...твари не ходят в белом...

Когда братья вернулись на постоялый двор, ночь уже близилась к своему окончанию. Поднявшись в отведённую им комнату, они завалились на кровати и уснули, не в силах ни обсуждать произошедшее, ни даже просто разговаривать друг с другом. Всё, что нужно будет обсудить, они смогут обсудить завтра. На следующий день охотники стали действовать согласно задуманному плану. Разделившись, они отправились в дома других семей, где мальчики проявляли признаки своей странной болезни. И опять же, результата не было. Ни знаков, ни талисманов, ничего. Дети в основном вели и чувствовали себя терпимо, лишь только Сэму не посчастливилось – у одного из мальчиков, Теодора, начался приступ прямо во время осмотра его комнаты, и, как результат, одежда младшего охотника была безнадёжно испачкана – пухлый мальчик, отчаянно багровея и раздувая щеки, притащил в свою комнату с кухни чан с помоями и опрокинул на незадачливого исследователя. Когда Дин, ожидавший брата в условленном месте недалеко от дома совета, увидел того, идущего к нему и попутно иногда выпутывающего из волос оборванные капустные листья, он со всей серьёзностью произнёс: - Можешь ничего не говорить, Сэмми. Я вижу, что твой день прошел не зря, - не выдержав, Дин громко хрюкнул и разразился хохотом, смотря, как брат с перекошенным от омерзения лицом пытается выудить из-за воротника что-то скользкое и липкое. Нахмурившись, Сэм буркнул: - Ещё один звук, Дин, и ты окажешься лицом в луже. Я тебе обещаю. Дин поднял руки, демонстрируя то, что сдаётся, но сразу после того он хмыкнул: - Знаешь, а почему бы тебе так всегда не ходить? Добрая половина монстров тебя за своего примет. Отвернувшись от закипающего брата, он, посмеиваясь, двинул в сторону постоялого двора, когда услышал позади себя тяжелое дыхание и чавканье грязи. Инстинктивно почувствовав опасность, Дин вильнул в сторону, и как раз вовремя – мимо его плеча пронеслась рука Сэма, и, не имея опоры, увлекла того по инерции за собой вперёд. Младший охотник, человек хотя и тренированный и ловкий, но довольно высокий и крупный, не сумел удержать равновесия на скользкой грязи и рухнул вперед. Дин закатил глаза и спокойно прошагал мимо брата: - Если ты намерен просто купаться в грязи сегодня, так бы и сказал, Сэмми. Я тебе мешать не буду. Вдогонку ему послышалось: - Придурок! Дин благосклонно улыбнулся, не оборачиваясь: - Дурак. Послушав некоторое время за спиной отборную ругань и неловкое шевеление в грязи, он ухмыльнулся и вернулся к брату, присев рядом на корточки: - И почему эта Мэган только меня свином назвала? Мне кажется, она немного ошиблась. Протянув руку, он схватил брата за куртку и потянул вверх, помогая подняться. Сэм, оказавшись вновь на ногах, грозно и злобно посмотрел на довольного собой Дина, но ничего не сказал, обойдя его и заходя на двор гостиницы. Усмехающийся Дин вошел следом. В дальней стороне двора обнаружились хозяин и его практически добровольный помощник Кастиэль, трепетно прижимавший к себе несколько поленьев. Сам же хозяин колол дрова. Легко и изящно, чего совсем нельзя было ожидать от невысокого ростом мужчины с далеко не самым богатырским телосложением. Держа топор в одной руке, будто тот ничего не весил, мужчина усмехнулся, как-то по-особенному замахнулся и ударил по колоде, в результате чего та развалилась на множество мелких аккуратных щепок. Закинув топор на плечо, он поднял указательный палец в воздух, привлекая внимание и без того смотрящего на него во все глаза Кастиэля, и произнёс, будто бы продолжая какую-то прерванную речь: - И что мы из этого имеем, дорогой Кастиэль? Во-первых, никогда не спи со всем шабашем сразу, потому что удовольствия чуть, а нервы они тебе ещё как погрызут. Хотя тебе это не грозит, пожалуй… Во-вторых, держи сливки и клубнику отдельно от спальни, потому что потом всё липкое, и это мерзко, и в-третьих, не забывай о смазке. Вещь нужная и полезная, если ты понимаешь, что я имею в виду. Кастиэль чуть нахмурился, всё также неотрывно и с огромным интересом смотря на старшего товарища, делящегося жизненным опытом, и покрылся легким румянцем: - Неприлично-то как… Хозяин постоялого двора снял топор с плеча и легко крутанул его в пальцах, чуть шевеля бровями: - Моё дело тебя предупредить. Ты же совсем маленький… Кто, если не старший товарищ Габриэль, научит тебя плохому? – растроганно шмыгнув носом, он прижал к себе древко топора и обнял его так же, как Кас обнимал поленья, всем своим видом выражая умиление. Вдруг без перехода он заявил: - Хотя есть кому. Взглянув в сторону вошедших на двор постояльцев, он расплылся в улыбке: - Мальчишки! Вот уж не ждали! - окинув Сэма с головы до ног оценивающим взглядом, он усмехнулся: - Пойдём, здоровяк, у меня найдётся пара приличных штанов, пока ты не отчистишь свои перышки от легкого налёта потрёпанности нашими лужами. Сэм, мечтающий только бы поскорее избавиться от тяжелой грязной одежды, мрачно пробормотал: «Спасибо», и пошел в дом. Габриэль, окинув его взглядом ещё и со спины, хмыкнул и двинулся следом, по пути кивнув Касу, сверкая глазами, от чего тот заподозрил неладное: - Отнесёшь сам тогда к себе, Касси? Мне нужно спасти обездоленного, нуждающегося в поддержке, - обратившись к Дину, он хитро улыбнулся: - Поможешь ребёнку, накормлю ужином бесплатно. Старший охотник никогда не упускал случая поесть задаром, и потому повторять предложение дважды хозяину и опекуну Кастиэля не пришлось. Чуть наклонив голову, Габриэль добавил: - Обидишь моего малыша, Дин-о, и я тебя уничтожу. Дин, спокойно взглянув на хозяина гостиницы, оставляющего лишь чуть менее странное впечатление, чем деревенский дурачок Кас, откликнулся: - Тебе я могу сказать то же самое. Отвесив шуточный поклон, Габриэль небрежным жестом откинул топор в сторону и, пританцовывая, пошел за уже скрывшимся в дверях Сэмом. Оставшись с охотником наедине, Кастиэль мягко улыбнулся: - Здравствуй, Дин. Тот хмыкнул: - Привет, Кас. Твой… - он неопределённо махнул головой в сторону дома, не сумев подобрать подходящее слово, - …приятель всегда такой радостный? Неудобно перехватив дрова, Кас покачал головой: - Габриэль любит веселье и смех, но шутки его не всякому понять дано… Дин подошел ближе и начал забирать из неумелых рук Кастиэля поленья: - Я заметил… Не опасно оставлять их наедине, как думаешь? - Нет, вреда Сэму не причинит Габриэль. Ему нравится Сэм, он не шутит опасно с теми, благосклонен к кому… Он хороший, если не злить его… - на охотника обратился взгляд синих глаз: - Скажи мне, Дин. Показалось ли мне, или и правда напряжение между тобой и братом твоим заметил я? Отобрав все поленья, Дин пожал плечами, стараясь не думать о том, что глаза собеседника слишком яркие: - Бывает. Куда нести? - За мной ступай, - Кастиэль пошел к небольшой пристройке рядом с постоялым двором, выглядящей куда скромнее, без всяких вензелей и перьев с трубами, но, по крайней мере, крепко сбитой и чистой. Когда с переносом дров к скромному жилищу Каса было покончено, он замер рядом с охотником, заглядывая тому в лицо, и проронил: - Ни к чему тратить время на ссоры из-за пустяков, Дин. У меня есть лишь брат названный, но люблю я его и благодарен за все ему, хотя и сложно с ним подчас. Но без него бы не было меня. Цени и ты брата своего… Решив перевести разговор со своих иногда слишком запутанных отношений с братом, охотник протянул: - Так он тебе названный брат… Откровенность за откровенность, Кас. Вчера я тебе кое-что рассказал, теперь твой черед исповедоваться. Парень удивлённо спросил: - Исповедоваться? Но разве священник ты? Дин закатил глаза: - История, Кас. Просто расскажи мне про себя. Вздохнув, Кастиэль приоткрыл дверь в своё жилище и посторонился, пропуская гостя внутрь. - Что ж… *** Первое осознание того, что он живое существо, пришло к Кастиэлю в пять лет, когда его сверстники уже вовсю капризничали, требуя новые игрушки или угощение, и бегали по дому «тётушки», которая согласилась держать у себя ничего не понимающего младенца за небольшую плату от деревенского совета. В конце концов, как бы ни была грешна женщина, вступившая в порочную связь вне брака и принёсшая в подоле ублюдка в поистине самую праведную деревню Новой Англии, плод её распутства всё же был божьей тварью, что нуждается в помощи. Тогда он сидел на земле на улице и строил пирамидку из камешков, найденных у дороги. И очень хотел есть. Откуда-то весьма вкусно пахло, и маленький Кастиэль подумал, что это пахнут камушки, и запихал в рот сразу несколько. Когда они застряли в глотке, и он начал кашлять, отчаянно пытаясь извергнуть их обратно, он понял, что живой. Точнее, тогда он впервые ощутил самого себя, и именно с той точки начинаются все его воспоминания. Нельзя сказать, что «тётушка» испытывала к нему большую любовь. Нет, она не обижала его. Он не знал побоев, по крайней мере, не от неё, мог донашивать за старшими, родными, её детьми вещи, и даже имел свой собственный угол в сарае рядом с коровой. Там было тепло и уютно, и иногда, когда никто не видел, он осмеливался надоить себе немного молока, после обязательно поблагодарив доброе животное. Корова лизала его своим большим и шершавым языком и позволяла спать рядом с ней, прижавшись к её теплому мягкому боку. Но даже это тепло и подобие заботы не могли спасти его суровой зимой, или в дождливое лето, и потому Кастиэль, который тогда не был Кастиэлем, а был просто «эй, ты, ублюдок», постоянно болел. Он был очень слабым ребёнком, и сил противостоять недомоганиям у него не находилось. Бывали дни, когда он не мог встать, лишь тихонько лежа в своём углу и надеясь, что никто не придёт и не будет его наказывать за то, что он не работает. Надежды не всегда оправдывали себя. Ему пришлось быстро, быстрее всех прочих его сверстников, научиться быть самостоятельным. В шесть лет он уже мог накормить себя, сделав себе еду из того, что оставалось после приготовления еды на всю семью доброй «тётушки». Он научился шить, штопая свои измотанные поношенные вещи, а также те вещи, что изредка, по мере роста остальных детей в этом доме, перепадали ему с чужого плеча. А иногда, когда ему особенно везло, ему удавалось найти большие куски ткани, и он мог сшить себе что-нибудь целиком и полностью своё. И неважно, что в основном ткань эта была испорчена молью или безнадёжно испачкана, и потому уже не могла послужить для создания действительно хорошей одежды. Он делал всю грязную работу по дому, естественно, не получая за это никакого вознаграждения. Дети «тётушки» считали его чем-то вроде бессловесной вещи, и обращались с ним соответственно. Все тычки и обиды, постоянное чувство голода и изнуряющую слабость от частых болезней он сносил молча. Он вообще всё время молчал, разговаривая только с животными или предметами, но никогда с людьми. И он молился. Громко, истово, но лишь тогда, когда никого не было рядом. Ему приходилось убегать в поле, прятаться среди колючей высокой травы и смотреть в небо, вознося мольбы Отцу, что покинул его, как ему иногда казалось. Но он не жаловался, не плакал, просто обращал взгляд к небу и подолгу говорил. Обо всем, что видел. О своём мире. Он ходил в церковь вместе со всеми остальными жителями деревни. Слушал проповеди, смотрел на строгие лица старейшин. И понимал, что его Отца здесь нет. Когда эта мысль впервые пришла в его голову, он очень испугался. Это была недопустимая, невозможная, безумная мысль. От неё пахло пыльным мешком и удушающим дымом. Той ночью он впервые сбежал из своего сарая, бросив работу по дому. Ему было очень страшно, так страшно, что он не мог находиться рядом с привычными вещами, и ноги сами унесли его прочь, в поле. Сев, как обычно, на землю и подняв голову вверх, он долго смотрел в ночное небо, и его страх постепенно уходил. На него снизошёл покой. Отец не явился ему, и ангелы не вострубили в трубы, но Кастиэль знал, какой-то пугающей, но неуклонной внутренней верой, что его всё-таки слышат. Не отвечают, но не беда. Главное, чтобы Отец знал, что он в него верит. Внутри себя, по настоящему, а не напоказ. На следующее утро, когда он вернулся домой, он был наказан. Не очень жестоко, не сильнее, чем он мог выдержать, но после он вновь слёг на несколько дней, и корова не отходила от него, постоянно вылизывая его лоб. Она отказывалась есть, очень переживая, как знал Кастиэль, и вскоре стала плохо давать молоко. Он пытался уговорить её поесть, говорил ей, что ему совсем не больно, но это было очень своевольное животное… Через несколько недель её зарезали, признав больной и непригодной. Тогда он впервые заплакал. И задумался о том, что ему нет места здесь. В его голове возникли мысли о побеге. Несмотря на то, что он всё ещё был слишком слаб, он начал готовиться. Недоедал, откладывая еду на дорогу, и сшил себе из грязного мешка небольшую заплечную суму. И даже наметил время побега. Но «тётушка» нашла его припрятанные запасы и всё поняла. Она была далеко не глупой и очень расчетливой женщиной. Хотя за воспитание, как она это называла, ублюдка и платили совсем крохи, но он был весьма полезен в домашнем хозяйстве, взяв на себя практически все заботы о доме и скоте. «Тётушка» выпотрошила его сумку, разорвала её на мелкие клочки, а самого неудачливого беглеца высекла. Чтобы неповадно было. Когда он вновь смог двигаться, он всё-таки убежал. Без вещей, без гроша в карманах, без еды. Он бежал по полю, не думая о том, куда он бежит, и сможет ли он вообще на что-то надеяться. Он просто бежал. Но силы слабого пятнадцатилетнего к тому уже моменту больного тельца не слишком-то велики, и вскоре он упал на колючую траву и замер. Кастиэль не сделал попытки подняться и продолжить путь, и не смог бы, даже если бы захотел. Он просто прижался всем телом к земле. Даже плакать он не мог. Просто лежал, шепча севшим голосом молитвы Отцу и ангелам его. Он не просил помощи, он просто хотел, чтобы Отец знал, что даже сейчас он не отвернулся от него и продолжает верить. Силы оставили его, и Кастиэль даже не уснул, а словно бы провалился в темноту, которая была удивительно тиха и спокойна, и вскоре он понял, что это не темнота на самом деле. Это ослепительно яркий свет. И свет звал его по имени, которого он никогда не знал, и сейчас не мог разобрать, но был уверен, что это его имя. Кастиэлю стало очень хорошо. Так, как никогда не бывало. Проснувшись, он открыл глаза, и первым, что увидел, были носки ботинок из добротной кожи. Подняв взгляд выше, он смог разглядеть, очень смутно, так как свет бил из-за спины незнакомца, мешая видеть, невысокого человека. Постепенно зрение мальчика прояснилось, и яркое зарево, окружавшее мужчину словно наподобие пары огромных золотых крыльев, стало просто светом закатного солнца. Незнакомец присел перед мальчиком на корточки, очень внимательно и серьёзно глядя в его лицо: - Здравствуй, Кастиэль. Не дождавшись ответа от удивлённо смотрящего на него мальчика, мужчина усмехнулся, от чего черты его лица сразу стали словно мягче и как-то... уютнее, и протянул к нему руку с открытой ладонью: - Пойдёшь со мной? Тогда Кастиэль принял предложенную руку и никогда об этом не жалел. Он неоднократно говорил своему спасителю, представившемуся скучающим путешественником по имени Габриэль, что того к нему послал сам Отец. На что Габриэль лишь хмыкал и отвечал, что тот уже давно никого ни к кому не посылал, а если и посылал, то подальше от себя и надолго. Габриэль научил Каса почти всему, что он сейчас знает и умеет. Он научил своего подопечного, которого упрямо называл братом, читать и писать, приучил его к более-менее сносному общению с людьми, по крайней мере, теперь Кас мог с ними разговаривать, и пытался привить любовь к сладкому, постоянно закармливая орехами в меду и даже шоколадом. А ещё Габриэль научил своего названого брата обращаться с небольшим четырёхгранным кинжалом, и нескольким языкам, включая какой-то совсем непонятный, который, кажется, никто, кроме самого Габриэля, не понимал, и который, по мнению Каса, тот изобрёл самостоятельно. С Габриэлем было очень непросто иногда, его чувство юмора было весьма необычным, и доставалось всем. Начиная от жителей деревни, которые относились к поселившемуся у них сумасброду, приютившему местного отсталого ублюдка, очень настороженно, но не враждебно – совет быстро понял, что благодаря постоялому двору, который по-быстрому и ни с кем не советуясь, открыл Габриэль, у деревни в казне прибавилось средств, и потому их просто обходили стороной, но не трогали, – и заканчивая Мэган, девушкой-служанкой, пришедшей ниоткуда вскоре после открытия постоялого двора, смешливой и дерзкой, но удивительно скромной и целомудренной, по мнению Кастиэля – она ни разу даже не перешагнула порога его комнаты. Доставалось от Габриэля и его шуток и самому Касу. Но он знал – что бы ни случилось, его названный брат всегда будет с ним. Как ангел, посланный богом.