21 century toyz

POV Кайла.       Блестящий нож у дюжин подбородков Картмана держит телеведущий, который должен был рассказать про синдром Туррета с Картманом в качестве приглашенной звезды. Даже не помню его имя.       - Помнишь меня, - жиртрест? Я Крис Хэнсэн. Конечно же не помнишь. Ты мне, - он придвигается ближе к уху жиртреста, - жизнь сломал.       Я оглядываюсь в поисках Ктулху, но нигде его не вижу.       - Он с Аквамэном испарился, - шепчет Стэн, заметив мои поиски.       - Блять, - говорю я.       Хэнсэн пиздит что-то там про сладкую месть за испорченные жизни тысяч. Эти тысячи в то время собираются вокруг нас и ядовито улыбаются. Нож уже потихоньку входит в горло Кармана, я вскрикиваю, увидев тонкую струйку крови, бегущую к вырезу на футболке. Довольный гул в толпе нарастает, и как только Хэнсэн кровожадно искривляется в улыбке, прямо в шею ему прилетает тончайшей работы сюрикэн.       - Бля-я-ять, - возвожу я глаза к небу, как только вижу Иисуса в боевой стойке. Он свирепо обводит толпу взглядом карих глаз. За ним стоят Моисей, Мухаммед, Кришна, Лао Цзы, Будда и тот чувак, основатель мормонов.       И Кенни.

***

POV Кенни.       Приставивший к горлу Картмана лезвие рухнул без промедления, как только Иисус швырнул тонкий, как ноготок маленькой девочки, сюрикэн. Пару секунд спустя гул в толпе дорастает до крика, и три четверти из окруживших место казни Картмана падает на колени. Иисус и Моисей...ну ладно, Иисус проходит, а Моисей проплывает, шагов двадцать вперёд до толпы.       - Дети мои! - поднимает руку Иисус. - Какой же порыв плоти и грязи должен был вами овладеть, чтобы вершить самосуд над этим человеком?       Стоящие на коленях опускают головы.       - Как сказал один французский сын мой, судить может только равный. А вы разве равны ему?       Я усмехаюсь. По всем отношениям уж точно не равны.       - Так что же заставило вас обратиться в поток зла и кровожадности против четырёх этих детей? - начинает говорить раскатистым голосом огромное оранжевое существо.       К нам подходит Мухаммед, и пара дюжин людей в парандже и халатах падают на землю, возведя руки высоко к небу и бормоча что-то на арабском.       - Оставьте Эрика Теодора Картмана на растерзание, - Мухаммед едва сдерживает смех, - его же собственной совести, грязной, как и вы, ударившиеся в преступления сыны наши.       Несколько христиан каются. Я усмехаюсь, глядя на их лица. Суперлучшие друзья едва ли в половину настолько серьёзные, как производят впечатление.       Тут происходит нечто совершенно никем не предвиденное.       Десятка три мексиканцев выступает из толпы и заходят прямо за Картманом, Стэном и Кайлом. Я вздрагиваю и тут же останавливаюсь рукою Мухаммеда.       - Господи, ну что за люди, а? - устало закатывает глаза Иисус. - Сколько можно?       - Если вы сделаете что-то, - кричит особенно волосатый мексиканец, - им сразу хана!       - Я так понимаю, если мы будем бездействовать, то не сразу, - хмыкает Моисей, и Иисус с Мухаммедом ухмыляются.       - Наш народ не потерпит издевательств американцев! - возмущается тот же волосатый потный пиздюк.       - Как будто только Картман из американцев над вами издевается, - против воли говорю я, и Иисус, Моисей и Мухаммед хохочут.       Мексиканец краснеет и начинает что-то ором тараторить на своём языке. Они медленно начинают отступать, всё ещё держа белого Кайла, красного Картмана и совсем зелёного Стэна на мушках своих пистолетов. Какой-то здоровый ударил Кайла в живот, и я морщусь.       - Сделайте что-нибудь, бля! - говорю я.       - Мексиканцы - это не люди, мы ничего не сможем поделать с ними, - всё ещё улыбаясь, говорит Иисус.       От их улыбок становится тошно, они будто вообще не осознают, что три человека сейчас, блять, сдохнут. А, нет, стоп. Им же по сути насрать, из-за них миллиарды гибли.       Толпа мексиканцев скрывается в полуразрушенном здании супермаркета. Я хотел было бежать к ним, но Мухаммед останавливает меня. Говорит, что надежды нет, и они и меня убьют.       - Я, сука, бессмертный, - выплёвываю я и срываюсь с места, как вижу тощую фигурку, быстро пробегающую мимо меня.       - Баттерс! - кричу я. - Баттерс, свали, они тебя застрелят, уёбок!       Он не останавливается, и я бегу за ним. Надеюсь, его убьют первым, и у меня будет время что-нибудь сделать с Картманом, Стэном и Кайлом. Баттерс врывается в супермаркет за пять секунд до меня, и тут там раздаётся вскрик. Я влетаю в стеклянные двери, и вижу спину Баттерса.       Он, подняв руки, стоит перед толпой, а та галдит. Он опускает руки, и она замолкает. Он поднимает правую руку, и толпа хлопает.       За мной вбегают Суперлучшие друзья ( без Аквамэна ).       - Что за?.. - протягивает Иисус, когда видит, что Баттерс управляет сворой грязный иродов.       Они отступают от тройки, и те бегут к нам. Баттерс оборачивается и смотрит на меня.       Я ему киваю.       Картман встаёт за Баттерсом и начинает орать и материться на гостей Америки. Стэн убегает в уборную, его тошнит. Мы с Кайлом выходим на улицу.       На разрушенный квартал Денвера медленно опускается снег. Буря от появления Ктулху успокоилась, небо чистое и прозрачное, такое, как принято в декабре. Щеки еврея алеют от мороза, на кудри медленно опускаются и сразу же тают снежинки. Я шарю в карманах и достаю помятую пачку сигарет.       Мы садимся на какую-то разломленную поверхность. Я выдыхаю из носа дым, а Кайл пар. Конечно, из моего рта тоже выходит пар, но он не выдерживает натиска никотина, аммиака, всякого дерьма. Всякого.       - Бля, скоро на рождественскую "тусу" тащиться, - говорит Кайл.       - Го устроим в том доме праздничную оргию после неё? - говорю.       - Го, - Кайл пожимает плечами. - А что вообще с этим домом будет?       - В душе не ебу. Попользуемся, сколько сможем. Когда родители приезжают?       - Через недели две. Слушай, а твоим реально настолько на тебя похуй?       - Да. И мне похуй, что им похуй, вот правда.       - А в детстве...       - Заботило, конечно. Кайл, меня не нужно лечить, я ко всему этом привык и всё про всё знаю.       - Извини.       - Ничего, - тут я кое-что вспоминаю. - Тебя очень больно ударили?       Я обращаю взгляд на его грудь. Он улыбается и качает головой. Я зажимаю сигарету губами и лезу руками к футболке Кайла. Он слабый, так что, протест отбив, я задираю ткань и вижу огромный шар, наливающийся багровым и барбарисовым цветами.       - Скотины, - шепчу, вынув изо рта потухший окурок.       Кайл хмурится и отталкивает мою руку.       - Всё в порядке, когда не прикасаешься - не болит.       - Ой, да не пизди. Бля, знал бы я, что надо делать в этих ситуа...ц-циях...       Дрогнул я потому, что, неожиданно дёрнувшись, Кайл врезался в мою грудь, и я почувствовал щекочущие подбородок медные кудри, пахнущие чем-то цитрусовым, лимоном, скорее всего, пальцы, сжавшие мою куртку на спине и горячее дыхание где-то чуть ниже ключиц. Оно действительно обжигало.        С секунды две я просто сижу, онемевши, а потом, вздрогнув, поднимаю руку и запускаю её в копну волос Кайла. В эти секунд шесть до того момента, как Кайл отлепляется от меня и, улыбнувшись, встаёт, идёт к остальным, должно быть, целая вселенная мыслей проносится у меня в голове. Не суть, что каждая мысль сама по себе - это вселенная. У меня щёлкают беззубые слепые работники в полупустой голове, и я понимаю, что нужно было Кайлу.       Ещё я понимаю, что Кайл умён, как сука, и после его объятия, которым он понял, что раскололся, он будет меня избегать, мы поселимся в омуте недопонимания.       Ведь он знает, что всё это одностороннее, и, кроме неловкости и отчаяния, ни к чему не приведёт. Кайл же сообразительный. И умный, я повторюсь, он редко ошибается.       Ведь так?