Ты рисуешь мою жизнь

OST: Aron Wright - In the Woods       Набиваю конверт деньгами. Этого должно хватить.       Я знаю, Пит не хочет меня видеть, но я просто отдам ему деньги. Ему нужна эта операция. И я хочу помочь.       Когда я искала конверт, на глаза мне попалась фотография. Та самая, которую Пит подарил мне; та самая, которая спасла мою чертову жизнь. Здесь его лицо светится от счастья, оно сверкает красотой, на нем нет того уродливого шрама. И Пит может все это вернуть, если сделает операцию.       Кладу деньги в сумку, зачем-то беру фотографию и отправляюсь на мостовую.       Еще нет и пяти часов вечера, большинство капитолийцев сидят в офисах, поэтому поток людей, который вечерами накрывает мостовую, еще не нахлынул. Нет здесь и моего художника.       Ноги сами меня приносят на заброшенную улицу. Голова машинально поворачивается в сторону окна, где вчера я наблюдала за нищими девочками, которые делили кусок хлеба. Пусто.       Ее я нахожу сразу. Эта с виду непримечательная дверь бросается мне в глаза, зовет к себе. Теперь она – врата в мою новую жизнь, но вряд ли мне их кто-нибудь откроет, впустив внутрь.       Поднимаю кулак и замахиваюсь, чтобы постучать, но рука вдруг застывает в воздухе. Сердце бешено бьется, колени трясутся, дыхание учащается. Я стою неподвижно.       Может, просто положить конверт у порога и убежать? Нет, его может украсть кто угодно, деньги ведь никогда не бывают лишними.       Что меня останавливает?       Все или ничего.       Сейчас или никогда. — Не могу, — слова сами срываются с языка.       От безысходности я опускаю голову и смотрю на свои туфли. — Китнисс? – дверь вдруг открывается, и я вижу знакомое, изуродованное шрамами лицо.       Приветливо улыбаюсь и прохожу внутрь. Сразу понимаю, что поступила нагло, ведь Пит даже не приглашал меня войти, но сейчас мне не до этого. Достаю конверт и протягиваю его художнику. — Что это? – не понимает парень. — Деньги, — без колебаний отвечаю я. — Зачем? — На операцию.       И тут происходит то, чего я совершенно не ожидала. Пит достает коробок, шаркает спичкой о полоску сбоку, бросает ее в полуразваленный камин, отчего в нем зарождается маленький, слабый огонек, который перерастает в огромное пламя.       Я ничего не понимаю и продолжаю просто смотреть. – Знаешь, я зажигаю его только в самые холодные зимние ночи, когда один плед уже не помогает согреться, а ты уже не чувствуешь ног, — он подбрасывает в камин сухие сучья. — Но, ради такого случая, я просто не смог устоять.       После своей последней фразы он кидает конверт в огонь, отчего пламя вспыхивает синим, а потом снова становится красно-оранжевым. Неподвижно смотрю, как бумага превращается в пепел. И то ли от яркого света огня в камине, то ли еще отчего-то, на глазах выступают слезы. А потом внутри рождается злость.       Я просто в ярости. И не потому, что он сжег мои деньги, а потому, что он сжег свой шанс на прежнюю жизнь.       Срываюсь с места, вцепляюсь в плечи Пита и трясу его. — Ты что творишь?! – голос срывается. — Тебе нужна эта операция! — Ничего мне не нужно! – парень вырывается из моей хватки. Может, он просто не хочет быть в долгу? Хотя я и не прошу ничего взамен. Неужели, для него гордость важнее его излечения? — Если ты не хочешь принимать деньги, я могу купить картины. Парень молчит, уставившись на меня. — Пит, пожалуйста, — умоляю его. — Не отказывайся от этого шанса.       Чувствую на кончике языка привкус соленых слез, губы начинает щипать. — Китнисс, как ты еще не поняла? Нет смысла стирать уродство с лица, если то, что произошло, останется с тобой на всю жизнь! Мы оба молчим и тяжело дышим.       Нет смысла что-либо делать только тогда, когда уже потерял все. Неужели, то же самое случилось и с Питом? Неужели, он знает, что ничего не будет, как раньше, что ничего уже не вернуть, даже если его внешность станет прежней? Так что же с ним произошло? Я хочу спросить, но не могу. — До завтра, — наконец нарушает тишину Пит.       Я, не задумавшись, киваю и ухожу.       «До завтра». Значит, он меня все еще ждет. Значит, он все еще хочет спасти меня. Значит, я тоже этого хочу.

***

      Я прихожу к Питу завтра, и послезавтра, и послепослезавтра – каждый день. Мы - два одиночества, которые нашли друг друга. Иногда мы просто молчим, иногда вспоминаем моменты из жизни в Двенадцатом, иногда я начинаю ни с того, ни с сего плакать, и Пит успокаивает меня, крепко обняв и прижав к себе. В такие моменты я чувствую себя… наверно, счастливой.       Я не рассказываю ему про жизнь в Капитолии, про Хоторна, про будущего ребенка. Он молчит о том, что произошло с ним. Каждый из нас понимает, что мы оба пережили достаточно, и не хочет задевать еще свежие раны. Но придет время, и мы откроемся друг другу.       Я предлагала Питу найти другое жилище, более подходящее для проживания, но он всякий раз отказывался. В конце концов, я сдалась.       Про операцию я больше ничего не говорю. Я поняла его решение. Пытаться избавиться от того, что напоминает тебе о пережитой боли – это все равно, что убегать от того, что тебя уже никогда не оставит. И это, действительно, бессмысленно.       Сегодня я опять сорвалась. Питу пришлось долго меня успокаивать, прежде чем я стала способной самостоятельно идти домой, поэтому я возвращаюсь позже, чем должна. Хоторн уже ждет в моей комнате. — Где ты была? – властный голос. — Гуляла, — пытаясь говорить, как можно спокойней, отвечаю я. Мужчина подходит ко мне и касается пальцами моего подбородка. — Чем от тебя воняет? – вдруг спрашивает он. — Не знаю, — пожимаю плечами. Знаю. Красками, сыростью и плесенью. — Ты лжешь! – произносит он сквозь зубы. — Нет! Внезапная жгучая боль от удара расплывается по правой щеке. — Ты лжешь! – Хоторн орет мне в лицо, и его слюни попадают мне на губы. — Нет! Я вскрикиваю от повторной пощечины и стискиваю зубы. — Если я узнаю, что ты мне лжешь, я убью тебя, – шипит, как змея. Хоторн резко разворачивает меня, сдирает брюки, трусы, и я чувствую резкий, грубый толчок. — Ты моя! Только моя!

***

      Когда я на следующий день прихожу к Питу, он рисует какой-то пейзаж. Сажусь на диван и наблюдаю. Движения его рук такие плавные, такие умелые и в то же время естественные. Как раньше.       Наконец он заканчивает и присоединяется ко мне. — Что это? – Пит кладет ладонь на мою правую щеку и большим пальцем проводит по синяку.       Хоторн еще раз ударил меня вчера перед тем, как уйти. — Ничего, — отмахиваюсь я. — Просто ударилась в темноте.       Смотрю на его шрам. Уж про него Пит точно не может придумать отговорку вроде моей. Здесь нечто страшнее, чем удар.       Он все еще гладит мою щеку, и я закрываю глаза, полностью отдаваясь нежным прикосновениям. Внезапно чувствую теплое дыхание у своих губ, сама замираю. Боюсь поднять веки. Легкое прикосновение его губ, легкий, невесомый поцелуй. Пит резко отстраняется. Я открываю глаза. Непонимающе смотрю на него. Почему он остановился? Что не так? — Я не могу, — и снова та нестерпимая боль в его взгляде. — Почему? — Ты увидишь меня… — Но… Я и так тебя вижу, — не понимаю я. Парень мотает головой. — Нет. Ты увидишь меня, - продолжает твердить он одно и то же.       Наверное, он стесняется. Думает, что из-за шрама на лице и шее, его невозможно полюбить таким, какой он есть. Но я…       Наклоняюсь и целую Пита, уже не так нежно, как он меня – более страстно и настойчиво. Он напряжен, но отвечает на поцелуй, сначала робко, потом все увереннее и увереннее. Пальцами он осторожно касается моей шеи, отчего внутри просыпается огонь, который горел всего один раз в жизни, с ним.       Он медленно стягивает лямку моего платья и едва касается губами плеча, прокладывает дорожку поцелуев, двигаясь выше, лаская шею, прикусывает мочку уха. Кислород в легких заканчивается, но Пит вдыхает в меня воздух, сплетая наши языки.       Мазок некогда знакомой, а потом стертой, красной краски появляется на моем уже не совсем черном холсте, этот цвет снова попадает в мою палитру жизни.       Пит стягивает с себя поношенный свитер, и моему взору открывается не менее уродливое, чем шрам на лице, зрелище. Кожа на всей правой половине его тела имеет розовый оттенок, неровную, бугристую поверхность и не имеет формы. Левую руку до локтя также обволакивает сплошной шрам.       В горле встает ком, который перекрывает дыхание. Перед глазами все плывет. — О, Пит, — шепчу я.       Кладу ладонь на правую половину его лица и веду вниз, затрагивая шею, касаясь груди. Каждая клеточка его тела напряжена – ему больно… Мне больно. — Расскажи мне, — вдруг прошу я.       Сейчас я увижу его.