If I could take it all back.

Спустя час приготовлений мне сказали, что уже можно подниматься на борт планолёта. До этого момента я был вынужден ходить взад и вперёд по своему отсеку. Я очень переживал и боялся увидеть то, что осталось от двенадцатого. Ещё страшнее мне было увидеть свой прошлый дом. Ведь я прекрасно понимал, что кроме руин там я ничего не найду. По крайней мере я так думал. Пока я ждал, в моей голове то и дело появлялись страшные и угнетающие картины родного дистрикта. Я старался отвлечься и решил прилечь, но даже и тогда мне не было суждено спокойно отдохнуть. Как только я закрывал глаза, меня тут же уносило к тем воспоминаниям о Квартальной бойне. Но вскоре за мной пришёл тот самый человек, который в прошлый раз сопровождал меня до штаба. Как мне удалось выяснить, его зовут Боггс. Оказался он довольно хорошим парнем, вот только молчаливым слегка. Он провёл меня до площадки, на которой меня уже ждали. И вот сейчас я сижу в планолёте и пытаюсь настроить себя. Я должен быть готов к тому, что увижу. Напротив меня сидит Делли и всё время тревожно смотрит по сторонам. Наверное, это для неё так же волнительно, как и для меня. Мне непривычно видеть её растерянной; в двенадцатом дистрикте она была со всеми приветлива и радостна. Но теперь она скорее напоминает худое пугливое существо, нежели здоровую и весёлую девушку. Рядом с Делли сидит Гейл. Перед тем, как войти в планолёт, мы лишь удостоили друг друга короткими кивками и больше не говорили. Мы уже летим около получаса и за всё это время Гейл бросил на меня с десяток недовольных взглядов. Я стараюсь не обращать на это внимание. Ведь мне прекрасно понятно, что эти взгляды из-за Китнисс. Но сейчас Китнисс в Капитолии, поэтому Гейл злится понапрасну. Рядом с ним сидит Плутарх и те, как он объяснил мне, кто являются съёмочной группой. Он сказал, что им нужно спуститься со мной, так как это часть нашего договора. - Мы разработали план информационной атаки, - поясняет он, заметив, что я на него смотрю. – Снять серию агитроликов с твоим участием и показать их всему населению Панема. Блокировать все каналы, трансляции которых идут через Капитолий, будет Бити. - Разве это возможно? – удивляюсь я. - Мы делаем всё возможное, чтобы у нас получилось как нужно. Лет десять назад Бити занимался модернизацией подземной ретрансляционной сети. Он считает, что должно получиться. Но всё равно сначала надо иметь, что показывать. - И что же вы хотите увидеть? - Все должны знать, что ты жив. Они поймут, что ты и есть та искра, которая даст разгореться огню. И к тому же, - Плутарх хитро улыбается, - мы придумали для тебя символ и вот это. Он протягивает мне небольшой листок. На нём всего лишь пара строчек, в смысл которых я не могу вникнуть. - Это на случай того, если придётся говорить речь. Тебе всё равно нужно это выучить, - поясняет Плутарх. Через пару часов мы прибываем. Планолёт садится; я и моя съёмочная группа направляемся к выходу. - Только не долго. И если что-то случится, сразу говори в микрофон, - предупреждает Плутарх. Я киваю и смотрю на Делли. - Ты не пойдёшь со мной? – спрашиваю я. Она лишь мотает головой. - Я просто не хотела там оставаться одна. Я поживаю плечами и выхожу. *** Как только моя нога ступает на землю, тут же поднимается небольшой клубок пепла. Я осматриваюсь и вижу, что от двенадцатого не осталось почти ничего. Съёмочная группа отходит достаточно далеко от меня и, похоже, уже начинает снимать. Поднимаю голову и вижу, как в небе исчезает планолёт. Иду вперёд, но через несколько секунд спотыкаюсь обо что-то. Опускаю глаза и с ужасом отступаю. Я споткнулся о человеческий череп. Мне хватает двух минут для того, чтобы понять, что сейчас я на главной площади. Везде одни руины… Я стараюсь найти свой прошлый дом. Но среди этих развалин достаточно трудно его отыскать. Я то и дело спотыкаюсь о камни или части тел. В горле сразу всё пересыхает, а на душе пустота. Здесь так тихо… Я сразу понимаю, что тишину эту принесла смерть. Снова смотрю по сторонам. Уголком глаза я замечаю чем-то знакомую мне постройку. Поворачиваюсь и не могу поверить своим глазам. Я нашёл его. Мой дом. Дом, в котором я вырос, в котором было столько оскорблений в мою сторону, что мне всех их и не перечесть. То, что я был сыном пекаря вовсе не означало, что моя жизнь была прекрасна. Иногда случался неурожайный год. И тогда хлеба было мало. Его почти не покупали. Нам, как и всем остальным приходилось жить впроголодь. Я осторожно переступаю порог полуразвалившегося дома. Вот здесь была печь, в которой отец и я пекли хлеб. Там стоял стол, из-за которого меня часто выгоняли, оставляя без ужина. На стенах висели мои детские рисунки, которые, когда мне исполнилось двенадцать, сняла мать и кинула в камин. Я начинаю ходить по дому. Вернее, по тому, что от него осталось. Захожу в свою комнату, но через минуту быстро выбегаю из дома. У меня перехватывает дыхание, на глаза выступают слёзы, которые я тут же вытираю рукавом. Я добегаю до главной площади. Сажусь на корточки и сдавливаю виски указательными пальцами. То, что я только что увидел я не пожелал бы увидеть даже врагу. Делли ошиблась. Она видела, как на наш дом падает мина и поэтому подумала, что, вероятно, мои родители были там. Как она ошиблась! Моих родителей убила не мина. Их убил Сноу. Они повесили их. Расстреляли и повесили прямо в моей комнате. Я навсегда запомню изуродованные лица отца и матери… И тут на меня нахлынуло одно воспоминание. *** Я отчетливо это помню. Мне исполнилось десять лет. Год выдался очень трудным, поэтому родители запретили мне попусту тратить хлеб. Как всегда, я шёл из школы. Поскольку она находилась достаточно далеко от моего дома, я часто по пути домой любил долго-долго бродить по заброшенным местам дистрикта. Иногда я находил всякие маленькие безделушки, которые непременно нёс домой и складывал в свой ящичек. Я называл его «моя сокровищница». И таким образом, я дошёл до самого электрического забора. Я несколько минут шёл вдоль него и при этом старался держаться от него на расстоянии не меньше двух метров. Так как в школе у меня выдался довольно плохой день, я шёл медленно, уставившись в землю. Меня всегда огорчали мои неудачи в учёбе. Потому что я зол, когда приду домой, мне обязательно за это влетит. Вот тогда я и шёл специально медленно, чтобы как можно позднее прийти домой. Несколько минут я молча шёл, пока не услышал поблизости, как кто-то скулил. Я сразу стал оглядываться и искать источник этого жалобного звука. И я его нашёл. Неподалёку прямо под небольшим деревцем лежал щенок. Разумеется, меня, как ещё маленького ребёнка привлекло это существо песчаного окраса. Я подошёл к нему, к исхудалому, облезлому, брошенному. Через минуту я уже со всех ног мчался домой, держа на руках щенка. В нашем дистрикте не очень-то и любили животных. Будь то даже голодный щенок. Я принёс его домой, пронёс в свою комнату и как только поставил щенка на пол, он тут же упал от усталости и голода. Я помнил, что родители строго наказали мне, что хлеб без их ведома брать нельзя, но моему новому другу он был нужнее. Я быстро сбегал на кухню, и принёс оттуда воды и целую буханку хлеба. Я прекрасно знал, какие последствия последуют за этим действием. Через час вся буханка была съедена, а вся вода выпита. Щенок уснул на моей кровати. Вечером он проснулся. В мою дверь ворвалась мать и больно взяв меня за шею повела на кухню. Там был отец. Разумеется, они были недовольны, в ужасе. Пол часа меня осыпали ругательствами, давали мне затрещины и в конце концов заперли в комнате, лишив ужина, а на следующее утро и завтрака. На следующий день я радовался, играя с новым другом. Я назвал его Пилотом, и он прослужил нашей с ним дружбе пять лет. Пусть даже он и был лишним ртом в нашей семье. Родители невзлюбили его и часто били, так как из-за него часто пропадал хлеб. Но я любил его самой чистой любовью, которой только может любить ребёнок. Он был единственным существом, которому я мог доверить свои тайны, подолгу болтать с ним и просто с наслаждением проводить время. И однажды моя ненависть к родителям только усилилась. В тот день я пришёл домой из школы, принеся с собой хорошие новости, но не обнаружил как всегда сидевшего около дома Пилота. Я искал везде. Но после того, как отец зашёл ко мне в комнату с радостным видом и сказал, что Пилот мёртв, у меня не было сомнений, что он к этому причастен. Я возненавидел их. Они лишили меня настоящего друга. Потом ко мне зашла мать и сказала, что она пыталась остановить отца. Она предложила вместе похоронить моего пса. Я верил ей. Она сочувствовала мне. И тогда я действительно чувствовал эту поддержку, исходящую от неё. Через месяц всё снова стало как прежде… А вскоре наступили и Голодные игры. Но перед этим меня ждал сюрприз. Сюрприз настолько поразительный, что я всё ещё не могу поверить в человечность моего отца. Он принёс домой похожего на Пилота щенка. Сказал, что тогда неправильно поступил, ведь год был неурожайным, а еды почти не было. Конечно, я его простил. Это же мой отец и я его прекрасно понимал. И пусть они не любили меня так, как любят в других семьях, но они мои родители и Сноу заплатит за их смерть. *** Я открываю глаза и, словно выбравшись из другой реальности, медленно встаю. Я знаю, какова сейчас моя цель. Я знаю, что должен сделать. Поведу народ, буду бороться, убью Сноу. Уверенность во мне уничтожает страх. Я иду к Деревне победителей. Оказывается, бомбы совсем не затронули её. Я захожу в свой дом. Поднимаюсь по лестнице и вбегаю в свою комнату. Нахожу рюкзак и кладу туда всё, что, по моему мнению, необходимо: лёгкую куртку, штаны, нормальную обувь, которая не будет мне мала, как эта. Я решаю взять рисунок Китнисс. Когда-то у нас с ней были не очень хорошие отношения; после Голодных игр я решил нарисовать её. Такую, какую вижу я. И получилось, думаю, неплохо. Осторожно складываю рисунок и отправляю в рюкзак. Как только я спускаюсь, слышу какие-то звуки за дверью. Быстро прислоняюсь к стене и жду, когда кто-то войдёт. Странно, но я думал, что здесь никого быть не должно. Возможно, это миротворцы. Увидят меня – сразу застрелят. Поэтому крадусь на кухню и беру оттуда внушительных размеров нож. Он вряд ли поможет. Но лучше перестраховаться. Тихо подхожу к двери, готовясь нанести удар. Резко открываю и, закрыв глаза, рассекаю ножом воздух. Никого. Тут же чувствую, как к моей ноге кто-то прикоснулся. Опускаю глаза и вижу Лютика. Уродливый и злой кот Прим. Лютик, увидев меня тут же принимается шипеть. Я открываю рюкзак и засовываю кота туда. Думаю, что оставлять его здесь будет ошибкой. К тому же по его виду ему в последнее время совсем не везёт с добычей. Прохожу мимо дома Китнисс, но и тут меня тревожит странный звук. Это уже не может быть кот. Выставляю вперёд трясущуюся от страха руку с ножом и иду. Поворачиваюсь назад; съёмочная группа идёт за мной. Вдруг в наушнике звучит голос Плутарха. - Нашёл что-то? - Тут какие-то звуки. За углом дома, - говорю я. - Стой! Лучше иди обратно. Я скажу пилоту, чтобы он сажал планолёт, - тревожным голосом говорит Плутарх. - Не надо. Я сам схожу и проверю. Я выключаю микрофон. И тут кто-то бросается из-за угла прямо на меня. Сшибает с ног и быстро несётся в сторону главной площади. Я встаю и успею увидеть только исчезающий силуэт человека. Не теряя ни минуты, я бегу за ним, а съёмочная группа за мной. Выбегаю на площадь. На ней стоят десять человек. Услышав меня, они обернулись и отступили назад. Я понимаю, что это беженцы, которые вернулись обратно. Все они очень худы, в грязных лохмотьях и с измученными лицами. Мы даже не успеваем хоть что-то сказать друг другу, как на площадь вбегают миротворцы и начинают всех перестреливать. Мне удаётся скрыться за руинами дома. Значит, здесь ещё и миротворцы. Я осторожно выглядываю; они только что расстреляли ни в чем неповинных людей и сейчас поворачивают за угол. Остаюсь сидеть на том же месте. Через несколько минут, когда дыхание моё восстановилось, а сердце бьётся с нормальной скоростью, я слышу голоса и крики. Выглядываю из-за руин. Группа миротворцев ведёт под прицелом около двадцати человек на площадь. Они останавливаются и тут одна из пленников начинает кричать и молить и пощаде. Один из миротворцев за волосы ведёт её на середину площади и после начинает бить. Я больше не могу выдерживать и резко встаю. - Немедленно прекратите! – кричу я, но от моих слов миротворец начинает ещё сильнее бить девушку. Остальные же навели на меня прицел. Я чувствую, как силы покидают меня, так как я не защищён и вероятности, что меня не застрелят просто нет. И вот они уже готовы меня пристрелить, как в небе появляется планолёт и начинается перестрелка. Всё это снимает съёмочная группа. Я совсем про них забыл. Я хочу подбежать и спасти людей, но миротворцы всех жестоко убивают до того, как я добегаю до них. Мы совсем рядом. Почти все миротворцы не заметили моего приближения, но один нацелился на меня. Я слышу звук выстрела и моё плечо пронизывает резкая боль. Он нацеливается снова, но не успевает сделать очередного выстрела, как сам лежит на земле с моим ножом во лбу. Очень непредусмотрительно было не надевать шлемы. Я ползу назад чтобы исчезнуть из поля зрения врагов. Через минуту перестрелка заканчивается. Во мне кипит столько злости и ненависти, что я больше не могу сдерживать их. Я поворачиваюсь к съёмочной группе и начинаю. - Только что я видел, как миротворцы убили беззащитных, слабых беженцев. Которые выжили и вернулись в родной дистрикт, чтобы найти своих близких! А эти жалкие псы Капитолия только что их убили! Люди! Если вы хотя бы на мгновение поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески, если вы надеетесь, на прекращение войны, то вы обманываете самих себя. Потому что вы знаете, кто они, вы видите их дела! И если мы не остановим это, - я показываю на мёртвых беженцев, - то в скором времени у нас не останется ничего! Я хочу сообщить президенту Сноу, что я жив, что я буду бороться за этих людей и их свободу до конца! Я смотрю прямо в камеру и сжимаю кулаки. - Вот вам моё послание президент. Орёл уже вырвался из клетки Капитолия и теперь он направит свой гнев против него! Революция уже начинается. Огонь разгорелся.