Перламутровые крылья

      Мне пришлось утвердиться в подозрении уже на следующий день, когда Тенери ни разу ничего не спросил и не приближался ко мне в течение всего дня. Невразумительно что-то мычал на мои слова или отделывался односложными ответами.       На следующий день все повторилось…       Было совершенно очевидно, что Авису требовался друг и отец, с которыми он мог бы обсудить насущные вопросы. И он абсолютно не виноват в том, что воспоминания о сложном периоде испарились навсегда, оставляя подростка в полной изоляции. А я, единственный, с кем он может поговорить, отказал ему в этом только потому, что тема была для меня не удобна. Но ведь Авис в этом нисколько не виноват. Только я.       — Тенери, — заговорил я с ним вечером третьего дня, как только услышал, что птенец затих на своем ложе, — я не хотел тебя обидеть. Прос-сти. Прос-сто я чувс-с-ствую с-себя не в с-своей тарелке, — это была чистая правда. — Ты Авис-с, я Наг. Потомс-ства у меня никогда не было…       — Со мной не нужно обращаться, как с ребенком, — оборвал резкий голос.       — Ты прав, — поспешил я согласиться с несмышленышем. — Ес-сли ты прос-стишь меня, я отвечу на вс-се твои вопрос-с-сы по мере с-сил.       — Только правду?       — Конечно.       — Обещаешь?       — Да.       Тенери обдумывал мои слова, а я не торопил его.       — Значит, — неуверенно начал он, — с тобой бывает тоже самое, что и со мной?       Я все же надеялся, что он не станет возвращаться к этой теме, но, видимо, я слишком мало знал Тенери. Мальчишка оказался настырным.       — Да, Тенери. Нес-с-мотря на то, что мы принадлежим к раз-с-зным видам, в этом наш-ши организмы похожи.       — А… а как это происходит? В смысле, я понимаю, конечно, но… где у тебя этот орган? Я спрашиваю тебя как мужчина мужчину, — взвинчено закончил он.       Я сам во всем виноват…       — Он находится в облас-сти паха, как и у тебя, только с-с-спрятан за чеш-шуей.       Ответом мне было многозначительное молчание. Пока Тенери медлил с допросом, я с удивлением обнаружил, что разговор не оставил меня безразличным.       — А как же ночью?       — Что ты имееш-шь в виду?       — Ну, когда у тебя такие же сны, как и у меня… ведь они есть? — по напряжению, открыто сквозившему в последнем вопросе, я понял, что птенец отчаянно нуждается в положительном ответе.       — Ес-с-сть… Определенная мыш-шца напрягаетс-ся, увеличиваетс-ся в раз-змере и выс-ступает наружу, поднимая щит из чеш-шуек.       — И не больно? — после паузы спросил Тенери.       — Нет. Это ес-стес-ственное движение организма.       — А мне иногда почти больно. Когда пытаюсь сдерживаться и ни о чем не думать. После, внизу все тянет.       — С-с-сдерживаться не нужно. Я уже говорил, что в этом нет ничего пос-стыдного.       — Совсем ничего? — тихо уточнил птенчик из своего угла.       — С-с-совсем.       — И даже сейчас?       — С-с-ейчас?       — Ну, мне и сейчас тоже хочется, — просто ответил Тенери и затих.       Я сглотнул. Похоже, боги все же наказывают меня за прошлые грехи…       Скажи я сейчас что-нибудь не так, и он снова обидится, а может, и вовсе замкнется, решив, что мои прошлые слова ничего не стоят.       — С-с-сейчас тоже не с-стыдно. Ты можешь выбратьс-ся наружу или я могу немного проветритьс-ся.       — Не надо. Я сам.       Тенери резво подскочил и неуклюже поспешил выбраться наружу, спотыкаясь и чуть не падая, скользя на мелких камушках.