот выпей и блюй. Нико протягивает ему стакан. — Не буду. Мне нужно поговорить, — переворачивается на спину Перси и смотрит уверенно. Нико вздыхает, садится на стул и кивает, махая при этом рукой. Смотрит в ответ, а потом в окно и ждет. Перси чмокает губами, сглатывает, садится, выпивает все-таки воды и горит сильнее. Молчит. — Перси, говори, — нежно произносит Нико, смотря на него. — Я, — Перси сглатывает. — Я не пил. Нико сначала сводит брови в непонимании, а потом наклоняется немного вперед, внюхивается — нос забавно морщится. — От тебя несет за километр, придурок, — улыбается. Перси мажет взглядом по его губам, потом в глаза и на свои руки смотрит. Ломает. — Нет, я не об этом, — опять поднимает голову на Нико. — Я тогда не пил. Нико молча смотрит в ответ. Все мешается единым шумным водоворотом, и слова Лео, и Шрек этот дурацкий, и сочувствующие взгляды ди Анджело, и его руки на плечах еще тогда, и их трехмесячный театр, когда Джексону позволяли себя иногда не сдерживать, когда с Перси позволяли делать выкручивающе-чувственные вещи, дельфин этот дурацкий под потолком с трещинами, — все мешается, вырастает огромной темной волной с небоскреб и накрывает. А у Перси ни доски, да и сам он не какой-то выебистый серфингист. Нико продолжает смотреть, и у Перси срывается большой с указательного, чуть не царапает. — У Дрю. Взгляд напротив разбивается. Нико почти никак не меняется в лице, но Перси слышит треск. Перси не знает, как описать этот взгляд. Сожалеющий? Извиняющийся? Недоумевающий? Не знает. Его просто разом переворачивает в себе, наизнанку выворачивает, костями наружу, он теперь скелетик на ключах. Так и брякается обратно в кровать через пару секунд. Заворачивается в одеяло гусеницей и отворачивается к стене, молчание разъебывает в крошку. Перси так по-человечески больно, почему он так сильно все чувствует, почему у него пропасть такая вместо сердца, почему он такой пьяно по-блядски тупой. Так хочется обернуться и еще раз посмотреть, но так не хочется разбиться. Он высовывает нос из своего кокона в темноту, губы все еще упираются в ткань одеяла. Насколько сейчас рационально попытаться шагать обратно? Насколько правильно прыгнуть вперед? Его так разрывает, его так ебано разрывает, пиздец какой-то. Ему хочется спросить «зачем ты это все делаешь? зачем, блять, в кровать свою укладываешь, зачем помогаешь, зачем вообще впускаешь?», — рекой выдать, — «я ж живой, я привязываться умею. у меня ж все-таки сердце в груди бьется». Перси чуть не всхлипывает, пальцами пытается за что-то ухватиться, но только ткань одеяла царапает. Так и тянет скинуться с этой ебаной надоевшей скалы. — Я, — он осекается, слишком страшно. — Ты мне нравишься, — говорит он в одеяло, зажмуривается. — Кажется, я влюблен в тебя, — выебано-выстраданное. Выдох. Выдох. Выдох. За спиной скрип стула. Слышали. Перси немного надеялся, что Нико вышел из комнаты. Бьется. Именно. Вниз ухает, срывается в невесомость, а потом у чужих ног трескается. И Перси тоже у ног лежит, надвое переломанный. Если бы он не набухался, то бы не корячился сейчас. Перси касается руками пяток, поджимая к себе ноги, — холодные. Алкоголь как будто третье колесо во всей их истории, причем непонятно, лишнее, как в велосипеде, или переднее несущее, если моторикша. У них с Нико слишком вредные привычки. Джексон зарывается обратно в одеяло с головой. Наверно, хорошо, что Нико молчит, Перси бы все равно мало, что запомнил, а пьяным сознанием еще бы переврал. Может, Нико просто ему не верит, Джексон ж сама себя кучу раз убеждал не верить пьяным людям и пьяным действиям. Но все равно, в голове так сильно гудит, а все эмоции просто бесформенно растекаются какая-куда. Спустя долгих потных минут десять он, шурша, выныривает с другой стороны, не выдержав, выглядывая блеклым пьяным лицом. Нико сидит на стуле, сжимая в руках телефон, и смотрит как-то потерянно задумчиво в окно. Так Перси и засыпает с отпечатком его облика на веках.