How Does It Feel
29 августа 2015 г., 12:58
OST: Avril Lavigne - How Does It Feel
Я медленно подхожу к будуару и беру шелковый халат, лежащий на пуфике. Пока я его надеваю, немного поворачиваю голову вбок и вижу обнаженную спину Хоторна – он застегивает брюки.
Волна ненависти к этому человеку поднимается где-то глубоко внутри, становится больше, сильнее, руша все на своем пути, захлестывает меня, мучительно топит. Я ненавижу его каждой клеточкой своего тела. И избавиться от этого чувства я могу только одним способом.
На краю будуара лежат маленькие, но острые, маникюрные ножнички. То, что нужно. Осторожным, беззвучным движением пальцев беру этот изящный инструмент, который избавит меня от тяжелого груза ненависти.
Бесшумно, на цыпочках, приближаюсь к Хоторну. Пытаюсь выровнять сбившееся дыхание, успокоить учащенное биение сердца.
«Ты не убийца!» – кричит внутренний голос.
Я знаю, что этот поступок кровавым клеймом отпечатается на моем холсте, вырежет душу, сердце, которые я вновь обрела. Но я в отчаянии, и оно пожирает меня изнутри, травит, убивает. Я больше не могу так жить.
Руки трясутся, но я лишь сильнее сжимаю маленькие ножницы, замахиваясь и целясь острым концом в пульсирующую вену на шее Хоторна.
Обреченно закрываю глаза и тяжело выдыхаю.
Я не могу.
Мужчина резко разворачивается, хватая меня за запястье, и процеживает сквозь зубы:
– Думаешь, я не видел тебя? – пауза. – Дура! – он смеется. – Я знал, что ты не сможешь этого сделать. Потому что ты жалкая, – унизительный плевок, – трусливая, – хлесткая пощечина, – слабая, – жгучий удар, – тварь! – и он со всей силы толкает меня на кровать.
– Нет! – сопротивляюсь я. – Потому что я не убийца!
Хоторн прижимает меня своим телом, обездвиживая; выхватывает ножницы из моей руки, обезоруживая; и заносит их над моим лицом, обнадеживая.
Да, я готова встретить смерть. Прямо сейчас. Я не боюсь. Я хочу этого. Умереть лучше, чем жить без Пита, человека, которого я бесконечно люблю.
– Давай же, – умоляю я, – убей меня.
Хоторн издает какой-то животный рык и со всей силы вонзает ножницы в простыню в сантиметре от моей шеи так, что я слышу, как остриё режет воздух. Выдёргивает инструмент и с нечеловеческим рычанием протыкает белую ткань, снова и снова, оставляя на ней глубокие раны.
Внезапно мужчина останавливается, замахиваясь и направляя острие на меня, а потом с криком кидает ножницы в стену и уходит из комнаты, с громким хлопком закрывая за собой дверь.
- Жалкая! Трусливая! Слабая! Тварь! – кричу я, отделяя каждое слово.
Все тело дрожит, сотрясая душу. Я накрываю ладонями лицо и начинаю рыдать. Громко, давясь собственными воплями, рыдать.
Мне хочется выть, словно умирающая волчица, от безысходности, которая захватила меня в свой плен. И я вою, зная, что всему пришел конец. Не счастливый, как бывает в детских, наивных сказках, и даже не трагичный или плохой, как в драме, а просто конец.
***
«Пит, пойми меня правильно,…» Нет. Яростно чиркаю ручкой по кривым буквам. «Пит, мне очень жаль, но…» Нет. Все не то. Снова зачеркиваю. Беру несколько чистых листов и с треском рву их, выбрасывая обрывки в воздух. Они, словно снежинки, невесомо падают на будуар, на пол, на меня. Глубокий вдох, и я начинаю снова писать. «Ты всегда был лучиком солнца в моей жизни, чем-то светлым, радостным и теплым. Ты всегда давал мне надежду, даже когда не имел ее сам; заставлял поверить в лучшее, даже когда вера оставляла тебя самого. Ты любил меня, когда я была собой, не переставал любить, когда я себя потеряла, и продолжаешь любить, когда я снова вернулась. Ты спас меня. Ты всегда был рядом, когда я так нуждалась в тебе, хоть и не со мной, но в моем сердце. И ты навсегда останешься в нем...» Буквы перед глазами расплываются, а на листе появляются прозрачные бутоны, которые стремительно расцветают. «Возможно, люди не должны так сильно любить. Но мы любим. И, как бы мы этого ни хотели, нам просто не суждено быть вместе. Не в этом мире. Пит, я знаю, ты справишься. Люблю. Прости. Навсегда твоя, Китнисс». Аккуратно складываю письмо пополам и кладу его в конверт, где уже лежат деньги и фотография – подарок Пита. Я хотела сбежать, уехать вместе с ним в Двенадцатый к Прим и маме, жить спокойно, но… Я никогда не буду свободной. Моя жалкая жизнь и жизнь моих близких будет в постоянной опасности, пока Хоторн жив, а убить его я не могу. Он найдет меня, мою семью, и тогда… Поэтому единственное, что мне остается – это провести остаток своих дней в Капитолии, находясь во власти моего мучителя. И больнее всего от того, что я должна отпустить Пита. Я не могу позволить, чтобы с ним что-нибудь случилось, вернее, чтобы Хоторн его убил. Я не хочу жить с мыслью о том, что Пит может задохнуться в собственном доме, уснуть и не проснуться после чашечки горячего чая, или еще, что похуже. Я не могу рисковать его жизнью. Хоторн никогда не лжет, и он очень опасен. Сам он, конечно, пачкать руки не любит, но… Он игрок-профи, и в его власти тысячи пешек, которыми он умеет управлять, знает, куда надавить и что предложить взамен (я, кстати, не исключение). В этой игре ставки слишком высоки, и мне точно не выиграть эту партию. Порой, лучше сдаться сразу, чем потом проиграть все.***
В темных очках, одетая в черный плащ с высоким воротником, закрывающим нижнюю половину лица, накинув глубокий капюшон, с конвертом в руках, я стою напротив двери Пита. Как я и предполагала, в такой экипировке агенты Хоторна меня не узнали, хвоста за собой я не видела, но задерживаться здесь не стоит. Не буду ничего объяснять Питу, лишь отдам этот конверт. Не люблю долгие прощания, да и что я скажу? Негромко стучу, но знаю, что он должен услышать. Через мгновение дверь открывается, и на пороге появляется мой художник. – Китнисс? Горло спирает от огромного кома, что с каждым мигом становится больше. Хочется броситься любимому на шею, вдохнуть его родной запах, ощутить прикосновение его нежных губ, но я лишь протягиваю ему сверток и, развернувшись, убегаю прочь, стараясь не обращать внимания на голос за спиной. Быстро минуя мостовую, я оказываюсь в своей комнате. Сбрасываю весь этот маскарад и беспомощно валюсь на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Я снова потеряла все, что у меня было. И вновь в этом виноват Хоторн. Хватит! Я устала от всего этого! Я больше не позволю ему ломать мою жизнь. Я больше не хочу быть пешкой в его властных руках! И я должна покончить с этим раз и навсегда! Моя очередь пускать в игру козыри. Хоторну нужна только я. Умру я – он оставит в покое Пита и мою семью. Нужно было уже давно покончить с собой. В этом мире нет места для меня. Осознание того, что я уже третий раз собираюсь уйти из жизни, заставляет губы невольно искривиться в отчаянной усмешке. Все повторяется снова, последний раз. Открываю коробочку с лезвиями и подношу одно из них к запястью. Сейчас все закончится. Звук открывающейся двери заставляет меня обернуться и застыть, словно статуя. Хоторн бросается ко мне, выхватывает лезвие из руки, забирает почти полную коробочку и кидает куда-то в сторону. Я продолжаю неподвижно сидеть, уставившись в одну точку. – Дура! – крик мужчины заглушается его сбившимся дыханием. – С ума сошла? Мне становится смешно от того, насколько он заботится обо мне. Конечно, если я умру, кто будет приносить ему такие огромные деньги? Мой смех эхом отражается от стен помещения. – Заткнись! – животный вопль. – Ты просто не видишь, насколько ты жалок, Хоторн, – процеживаю я и снова смеюсь. Сейчас этот человек, в чьих жилах течет ледяная жестокость, холодная безжалостность и безразличие, впервые выглядит растерянным, напуганным и уязвимым, словно загнанный зверь. От его вида по телу расплывается какое-то удовлетворение, а через секунду к горлу подступает рвота, заставляя согнуться, и меня тошнит на пол. – Думаешь, про ребенка я тоже не знаю? – я поднимаю на мужчину глаза, полные слез. – Ты не тронешь его, – машинально кладу ладонь на чуть увеличившийся живот. Теперь смеется Хоторн. – Я не трону, ты права, – он делает паузу. От его слов я не чувствую облегчения. – На этот случай есть специальные люди, которые работают в больнице. И завтра ты окажешь им огромную честь своим визитом, – поднятая бровь. В одно мгновение и без того мертвый мир рушится, превращая все вокруг в осколки, которые врезаются в мое сердце, пролетая насквозь. Я не позволю ему убить своего ребенка. Кем бы ни было это существо внутри меня, я полюбила его и не могу допустить, чтобы его отняли. Я должна остановить Хоторна, чего бы мне это не стоило. Что, если игра еще не проиграна, а самоубийство – не единственный козырь?
