21 century toyz

POV Кенни.       Какой же я дурак.       Кайл, с надеждой в мутных зелёных глазах цвета папоротника, подошёл ко мне, попросил выслушать! А я - идиот, просто и-ди-от.        И теперь он лежит и притворяется спящим. Из-за меня. Никогда не уважал людей, от которых приходится притворяться спящим. Страшные люди.       А ведь он действительно был перепуган. И хоть эта некоторого рода истерика улеглась после обильного ужина, он всё равно выглядел обеспокоенно.       Лежать в темноте. Перед сном, в прохладной мягкой кровати. Это самое тяжёлое. Это моменты самобичевания, самотерзания. Уродования наших бедных душ. Самые тяжёлые мысли громадными алюминиевыми шарами ложатся на желудок, сдавливая все мысли, чувства, обращая их в одну сплошную мысль о собственной убогости. Об ошибках, о неправильности. Мысли охватывают темнейшие омуты души, которые ты хочешь забыть, затолкать к чертям, но именно из-за этого они вырываются каждую ночь перед сном, калеча тебя снова и снова.       От Кайла до омутов и обратно.       Я отбрасываю одеяло и касаюсь пола ступнями. В соседней комнате жиртрест смотрит бои без правил. Мне нужна другая соседняя комната, вот только я не знаю, правильно ли это. Может, рыжий уже спит. Или он попросту не хочет говорить. А может, он вообще обиделся на то, что я его отшил, гиперболизируя, конечно, но всё же отшил.       Похуй. Я встаю и выхожу из комнаты. Стучу в дверь из вежливости. POV Кайла.       Стучатся в дверь. Прошло уже минут сорок ( изувечения моего мозга какими-то больными мыслями ) , да и вряд ли Кенни вернулся бы. Я только хотел сказать "Да?", как дверь открывается, а потом закрывается, слышатся шелестящие шаги, после которых на постель садятся. Я лежу спиною к вошедшему, но запах Мальборо голд пронзает лавандовые объятия простыней.       - Кайл, мы оба не спим из-за тебя.       Если ничего не делать, он уйдёт. Он меня проверяет. Если и дальше притворяться, он поверит.       - Если ты не прекратишь, мне придётся заночевать тут.       Да пожалуйста. Чувствовать себя виноватым ребёнком, который притворялся спящим даже не видя в своём действии смысла, хуже, чем провести ночь с Кенни. Спать с Кенни вообще не плохо, он, как и Стэн, иногда остаётся у меня на ночь.       Я слышу глубокий вздох и томный выдох. Он забирается под одеяло. Нас разделяет десяток сантиметров.       - Если войдёт Стэн или Картман, ты знаешь, что будет. И оправдываться я не собираюсь.       Я закатываю глаза. Потом закрываю их и перекатываюсь на другой бок. Натыкаюсь лбом на лопатки Кенни.       От неожиданно соприкосновения с тёплой плотью Маккормика, я чуть было не вскакиваю, но всё же сдерживаюсь. Даже глаза не распахиваю. Если бы распахнул, то ресницы защекотали бы его спину, и всё стало бы ясно.       Я слышу тихий смех Кенни. Сам тяжело сдерживаю улыбку. Какое же идиотское положение, блять.       - Потрясающе, - говорит он. - Кайл, я серьёзно начинаю сомневаться в твоей гетеросексуальности.       А вот если он не шутит? Если он не шутит, то это ебаный стыд. Я домогаюсь своего друга, чёрт подери. Хотя нет, он не может серьёзно в ней сомневаться. Я не гей, а Кенни не Картман. И вообще я сплю.       Хуй заснёшь с полуобнажённым Маккормиком в постели.

***

      Ну вообще-то заснёшь. Конечно, не без усилий. Но я засыпаю, а утром совершенно не помню как, все мысли о ночных мучениях содержали мерное дыхание Кенни, его лопатки, жар тела, красивая спина, на которую падал свет из окна, и стук собственного сердца о рёбра.       Утром же первая моя картинка включает в себя идеально ровный нос и периодически раздувающиеся ноздри, вздымающуюся грудь, не то дрыщавую, не то довольно крепкую, просто странную, закрученные дрожащие ресницы и тонкие запястья. Я смотрю на него уже минут двадцать. В комнату проникает слабый свет, хотя уже десять утра. Ну да, светлеет же поздно. Я исследую его тело своими глазами, и это совершенно нормально. Каждый бы пялился на тело спящего человека, лежащего рядом с тобою.       Медленно, но верно, до меня доходит, что уже десять. И Стэн с Картманом уже должны просыпаться, если уже не проснулись. Я аккуратно встаю с кровати и тихонько выхожу из комнаты. Дверь соседней приоткрыта, так что я вхожу в неё и вижу на стуле парку и одежду Кенни. Беру их, вношу в комнату, где спит грязный ублюдок, а в изначально его комнату вношу свою одежду и закрываю дверь.       Прислоняюсь к ней затылком. Мои щёки горят. Мне стыдно.       Я успокаиваю себя мыслью, что стыдно не должно быть, ведь ничего я не делал, и спускаюсь вниз за завтраком. Есть хочется.

***

POV Кенни.       Я просыпаюсь в холодной постели от запаха жаренного бекона и кофе. Снизу долетают споры о том, стоит ли разбивать яйца на бекон или же положить бекон на тарелку рядом с яйцами. Кайл предлагает разбить яйца Картману, на что тот отвечает, что в таком случае у Кайловой мамаши будет нечего сосать. Кайл говорит, что не подумал об этом, как и о том, что у Лиэн тоже не останется развлечений скучными зимними вечерами.       Ах ты, жидяра, иди нахуй, жиртрест, и дальше, дальше, да-альше...       Я вздыхаю и встаю с постели. На стуле аккуратной стопкой лежит моя одежда. Кайл, Кайл. Слишком уж ты аккуратен, чересчур внимателен и боязлив.       Спустившись вниз, я вижу немую картину: Кайл и Картман сидят напротив друг друга и рассерженно смотрят на тарелки с яичницами, а Стэн, сидящий посередине, благодарно смотрит на меня.       - Кенни, ты хочешь яичницу с беконом? - оживлённо спрашивает Картман.       - Кенни, может быть, ты хочешь яичницу? Тебе рядом положить бекон, или ты без него? - с плохо скрываемой яростью говорит Кайл.       Я смотрю на тарелку Стэна и сообщаю, что тоже буду хлопья.       Он торжественно обводит взглядом жиртреста и еврея.       - Теперь мы просто поесть можем?       Я сажусь напротив Стэна и начинаю с аппетитом пережёвывать гранолы с кусочками шоколада и орехов. Гранолы вкуснее хлопьев.       - Удачно, что завтра в школу не надо, - неловко говорит Стэнли. - Что всё это начинается в каникулы.       Я утвердительно качаю головой, не отрывая глаз от половинки фундука, плавающей у края тарелки.       - Что будем делать до новогодних оргий?       Кайл хмуро спрашивает, на сколько уехали родители.       - Недели на три, вроде, - отвечает Стэн.       - Сначала, - начинает Картман, мы заставим доложить, что что-то пошло не так. Баттерс подтвердит это, скажет, что мы что-то заподозрили и подключили к этому полицию. Мы заставим их прислать довольно внушительный отряд, чтобы разрядить их ряды. Скрутим новоприбывших с ребятами из школы, Стэн, ты приведёшь футбольную команду. Пока план такой.       Стэн кивает, а Кайл демонстративно встаёт и ищет что-то в холодильнике.       Обиженная еврейская девчонка.

***

      В понедельник, в полдень, слышится шум нескольких пар шин на подъездной дорожке.       Я на втором этаже. Смотрю на четыре джипа, подъехавших к дому. Мне нужно сидеть тут, нельзя, чтобы кто-то узнал о моём бессмертии. Мне даже переодеться не разрешили, чтобы поучаствовать в захвате...эээ...пары мексиканцев, десятка евреев и и какого-то чувака с нервным тиком. Их прислали, чтобы "зачистить" следы похищения меня. Интересно, что же они собирались делать?       Подкупить власти? Отчистить подвал от клеток моей кожи? Жаль, мы никогда не узнаем.        - Баттерс, - говорю.       Марджорин сидит рядом со мною и нервно теребит молнию на бирюзовом свитере.       - Ты чего такой нервный? Всё будет нормально, - как можно более ободряюще говорю я.       - Кенни, они не бессмертны, - дрожащим голосом говорит Стотч.       - Правильно, - хмурюсь я. - Но что кучка неподготовленных евреев-интеллектуалов и парочка накаченных мексиканцев может сделать толпе тренированных футболистов под предводительством Картмана?       Баттерс неуверенно усмехается и пожимает плечами.       Он не был в Денвере, в их непосредственном логове. С Баттерсом встретился какой-то чел, озвучивающий Брайана в Гриффинах, они сели в "Изюминках" и обговорили план. Мол, Баттерс ничего не скажет о своём восстании, будет лишь следить за нами, все дела.       Снизу послышались крики и тупые удары.       Марджорин слегка дёргает плечами при каждом стуке. Я пододвигаюсь к ней и неловко приобнимаю, чтобы успокоить. Это как улыбаться девочке, которая по тебе сохнет.       "Улыбнись ей, пусть помечтает."       "Обними его. Пусть утонет в надеждах."