Ты рисуешь мою жизнь

OST: Muse – Dead Inside       Знакомые повороты, уже известные мне невысокие дома – заброшенная улица. Я снова оказалась в этом странном месте. Но теперь я уже не гонялась за Питом, он сам привел меня сюда. — Иногда внешность обманчива, не так ли? – внезапно произносит парень. — Заброшенные дома – не значит пустующие. Взгляни! – он указывает пальцем в окно одного из домов.       За столом сидит женщина средних лет в платье, больше похожем на рваные лоскутья. Она что-то с улыбкой говорит двум девочкам, которые делят между собой заплесневевший кусочек хлеба и шутливо толкают друг друга. Потом одна из них, старшая, выдергивает хлеб у своей младшей сестренки. Та начинает плакать и что-то упрямо кричать, но успокаивается, как только старшая протягивает кусок старику, который сидит в углу комнаты, прижав колени к груди.       Я застываю на месте, глядя в окно.       Бедность, нищета… Я знаю каково это, знаю, как никто другой - я испытала это на собственной шкуре. Когда-то и мы с Прим делили последний кусок, и чаще я отдавала его ей.       Прим… Как там она? Как мама? Сколько прошло времени с того момента, как я последний раз получила от них письмо и сама писала? Я не знаю, что с ними сейчас, как они живут. Я забыла про свою семью. Ведь, что бы я ни делала раньше, было ради них, а теперь? За маской безразличия к своей жизни, я стала безразлична и к жизни близких мне людей. Веки становятся тяжелыми и невольно опускаются.       Мне страшно. Я боюсь этого монстра внутри себя. Что если он никогда меня не покинет?       Поднимаю глаза, полные слез, на Пита. Наверно, он видит в них лишь пустоту. Хотя, на самом деле, я готова кричать, взывая на помощь.       Пит, немного помешкав, отводит взгляд и идет дальше, продвигаясь вглубь улицы. Я, очухавшись и быстро смахнув еще горячие слезы, срываюсь с места и догоняю художника. Он открывает дверь в одном из домов и пропускает меня вперед. Воздух пропитан запахом красок, сырости и плесени. Обои отошли от стен, некогда белый потолок почернел. Из потрепанного дивана торчат пружины, всюду видны следы старости. Весь облик, вся атмосфера этого места напоминает мне мою душу, вернее, то, во что она превратилась. — Все еще хочешь, чтобы я изменил твою жизнь? – усмехается Пит.       Внутрь просачиваются тонкие нити сомнения. Ведь, действительно, чем сможет помочь мне бедный художник, живущий в трущобах? На самом деле, помощь требуется ему, а не мне. И вообще, нужно ли мне меняться, возможно ли это?       Отгоняю ненужные мысли и неуверенно киваю. Все—таки не зря же я пришла в это, богом забытое, место. — Тогда посмотри, как живу я, — Пит дает мне время обдумать его слова, а сам проходит внутрь и ставит чайник, — Ты еще можешь передумать.       Да, могу. И если я это сделаю, то обратного пути не будет. Стоит хоть попытаться сдвинуть дело с мертвой точки, все равно мне уже нечего терять.       Ничего не отвечаю художнику, а продолжаю осматривать его весьма скромные апартаменты, если это место можно так назвать.       В голове появляются тысячи вопросов, которые я так и не решаюсь задать. Что заставило его жить здесь (ведь его родители богатые люди, а это, мягко говоря, трущобы)? Как он, умный и целеустремленный парень, которого я когда-то знала, докатился до такой нищеты? Что случилось с ним, с его лицом? Что превратило его в такого монстра?       Пит предлагает мне чашечку чая, я вежливо, насколько могу, отказываюсь. Кто знает, какие бактерии и инфекции живут на этой кружке, в этой воде, в этой заварке, в этом доме вообще? Наконец мы усаживаемся на диван, и пружины больно впиваются в мою кожу. Но я, не подавая виду, терплю, - я привыкла к боли.       Наверное, нужно что-то сказать, или спросить, но язык будто пристыл к небу. В одно мгновение я понимаю, что ничего не выйдет, и все это – глупая затея. Может, самое время передумать, отступить, сдаться? Что я, вообще, хочу от этого человека с уродством на лице? Чего я ожидала, попросив его о помощи? Да и что он может сделать? Все бесполезно, безнадежно. Помочь себе могу только я сама, покончив со своим жалким существованием.       Я уже собираюсь встать и уйти, как Пит внезапно спрашивает: — Как ты попала сюда? В Капитолий, я имею в виду. — Я… То прослушивание… Я его не прошла, — скомкано начинаю свой рассказ. — Вместо этого мне предложили работу здесь. Ну, и я согласилась.       Лгу. Я не соглашалась – у меня не было выбора. Умалчиваю пару деталей – условия, которые поставил передо мной Хоторн, чтобы стать моим спонсором.       Питу необязательно знать всю правду, достаточно и того, что сказала я. — И как давно ты здесь? – продолжает свой опрос художник. — Я приехала сюда через день после твоего отъезда из Двенадцатого, – говорю правду, здесь скрывать нечего.       Мне начинает казаться, что Пит примеряет на себя роль психолога, но его следующий вопрос, сбивает меня с толку. — Где портрет?       Что мне ответить? Он ведь не думает, что я отдам ему картину? Даже если бы я ее не уничтожила, все равно оставила бы себе. Не знаю, зачем, просто так нужно. - Какой портрет? – пытаюсь строить из себя невинную дурочку. - Китнисс, ты прекрасно знаешь, какой, — Пит не поддается.       Перевожу взгляд с одного предмета на другой, судорожно тереблю платье, перебирая ткань между пальцев — никак не могу собраться. Нервничаю? — Я повесила его у себя в комнате.       И снова ложь. Я же не могу сказать, что истерзала, изрубила, разодрала в клочья, одно из лучших и дорогих ему творений.       Пит выжидающе смотрит на меня. Я стараюсь не пересекаться с ним взглядами. Чего он ждет? Правды? Какая ему вообще разница, что с его картиной? Он ведь сам ее мне отдал, так пусть и забудет о ней. — Зачем он был так нужен тебе? Зачем ты так… отчаянно его искала? – эти вопросы окончательно выводят меня.       И снова меня озаряет мысль о том, что, на самом деле, мне нужен был этот художник. И от этого становится еще невыносимее. — Просто он мне нравился… Нравится, — тут же поправляю себя. — Я хотела его купить, а ты убегал и все время от меня прятался! И то, что ты такой… такой…, — не могу подобрать правильного слова, — необычный, не значит, что я должна была тратить уйму своего времени, чтобы получить этот портрет! – с нотками обвинения и грубости кидаю, прежде чем успеваю осознать, что сказала лишнего.       На лице Пита не отражается ни обиды, ни упрека, ни злости. Лишь в его глазах я вижу знакомое мне до кончиков пальцев чувство – нестерпимая боль.       Внезапно меня посещает мысль, от которой потеют ладони, и пересыхает во рту. Что, если Пит живет здесь, потому что его семья отказалась от него из-за его уродства?       Вспоминаю его слова: «Знаешь, каково это, когда в тебя тыкают пальцем, называя уродом? Когда дети кричат и плачут при виде тебя?». Да, я чувствовала это в своем сне, но всего лишь один раз. А Питу приходится с этим жить каждый день, каждый час, каждую секунду. И сейчас я еще раз напомнила ему об этом. И, наверно, ему больно вдвойне от того, что это сказала именно я, та, которой он не отказал в помощи, та, которая когда-то его любила.       Сначала мне кажется, что Пит выгонит меня, или сам уйдет. Но он продолжает просто сидеть и смотреть на меня.       Становится как-то дурно. Этот человек преодолел себя, показавшись мне, согласился помочь мне просто так, не требуя взамен ничего, а я… просто плюнула ему в лицо. Что я за тварь такая? Монстр, переродок внутри меня, кажется, вцепился в мою душу смертельной хваткой. Я должна сделать что-нибудь, чтобы хоть немного исправить ситуацию. — Я могу оплатить лечение, — к моему удивлению, Пит никак не реагирует. — В Капитолии есть отличные пластические хирурги. Они подлатают тебя так, что будешь, как новенький, и даже лучше.       Во мне вдруг загорается отчаянное желание помочь ему, то ли, чтобы отблагодарить, то ли, что бы извиниться, то ли мне просто его действительно жалко. Я хочу помочь, искренне. — Китнисс, уже поздно, тебе пора, — спокойно, будто он не слышал ничего из того, что я сказала, произносит Пит и уходит прочь.

***

      Следующее утро и дневные часы до прихода Хоторна мне нечем себя занять, поэтому я просто слоняюсь по пустующим улицам, заглядываю в продуктовые лавки и дорогие бутики.       Вчера, когда я все-таки решилась покинуть дом Пита, потеряв надежду на то, что он вернется, я поняла, что все это бесполезно. Я знаю, он больше не станет мне помогать после того, что я сказала, и я невероятно удивлена, что он согласился это делать. Но я… Я хочу помочь ему.       Став прежним, он вернет восхищающиеся его красотой взгляды окружающих, возможно, свою семью, девушку, которую любит. У него еще есть шанс, в отличие от меня, — его уродство можно вылечить, мое же уродство невозможно скрыть, невозможно искоренить — это болезнь, поглощающая тебя изнутри, медленно убивающая, и от которой нет лекарства.       А, может, все-таки есть?       Краски.       И уже вчера, с первого дня своего «лечения», я все испортила. Не приняла нужную дозу – новые цвета; отказалась от процедур – разбавление черно-белой палитры моей жизни, мазки кистями по черному пустому холсту; провела ножом по кровоточащей ране доктора – художника, лгала ему и, фактически, заставила его оставить своего пациента гнить от болезни.       Вечером Хоторн, как и обещал, приходит по расписанию. Говорит, что я выгляжу гораздо лучше, и я считываю его «комплимент» за сарказм.       Когда он вновь владеет мной, прижав к постели и крепко вцепившись мне в грудь, я вдруг понимаю. Понимаю, почему именно краски Пита могут помочь мне освободиться от страшного переродка внутри.       Потому что он единственный, кто за красивой внешностью разглядел этого монстра.       Он единственный, кто знал меня прежнюю. Любил меня прежнюю.       Он единственный, кому это действительно нужно.       И я буду бороться. Фиолетовый. Лекарство.