21 century toyz

POV Кайла.       Понятное дело, я зол. Я зол, пьян и горяч, но не в том смысле, который сразу приходит в голову при словах «зол» и «пьян». Нет, у меня просто горят щёки, уши, шея, и каждый олух поймёт, что выключенное отопление в машине тому не помеха.       Я вылетел из насытившегося спиртом, смехом и развратом дома как ошпаренный. Поцелуй подействовал лучше Картмановского отрезвителя, что позволяет мне вести машину более-менее уверенно. Правда, я в душе не ебу, куда мне ехать. Останавливаюсь у перекрёстка. Семьдесят шесть секунд на то, чтобы невидимки протопали по пустым переходам, семьдесят шесть секунд на то, чтобы остыть. Глаза болят от постоянных смен освещения — от кухни до полупрозрачной комнаты, от неё до гостиной, от гостиной до освещённых мерзким фонарным светом улиц. Светом цвета желчи.       По истечении семидесяти шести секунд я уже точно знаю, что мне нужно выпить. Повернув обратно, к окраине города, я останавливаюсь у пропитого мужланами и мусорщиками бара. Слышу горланящие Джингл Беллс во всё горло голоса. Больше мне нигде ничего не продадут, я не выгляжу на двадцать один. Повернув ключ зажигания, хлопаю дверью и устало толкаю коричневую дверь.       Мне не хочется думать абсолютно ни о чём. Я знаю, что, скорее всего, всем уже посрать, и они лишь посмеиваются надо мною из-за того, что я не понял МакКормиковской шутки, но это же была не шутка. Это было вопиющее издевательство. Я не думал, что Кенни стал бы издеваться над тем, кому он нравится.         — Блять, — одними губами выдыхаю я, понимая, что только что признался себе в ебаном факте о симпатии к белобрысой твари.       Признаваться в чём-то себе намного болезненнее, чем кому-либо ещё. Я тяжело опускаюсь за барную стойку и потираю запястьями глаза.         — Пить будем? — окликивает меня сверху какой-то грубый голос.         — Семидесяти пяти процентную водку и колу, пожалуйста, — хрипло говорю я, не убирая рук от глаз.       Через минуту я уже заглатываю третий стакан этого говнища.         — Господи, — пищу я, чувствуя, что сдох, — как же мне хуёво.       Тут я чувствую чью-то огромную лапищу на своей талии и пьяно разворачиваюсь.         — Я избавлю тебя от всех хуёв, кроме собственного, малыш, — мне в нос ударяет запах гноя, рвоты, сигарет, и всё это хорошенько замариновано в пиве и ушной сере.       Ебаный тролль запускает вторую граблю мне в волосы, я вскидываю руки и пытаюсь хоть как-то противостоять самосвалу, надвигающемуся на меня с гнусной ухмылкой. Краем уха я слышу гогот и улюлюканье, но не так, как это обычно бывает у нас, грязно и развязно, но вульгарно, тошнотворно и гнильно, словно это смеются опарыши из недельной тушки верблюда где-нибудь в испанской сахаре.         — Отъебитесь от меня, — шепчу я, но мои руки настолько слабы, а исполинский уёбок так велик, что мои движения смело могут считаться за ласку.       Я чувствую рвотный позыв из-за этой мысли. Тем временем меня хватают за зад и поднимают со стула, мысли плывут по головам, бутылкам и мебели в баре. Я даже слабо осознаю, каким образом оказался на парковке, где меня волокут за куртку, потом прижимают к какой-то стене; всё, что я могу сделать, - это лишь валиться и мычать, мне дико холодно из-за мороза, который мириадами иголочек размером с атом покалывает моё тело.         — Я прошу вас, — хрипло мямлю я, — не н-н-уж-жно, —, но я понимаю, что всё кончено, почувствовав горячее омерзительное дыхание на затылке и грубые измазанные жиром руки под футболкой.       Хуже всего то, что он даже ничего не говорит. Он просто дышит, рвано и мокро, дышит, хватая одной рукою меня за горло, дышит, расстёгивая ремень на своих штанах и упирая свой член мне в таз, дышит, стягивая с меня штаны и грубо наклоняя, дышит после того, как плюнул пару раз на свою руку, а потом хлюпающими звуками пару раз провёл ею по своему члену. Он просто дышит, когда тишину декабрьской ночи, чистую и морозную тишину, в которой даже шороха шин о замёрзший асфальт не было слышно, пронзает мой крик, мой душераздирающий вопль, в следующую секунду прерванный огромной ладонью, под которой хрустнул и мой нос.       Я пытаюсь хватать воздух ртом, но не получатся из-за стекающей мне в рот крови и заслоняющей путь кислороду руки. Вся шея моя уже вымокла от слёз, ручейками стекающих по ней, в животе нет свободного места из-за огромного члена, рьяно входящего и выходящего из меня, этой огромной разрывающей меня на части дубины, у меня не получится и близко описать это ощущение. Никакого наслаждения, никаких блаженных точек, я чувствую лишь толчок за толчком, и тут меня вырывает. Я блюю на ладонь этого изверга, я давлюсь блевотиной, я слышу ор и ругань, меня отпускают, я падаю, хватая одними губами воздух, комья в горле не позволяют протолкнуть его дальше. Через секунду я не могу дышать уже по другой причине — в солнечное сплетение зарядили со всей силы носком гигантского ботинка.       Я не чувствую ни-че-го. Ни груди, ни зада, ни кончиков пальцев, ни головы, которой я стукнулся о стену, когда падал, ни запаха ночи, способного меня успокоить. Я просто валяюсь в своей блевотине, крови из носа и задницы, и о ком я думаю?       Ну конечно о Кенни. Солнышко. Было бы неправильно сказать, что я не молил каждого из Супердрузей, даже Ктулху, лишь о том, чтобы он оказался тут. Каждую секунду я надеялся, что он появится ниоткуда, что я окажусь в его прохладных руках, что почувствую длинные пальцы на лице, что меня окатит запахом Мальборо голд и чего-то свежего и душистого, словно альпийский луг, словно лютики и ландыши, словно…блять, просто запахом Кенни.       Я пытаюсь произнести его имя, но из горла вырываются лишь бульканье. Я пытаюсь произнести его имя ещё раз, чтобы хотя бы чуть-чуть успокоиться, но у меня не получается. Тогда я плачу.       Какой же ты становишься неуправляемый, когда пьян. Ты плачешь не потому, что тебя выебал исполинский мусоровоз на парковке дрянного бара в ночь Сочельника, тупо овладев твои телом так, будто это резиновая кукла, но потому, что некий человек по неопределённым причинам овладел всем твоим существом всего за пару недель. Словно ты был…ты был…пустой стеклянный шарик.         Да, вот так, Кайл Брофловски. Резиновая кукла со стеклянным сердцем. POV Кенни.       Мне хватило лишь пары слов одного парнишки-очевидца, чтобы понять, о ком идёт речь, одной секунды, чтобы сойти с ума, ещё одной секунды, чтобы взять тебя в руки, и каких-то двух минут, чтобы выйти из офиса шерифа Барбрэйди.       Я спокоен, я не позволю ярости и ненависти погубить меня, как позволил слепой страсти погубить Кайла. Конечно же я виню себя в случившемся. Если бы не я, Кайл бы не свалил, не напился бы и не был бы найден мусорщиком в самой гнилой в мире пизде. Я морщусь. Во рту становится вязко, желудок скручивает.       Докуриваю сигарету, толкая одной рукою дверь в бар. Меня никто не замечает. Все вечно валяются кучками в углах. Все, кроме одной несостоявшейся личности.       Я захожу за барную стойку во вторую часть здания — некоторого рода притон для юных конченых тел. Я мрачно приветствую очаровательные картины прошлого, познакомившие меня с этим заведением.       Прохожу койку за койкой, пока не вижу того, кто мне действительно нужен.       - Хей, Патрик, — я весело ухмыляюсь облокотившись на стену плечом. — Всё валяешься?       Огромный небритый бегемот медленно открывает глаза и поворачивается ко мне. Определив мою личность не с первой секунды ( видимо, приличная доза крэка сделала своё дело ), он оскаливается, обнажая полугнилые зубы. Я улыбаюсь шире.       Отталкиваюсь спиною от стены, вытаскиваю руки из карманов парки.         — Солнце моё, — шепчу я, наклонившись над ним. Один из моих первых клиентов. Любитель молодых юных мальчиков. Я закусываю нижнюю губу и обхватываю ладонями его голову, наклоняясь как бы для поцелуя. Я шепчу: — Нет возможности для прелюдий, ты уж извини, могут увидеть.       Я вижу складку недоумения, пролёгшую вдоль его переносицы. Я обнадёживающе улыбаюсь.       Через секунду огромная жирная лепёшка безвольно падает на на сальную кушетку. Я морщусь. Вариант с быстрой смертью при помощи одного лишь хрустящего такого щелчка всегда казался мне наиболее выгодным во время Мистериона. Никаких хлопот, криков, мазни. Мне не хотелось смотреть, как ему больно, не хотелось, чтобы он страдал, не хотелось, при всей своей сущности, я действительно не поклонник боли.       Только…пафоса.       Слабо улыбаюсь своей мысли, доставая сигарету. Ничего, большой ублюдок настрадается в Аду. За семнадцать лет я и Сатана действительно перешли на ты. Там в Аду классно. Особенно с бен Ладеном. Он забавный. POV Картмана.       — Вот за это я тебя уважаю.       Кенни усмехается, но с таким выражением в глазах, словно…ну вообще выражение действительно подходящее к последним событиям. Но видеть его настолько разбитым немного совсем не пиздато. Особенно учитывая то, что он только что свернул шею какому-то уёбку.         — Это типа твой план мести и искупления? Ты же знаешь, что жидёнок и так ни разу и не подумал о том, чтобы тебя в чём-то обвинить.         — Знаю, — выдыхает блондин терпкое облако дыма, откинув чёлку с льдистых глаз. — Он просто слишком добрый. Каждый вменяемый человек уже знает, что виноват только я.       - Ой, бля, заебал, все срать хотели на то, что ты его засосал, твою мать, — закатываю я глаза и затягиваюсь.       Никто действительно не винил Кенни. Стэн винил себя за то, что толкнул Кайла нищеброду на колени. Баттерс вообще чуть не повесился из-за того, что, видите ли, не попытался остановить нашего целеустремлённого еврея при выходе на улицу. Хотя пиздёж это всё, маленькая гнида только и хотела Кайловой смерти с момента поцелуя.         — Блять, уёбок, ты вообще собираешься идти к нему? — спустя минуту молчания возмущаюсь я. — Это вообще-то из-за твоей милости его выебали, — ляпаю я и тут же вскидываю руки для защиты.         — Пошёл нахуй, Картман.       На землю летит окурок, а бледно-голубая дверь закрывается за фигурой в белом халате, небрежно наброшенном на плечи. Кенни всё к лицу, даже ебаный медицинский халат.       Вместе с ним ушла и пачка сигарет, так что делать мне тут тоже больше нечего. Докурив, я отправляю окурок за МакКормиковским, но направляюсь не в больницу, а домой. Мне нужно прийти в себя. Из-за полицейских набегов, приезда родителей, опросов, посещений в больницу, за все эти адские три с половиной дня я ни разу не прислонил головы к подушке. Никто не прислонил, если честно. Но мне нужнее всего. У меня же другой путь. И вообще любовь всей моей жизни (ну конечно же это гипербола, я не настолько идиот) теперь официально встречается с Бебе, а это хреново. Бебе из бедного Леопольда всю дурь выбьет своей вагиной. POV Кайла.       Всё, чего мне хочется, — это спать. Вернее, я и так проснулся лишь часа два-три назад, но меня так затрахали родители, а особенно Стэн с его извинениями за толчок Кенни на колени, из-за которого я, видите ли, психанул и съебался. Бля, Стэнли, я тебя в рот ебал, дай просто поспать, сука.       Когда он выходит из палаты, я сразу съезжаю по свежим подушкам, чуть морщась от боли в заднице, укладываю голову и выдыхаю. А через секунду дверь в палату отворяется, едва успеваю прикрыть глаза.       Я чувствую, что что-то не так, когда Стэн шепотом не начинает спрашивать, сплю ли я. Потом я слышу едва дотягивающийся до меня отголосок Мальборо Голд и чуть не стону от того, что ждал этого момента с самой первой минуты в больнице. Мне хочется вскочить и начать говорить, но я сдерживаюсь, мне интересно, как же Кенни поступит сейчас.       Он слегка кашляет и наконец делает пару шагов к моей кровати. Глубоко вздыхает.         — Кайл, я знаю, что ты не спишь. Мне снова лечь рядом, скажи мне?       Я пожимаю плечами.       Кенни вздыхает и садится на кресло у моей кровати. Меня всегда просто чудовищно бесили кресла у больных рядом с кроватью. Они напоминают о смерти.       - Ну? — он выжидающе произносит.         — Я в порядке, — говорю я чуть тише, чем надо бы, не раскрывая глаз. — Скоро выпишут. Я не пострадал особенно.       — А с…ну, с моральной стороны? — его голос дрогнул в середине предложения, и я бы улыбнулся от такого акта по отношению к себе, но воздержался, боясь разрушить слащавый момент переизбытком слащавости.         — Всё со мною в порядке. Тут день и ночь шныряли психологи и терапевты, говорили, что у меня вообще помешательство и помутнение может быть, что я могу остаться под впечатлением до конца жизни, так никогда и не подпустив людей к себе, в общем, такой бред. Лично я не совсем вижу смысл раздувать какую-то огромную трагедию из того, что меня выебали. Я вырос в Саус Парке, а это чуть закаляет дух, знаешь ли.       Я слышу шорох и молчание, что заставляет меня немедленно распахнуть глаза и уставиться на блондина.         — Кенни, ты…ты чего?       Светлая ржаная чёлка в вечном беспорядке не скрывает покрасневших глаз, блестящих и скулящих. Сейчас они светлые, как никогда, светлые и чистые, и мне становится действительно плохо, когда я понимаю, что Кенни плачет. Конечно, это могло бы быть приятно, но моя ситуация действительно не заслуживает такого, особенно со стороны МакКормика. Кенни не плачет, это так же очевидно, как и то, что Картман не худеет, Баттерс не растёт, Стэн не пидор, а Вэнди - давалка.       Несмотря на сгинающую пополам боль в тазу, я откидываю с ног одеяло и соскальзываю на колени к Кенни. Он морщится, пытаясь оттолкнуть меня.         — Кайл, ты слишком добрый для этого мира. Отъебись, мне только хуже.         — Иди нахуй, Кенни.       Я обхватываю его руками за шею и неловко прижимаю к груди, после чего слышу заливистый смех, кристально-чистый, как и его глаза.         — Ты не умеешь обниматься, Кайл.         — Блять, ясно, спасибо, приятно, Кенни.       Я слышу ещё пару трелей, после чего меня обвивают за талию длинные руки, и не будь я по уши…ну бля, не испытывай я некоторого рода симпатии к Кенни, мне было бы мерзко за этим наблюдать. Не люблю нежности.       Кенни поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Я незамедлительно краснею от такого рода контакта, отчего белобрысый по-лисьему щурится и чуть наклоняет голову влево.         — Кайл, ты выглядишь так, будто тебя только что оттрахали, нельзя быть таким неженкой, твои щёки ярче волос.       Я от его слов ещё больше краснею и насильно отрываю глаза от льдисто-стальных глаз МакКормика. Смотрю куда-то в сторону, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки гордости, но тут Кенни как-то выгибается, и в следующую секунду уже развязно проводит языком по моим зубам, покусывает мои губы, стальной хваткой сжимает меня за талию, заставляя выгнуться и ахнуть.       Своим блуждающим взглядом я натыкаюсь на глаза Кенни, потемневшие и теперь уже переливающиеся оттенками озера в пасмурный день. Я пытаюсь отстраниться из-за тотальной степени смущения, ведь до сих пор все наши поцелуи происходили в той или иной степени опьянённости, но попытки прерываются моими дрожащими руками, зарывшимися в его растрёпанные мягкие волосы. Наверное, у мозга есть две стороны: вся такая милая и наивная, целомудренная, которая управляла мною всё это время, но и скрытая, которая желает, чтобы меня сию же секунду втрахнули в эту койку, на которую Кенни меня валит.       Он заводит мои руки за голову, проводя языком дорожку от уголков моих губ к мочке уха, а так как кожа у ушных раковин особенно нежная, я рвано стону, когда Кенни целует меня за мочкой, а потом начинает медленно её посасывать.       - Что, Кайл, нравится? — мурлычет он мне в ухо, и я непроизвольно толкаюсь бёдрами по направлению к его тазу. Он смеётся, я переваливаю черту возможных оттенков красного.         — Это…это ин-нерци…господи, инерци…а-а-ах!       Я пытался. Честно. Но когда под широкие пижамные штаны просунулись длинные прохладные пальцы Кенни, все мои попытки…канули. Я просто стараюсь дышать полной грудью и не терять самоконтроля, когда, стянув с меня штаны, километровые пальцы задирают мне футболку.         — Кенни, я н-н-сука…я...можн-н…         — Кайл, можно заткнись? — рычит Кенни, яростно засосав мне кожу в районе ключицы.       Поцелуями Кенни спускается всё ниже и ниже, обхватив мои бёдра стальной хваткой и широко их расставив.       Тут я понимаю, к чему всё идёт.       Сначала я подпрыгиваю, но крепкие руки не дают мне двинуться.         — Не дрыгайся, Кайл, — добравшись до моих трусов хрипит Кенни. Хрипит. Хрипло произносит моё имя, и это крышесноснее всего, что я видел, слышал, трогал, ощущал, примечал, о чём задумывался и на что дрочил.       Я чувствую, как на мне не остаётся трусов. Конечно же, напряжение внизу живота стягивает мой мозг не хуже рук Кенни на бёдрах, но тёплый язык Кенни на стволе члена...это...лучше грецких орехов без шкурки в карамели.       Я изумлённо приподнимаюсь на локтях из последних сил, чтобы увидеть лишь взлохмаченную белокурую макушку, наклонённую слегка влево.         — Господи, — шепчу я, когда язык начинает уверенно двигаться по всему периметру...захваченной им вещи.       — Я не думаю, что Господь так умеет, — воркует Кенни, на секунду оторвавшись от моего члена и жизнерадостно улыбнувшись мне, словно ему только что купили леденец, а не…СУКА НЕ В ЭТОМ СМЫСЛЕ ЛЕДЕНЕЦ НУ РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО.       В следующую секунду Кенни целует меня в головку, проводя пальцами по смоченному слюною и предэкулянтом стволу, и все эти действия вынуждают меня выгнуться, как последняя сука, откинуть голову на смятые простыни девственно-зеленоватой больничной койки и насладиться охватывающими меня губами самого совершенного парня, что я когда-либо знал. Нет, правда. И это не потому, что он сейчас мне отсасывает. Не потому, что моя головка периодически упирается ему в горло с влажным и пошлым звуком. Просто потому, что...МакКормик.       Я дёргаюсь и впиваюсь пальцами в мягкие золотистые волосы. Слышу смешок, быстро сменившийся быстрыми сосущими звуками, Кенни не по-детски разогнался, и я с последних сил сдерживаюсь, чтобы не заорать и не кончить ему в горло.       Конечно, мой милый друг не против последнего.         — Кн…кни…нее.., — в агонии скулю я и с выдохом кончаю, заручившись поддержкой в виде похлопывания прохладной ( всё ещё прохладной! плохое кровообращение — это не шутки ) ладони по моему бедру.       Кенни проглатывает всё, не проронив ни капли. Я дышу, будто пробежал марафон, ну, знаете, как это бывает. Я всё ещё лежу, раздвинув ноги, и он медленно надвигается, положив руки по обе стороны от меня, нависнув надо мною своим довольным и счастливым лицом, хотя таковое должно быть у меня. Я же в ахуе.       Глаза МакКормика уже цвета предрассветного моря. Подёрнутые дымкой, нежно-голубые, пастельные, не настолько мутные, чтобы штормить, но и не настолько чистые, чтобы рыбачить. Розовые щёки оттенка облаков перед закатом и неприлично-алые губы, неприлично-пухлые и растянувшиеся в ленивой улыбке.       Они нежно, но в то же время развязно целуют меня, и я чувствую солоноватый привкус. Раньше бы меня вывернуло наизнанку.       - Ты, должно быть, питаешься большим количеством фруктов, — всё ещё чуть с хрипотцой в голосе произносит Кенни. — Продолжай, мне нравится твой вкус.       Он говорит это обыденно и спокойно, как и всегда.Пока я задаюсь вопросом, значит ли это, что будет что-то ещё, он соскальзывает с меня и, ухмыльнувшись моему стону разочарования, вальяжно выходят из моей палаты, оставив меня пребывать в тотальном шоке.       Но я вскакиваю и одеваюсь. Боль в пояснице и заднице меня не совсем волнует, нарастающее чувство в желудке, такое тянущее и будто бы стонущее, меня заботит чуть больше. Оно приятное.

***

      К вечеру снова приходит Стэн. Говорит о новостях, о Венди, о сплетнях типа Баттерса и Бебе, я улыбаюсь и киваю головой, всё ещё не совсем осознавая не то, что мне отсосал Кенни, но то, что Кенни неравнодушен к моей скромной еврейской особе.         — Кайл, всё в порядке? — спрашивает Стэн. — Ты какой-то счастливый. Тебе дали успокоительное?       Я качаю головой, продолжая улыбаться. Если бы Марш не был таким мудаком, я бы всё ему рассказал. Но он мудак - а значит, он идёт нахуй.         — Ну ладно. Так...кто заходил сегодня? — осторожно спрашивает он.         — Ты и мама с Айком.         — А ещё?       Я хмурюсь.         — Стэн, я говорю, ты и мама с Айком.       Он кивает и встаёт. Сам виноват, нечего постоянно выёбывать мне мозг.         — Клёвые Айк ставит засосы, — говорит он, чуть улыбнувшись и показывая мне на шею.       Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, но у меня не получается.         — Ты расскажешь кто? - спрашивает Стэнли с полуулыбкой.         — Попозже.       Сейчас я и сам не знаю, что с этим всем выйдет. Честно.