21 century toyz

POV Кайла.        До Южного Парка мы доехали в автобусе, Суперлучшие друзья улетели, сказав, что у супергероев всегда много дел. В автобусе на заднем сидении сидели Картман, Баттерс и Кенни, жиртрест и Маккормик препирались по поводу того, как пользоваться домом, оставленным на неизвестное количество времени снятым, а Баттерс просто молчал и пялился в окно. Я и Стэн несли какую-то чушь, нервы сдали, и, сидя вдвоём на первых сидениях, мы просто радовались, что всё дерьмо кончилось.       Приехав в несчастный особняк, мы находим его пустым.       - Картман, это тебе, - я протягиваю жиртресту пару свёртков бумаги, которые я нашёл в подвале.       Он берёт письмо, а потом, мрачно усмехаясь, зачитывает его нам.       Пишется в нём рукою Скотта Тенормана от лица оставшихся в доме евреев, чуваков с канала Фокс и ламантинов. Общую мысль груды ругательств и угроз можно выразить так: пошёл нахуй, еблан, мы вернёмся.       - Мудак, - хмыкает Картман, положив письмо в карман ( ничего никогда не выбрасывает ).       Он открывает холодильник и вытаскивает оттуда пять банок колы. Мы все разбираем по одной, кроме Кенни: он идёт к холодильнику и вытаскивает оттуда пиво. О нём я вообще думать не хочу. Я просто болван-аутист. Который никак не может понять, что происходит с его дыханием, когда Кенни до него докасается, смотрит на него или хотя бы проходит мимо. Шеф сказал бы, что мне нужно трахнуться, ведь мне уже дохера лет, а Кенни одним взглядом даже директрису Викторию сваливает в пучины похабных мыслей. Не специально, конечно, да вот только это никого не ебёт.       - В пятницу всех зовём сюда, - изрекает Стэн.       - Да, - говорю, - только надо ещё им вдолбить, чтобы оделись в костюмы или просто по-праздничному, Рождество же.       Картман смеется и передразнивает.       - Заткнись, жиртрест, просто твоя жопа, как камаз, кроме костюма Санты никуда и не влезет.       Стэн и Кенни мычат, а Картман говорит:       - Вот и отлично, я буду ебаным Сантой, а тебя вообще тут не должно будет быть, у нас не еврейский праздник.       - Я праздную Рождество, как и вы, просто получаю подарки восемь дней, мудила, и ты это знаешь.       - Хватит, всё, все идут, все будут в костюмах. И со всех бухло, - прерывает нас Стэн.       Картман закатывает глаза и открывает холодильник. Достаёт оттуда пирог и колу и уходит наверх.       Кенни возмущённо на него смотрит и кидается к холодильнику.       - Боже, тут пироги! - вскрикивает он и достаёт ещё один. - Как же я обожаю пироги!       Стэн третьим подходит к холодильнику, но высовывается из него с пачкой колы.       - Идём, - он кивает головой на диван, - там пицца ещё осталась.       Мы разогреваем пиццу. Кенни и Картман на втором этаже.       - Странно будет отмечать Рождество без родителей, - говорит Стэн.       - Ну-у, - я усмехаюсь, - когда каждое Рождество тебя наряжают в еврейское клише и заставляют вести себя как еврейское клише, то особо грустить не получается.       Стэн усмехается.       - Кайл, - он глядит в пицце не отрываясь, значит будет что-то серьёзное, - Кайл, а почему у тебя нет девушки?       Я нахмуриваю брови.       - То есть?       - Ну то есть у тебя ни разу не было девушки, хотя ты не урод, и вообще по тебе текут.       - Стэн, я не гей.       Он смотрит на меня с лёгким прищуром.       - Почему сразу гей?       - Потому что, Стэн, ты абсолютно точно думаешь, что я гей.       Он не находится с ответом.       - Потрясающе, - хлопаю я в ладоши и рывком встаю с дивана. - Пойду трахну Баттерса, а лучше Кенни, он опытнее.        Стэн открывает было рот, но я посылаю его нахуй и иду наверх. На лестничной площадке слышится сопение жиртреста, комнату, в которой Кенни, я обхожу и направлюсь в ванную.       Нихера не почувствовав, что вода смыла частички вселенской боли, я выхожу. Легче стало, но только по тому признаку, что в волосы больше не чешутся из-за кусочков сажи и мелких камней. Они, после того, как я их промокнул полотенцем, сразу же начинают виться. Эти огромные кудри, портящие мне жизнь. От них был один толк - они закрывали прыщи в четырнадцать. Хотя, у меня была шапка, так что они по-любому бестолковые.       Смотря на себя в зеркало, я вздыхаю. Не горестно, не радостно. Просто вздыхаю. Ненавижу волосы на груди. Слава богу, они у меня не растут. Ни у меня, ни у Стэна, ни у Кенни. Я в душе не ебу про Картмана.       - Какие же больные мысли приходят в голову, когда хочешь спать.       Это произношу я, глядя в зеркало на свои губы.       - Какой же бред, - шепчу я.       Открыв дверь, я чувствую прохладу, вырывающую меня из духоты и пара ванной. Босыми ногами я иду в свою комнату. Если бы я был в фильме, то налетел бы на Кенни. Или если бы моя жизнь была предсказуемой, то я бы налетел на Кенни. Или если бы моя жизнь слушалась моих прихотей, я бы налетел на Кенни.       Но я спокойно иду в свою комнату, ни на кого так и не налетев, надеваю трусы, футболку, распахиваю окно, забираюсь под одеяло и проваливаюсь в сон, ибо спать хочется дико. POV Картмана.       Просыпаюсь я очень рано. Небо за окнами пока только цвета очень бледного задрота, который задохнулся, и кожа его приобрела синеватый оттенок. Просто я лёг рано.       Почистив зубы, одевшись, я спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Еды практически не осталось, а дома не сидится. Бывают иногда такие моменты, когда дико выйти хочется. Не убежать, не побыть одному. А просто выйти на улицу, походить, почувствовать себя неуютно. Если бы это чувство наступало почаще, то я бы не был таким жирным. Хотя я не такой уж и жирный. У меня путь другой.       Я часто думаю о том, что было бы, будь я худым. Может, был бы даже симпатичным. Но тогда Эрик Картман больше бы смахивал на Клайда Донована. Даже ориентацией. Просто я не был бы умным. И я не добился бы таких успехов в ненависти мира к своей персоне. Я бы не любил Адольфа Гитлера, не осознавал бы острую опасность хиппи и евреев. Я бы не зависал со Стэном, Кайлом и Кенни, я бы ничем не выделялся.       И я бы никогда не вырастил такую невъебенную личность, как я, давайте будем честными. Я себе нравлюсь, и да, у меня действительно другой путь. Не быть жирным. А быть Эриком Картманом. Во всей его бездушной красе.