Ты рисуешь мою жизнь

OST: Tokio Hotel – Love is Dead       Каждый новый день – повторение вчерашнего кошмара, где днем я сижу одна, а вечером приходит Он, мой мучитель, чтобы окончательно добить – замкнутый круг. Мне нельзя выходить из дома, нельзя никому звонить, нельзя ничего, что можно нормальному человеку. Он заточил меня в темницу, отрезал от внешнего мира – я птица, мечущаяся в клетке, у которой сломали крылья. Я чувствую, как схожу с ума.       Каждый вечер, когда Хоторн уходит, закончив меня «пытать», я достаю ту фотографию, ставшую для меня единственным лучиком, прижимаю ее к сердцу и на мгновения ощущаю присутствие моего Пита. Но с каждым днем он становится все дальше от меня, с каждым днем я теряю его. Я не знаю, почему так происходит, - это пугает еще сильнее… И все-таки я хватаюсь руками, пальцами, ногтями, зубами – чем угодно – за любую ниточку, пытаясь удержать его. Я не хочу, чтобы он уходил. Не могу его отпустить. Люблю...       Дверь в мою комнату открывается, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать в своем госте Хоторна. - Хорошие новости, - он прочищает горло, - Мне удалось подписать контракт с одной очень известной студией. Завтра мы записываем твой первый альбом.       Сердце ускоряет свой бег, и губы слегка приоткрываются, когда до меня доходит смысл его слов, - завтра я выйду из этой дыры. Не знаю, сколько дней я провела здесь в ожидании (пока я находилась в этой квартире, я потеряла счет времени), но эта новость действительно радует меня. - С завтрашнего дня твоя жизнь кардинально изменится. Только представь: весь Панем будет выкрикивать твое имя, любить тебя, возвышать тебя, боготворить. Все будут молиться на тебя! – впервые за все время, которое я знакома с этим человеком, я вижу его, как мне кажется, искренние эмоции. – Ты сможешь позволить себе всё, весь мир будет у твоих ног!       Я молчу.       Я никогда не хотела ничего этого. Быть известной – значит лишиться независимости, лишиться самого ценного – свободы. Я стану пешкой, игрушкой в чужих руках. - Ну, а сейчас тебе нужно хорошенько поработать, - мужчина приподнимает бровь.       Я медленно встаю с постели, привычными движениями спускаю сначала одну лямку, потом вторую, и блестящий шелк беззвучно падает на пол, обнажая мою грудь, бедра, ноги – все тело. Делаю шаг вперед, приближаясь к Хоторну, он тоже подается в мою сторону. Одним грубым толчком он бросает меня на кровать, и я оказываюсь под ним.       Я уже не сопротивляюсь – в этом просто нет смысла. Я смирилась со своей вечной участью пленницы.

***

      Закончив, Хоторн достает из кармана брюк конверт и кидает на кровать возле меня. Я неуверенно беру и открываю брошенную мне вещь. Деньги. - Для начала столько. Потом будет больше.       Но это и так много. Мне и моей семье хватит этого, чтобы жить в Двенадцатом припеваючи целых полгода. - А что, если я заберу деньги и просто уйду? – спрашиваю неожиданно для самой себя.       Ухмылка, отравляющая все вокруг. - Ты точно хочешь это знать? - Да, - смотрю на Хоторна, продолжая нервно мять в руках конверт. - Хочу. - Хорошо, - он противно кривит губами. - Ты, наверное, очень любишь свою младшую сестру...       Я быстро и уверенно киваю. - Тогда ты будешь очень расстроена, если её случайно собьет машина, или, предположим, она утонет.       От его слов внутри мгновенно поднимается волна гнева, смешанного со страхом. Я не могу позволить, чтобы с моей семьей что-нибудь случилось, я себе этого не прощу.       Я медленно сглатываю. - Надеюсь, мы поняли друг друга, - предупреждает мужчина и закрывает за собой дверь.

***

      Как и обещал Хоторн, моя жизнь действительно изменилась после того, как я записала альбом: я не сижу взаперти, теперь мне нет покоя.       Семье я посылаю почти все заработанные деньги – а это немало. Теперь я не беспокоюсь об их материальном состоянии. На каждую мою посылку сестренка отвечает письмом, в котором рассказывает, как дела у мамы, у нее самой, и просто про тихую жизнь в Двенадцатом, которую я уже начинаю забывать.       Прим написала, что они купили телевизор и теперь не пропускают ни одного моего выступления. А еще я узнала, что в нашем доме поселился новый жилец – кот, которого сестренка притащила с улицы и назвала Лютик. Прим всегда интересуется, когда я приеду, спрашивает, как мои дела, а я ни разу ей не ответила, потому что не умею ей врать. Тешить ее надеждами о том, что я скоро буду с ними, что у меня все хорошо, я не могу, ведь это неправда. После нескольких таких писем, оставивших Прим без моего ответа, она совсем перестала писать мне. Вместе с этим я лишилась еще одного кусочка своей прежней жизни.       Лица, мероприятия сменяются одно за другим, но суть остается той же – везде разврат, обман, лживые слова, от которых меня тошнит. Со временем, конечно, это отвращение сменяется пустым безразличием. Мне приходится играть на публику, быть той, кем я не являюсь. Маска с постоянно натянутой улыбкой – мой постоянный атрибут.       И лишь на концертах, когда я пою, полностью отдаваясь музыке, моей отдушине, мои глубокие раны немного затягиваются. Но они снова расползаются, как только последний аккорд растворяется в воздухе. Возвращаясь в суровую реальность, я снова надеваю маску безразличия, ведь собой я могу быть только на сцене.       Вне сцены мне остается только молчать и выполнять то, что от меня требуют. А требуют от меня каждый новый день разные люди – Хоторн продает меня. Утром моим телом владеет какой-нибудь богатый капитолиец, а вечером я во власти моего спонсора. Я – товар, который желает заполучить весь Панем.       Если я оказываю хоть малейшее сопротивление, получаю ответный удар – синяки, отеки, ссадины теперь постоянно «украшают» мое, и без того, истерзанное тело.       Вместе с телом болит сердце, болит душа, превратившаяся в решето, и я боюсь, что скоро она станет одной сплошной черной дырой. Я тону в этой грязи, она топит меня с головой, заставляя слиться с ней, стать, как она, превратиться в нее…

***

      Я сижу на кровати, крепко сжимая в руках тонкую простыню. Когда Хоторн уйдет, я по привычке возьму фотографию, подарок Пита, и зачем-то снова прижму ее к сердцу. Странный ритуал, ставший для меня очередной обыденностью. - Забыл сказать, - начинает Хоторн, застегивая белую рубашку, - С завтрашнего дня официально мы пара. - А как же клиенты? – недоумеваю я. - А разве о них кто-то должен знать? – привычный жест – поднятая бровь.       Конечно, то, что со мной спит вся элита Панема, нигде не озвучивается, и поэтому наши публичные отношения с Хоторном не станут помехой для тайного черного бизнеса.       Как только дверь захлопывается, я тут же сую руку под подушку и пальцами нахожу уже шершавую и сморщенную от засохших слез фотографию. Привычным движением порываюсь прижать картинку, но что-то останавливает меня.       Все это время его подарок согревал меня. Но я не замечала, как вместе с тем, он и уничтожал меня. Я уже не та наивная девочка, а он напоминает мне о себе прежней. Пит держит меня в моей прошлой жизни, которую уже никогда не вернуть, как и прежнюю Китнисс. У меня новая жизнь, без его красок, он больше ее не рисует. Так пусть он больше и не мучает меня. - Ну, что ты так смотришь на меня?! – кричу, глядя в глаза Питу, - Оставь! Оставь меня!       Тело начинает лихорадить, сердце горит, выжигая душу, превращая ее в ту самую черную дыру. - Уходи из моей жизни! Оставь меня!       Резко поднимаюсь с постели и, подойдя к своему будуару, открываю левый верхний ящик. Осторожно кладу фотографию на дно и напоследок произношу: - Прощай… Я вырвала с корнем последний кусочек из своей прежней жизни. Я отпустила его. Я убила себя.