На закате дня

      Мама всю ночь не смыкала глаз, пила кофе, ждала моего возвращения. Я явилась под утро, в то время, когда Мэй всегда покидала меня, и упала в мамины объятья. Моя одежда вся была в грязи, но мне было все равно, мне нужно было выплакаться так, чтобы вся боль вышла. Я просила у неё прощения за всю свою холодность, ведь я всегда считала её виноватой. Мама с самого начала знала, что у отца появилась другая семья, но все равно позволяла мне так к себе относиться. Уж лучше ненавидеть одного человека, чем сразу обоих. Наверное, она так думала, когда терпела мою стальную выдержку.       Из-за всего происходящего, мне потребовалось на некоторое время подключиться к ИВЛ, потому что я чувствовала, что мне не хватает кислорода.       С каждым новым днём я чувствовала, как связь между мной и Мэй росла всё больше, и сейчас, после того, как я ей рассказала всё-всё-всё о себе и о своей семье, а она меня внимательно выслушала и подбодрила, мне кажется, что мы будем вместе всегда.       Но, к сожалению, я чувствовала себя плохо и потому не могла несколько дней выходить из дома, не могла вновь встречаться с золотоволосой, видеть её блеск в глазах и яркую улыбку. Мне ничего не оставалось, кроме как начать читать дневник, что я нашла на днях.       Девочка, что вела данный дневник, казалось мне очень несчастной. Я словно бы переживала вместе с ней всё эти пометки на бумаге. Родители девочки были иностранцами и всегда почитали этикет, чему и учили свою дочь, но делали это крайне строго. Ей нельзя было выходить из дома без разрешения, общаться с её ровесниками, неподобающе себя вести и неподходяще одеваться, потому что её родители считали, что люди их уровня должны общаться лишь с такими же персонами. Каждый день она должна была вместе с учителем тренироваться в игре на фортепиано, изучать различные науки и языки, каллиграфически писать. При любой оплошности — неправильной осанке или манере речи, неверной сервировке стола или использовании обеденных приборов — её очень строго наказывали, запирая в комнате наедине с книгами, чтобы девочка могла обдумать своё поведение, ведь ей каждый день твердят, как правильно себя вести.       «Я почти все время проводила с книгой на балконе, глядя на тех счастливых детей, что ветром носились по улице и радовались жизни. Они могли заглядывать ко мне всего на пару минут, а затем слуги родителей тут же гнали их прочь за неподобающее поведение. Мне всегда влетало за то, что я позволяла себе в одной ночнушке стоять на балконе и разговаривать с этими уличными детишками, незнающих норм и правил поведения, что смеялась их глупым шуткам и что всегда просила их вернуться вновь», — это она писала в своём дневнике.       Читая строки, мне казалось, что моя боль и обида на отца — всего лишь пустяк в сравнении с пережитым хозяйки данного дневничка. Я не могла поверить, что когда-то были такие вот люди, ставившие собственные идеалы выше всего остального, даже выше любви к дочери. А ещё, словно бы по волшебству, та огромная пустота, что настигала меня все эти дни, с каждой перевернутой страничкой будто бы потихоньку рассасывалась, оставляя за собой лишь еле заметный шлейф из легкой грусти. Настолько мне было известно, отец звонил матери, чтобы поговорить с ней и объясниться с собой, я случайно подслушала их разговор и была очень благодарна, что мама попросила его дать мне время на успокоение и смирение с данными событиями.       «Однажды, мои родители во время ужина объявили, что должны уехать на некоторое время — всего лишь пару недель — по важным делам. Не знаю, чему я была больше всего рада: тому, что мои родители уезжают, и я смогу вздохнуть с облегчением, или же тому, что несколько недель я буду свободна, ведь сбежать от няньки было легче легкого».       В своём новом маленьком городке я смогла подружиться с двумя девочками. Они, в свою очередь, очень хотели познакомиться со мной поближе, и я, как бы ни старалась отгородиться от них невидимой завесой, на этот раз сдалась слишком легко и позволила им заглянуть за черту, показав свою улыбку, что видели немногие.       Каждый день я с нетерпением ждала наступления сумерек, чтобы покинуть своё уютное гнездышко и отправиться на поиски таинственной золотоволосой. Когда я пришла на место нашей встречи спустя некоторое время, Мэй бросилась ко мне навстречу, словно бы была со мной в разлуке целую вечность. Она прижимала ладони к груди и чуть ли ни плакала, глядя на меня.       — Я боялась, что ты больше не вернешься, — молвила она. — Пожалуйста, пожалуйста, больше не оставляй меня одну, — молила Мэй.       — Я и не собиралась, — ответила я и обняла Мэй так, чтобы она почувствовала, насколько мне нужна.       Мэй я рассказала обо всём: почему так долго меня не было, что было после нашей последней встречи, с кем я смогла подружиться и многое-многое другое. Мы шутили и веселились, звонко смеясь, и ветер подхватывал наши голоса, нося их по полям в ночной тиши и растворяя спустя время. С девочкой заскучать было невозможно — она постоянно выдумывала забавные истории и вела меня за собой, если у неё в голове вспыхивает какая-нибудь очередная необычная идея. Мы могли гоняться за ночными бабочками и ловить светлячков, искать лесных животных и заглядывать под каждый кустик в поисках ягод или грибов. Мэй всегда была крайне наблюдательна, и потому находила для меня самые редкие и чудесные виды диких растений. Однажды, стоя по колено в воде, она вздернула подбородок к небу и посмотрела на полную луну, что не позволяла темноте подобраться к нам слишком близко. Мне показалось, что Мэй, одетая в белоснежное платьице, будто бы светится в лучах лунного света, и тот пронзает её насквозь, словно бы обычную тень. А затем, когда золотоволосая обернулась, в её глазах заблестели слёзы, даже несмотря на улыбку. Так сильно она любила этот прекрасный мир. Так сильно она любила жизнь.       — Каори! — Мама, чем-то очень обеспокоенная и даже, скорее всего, обрадованная, кричала мне с первого этажа. Я слышала, как её босые ноги быстро-быстро совершают громкие шаги сначала по полу, затем немного глухие по лестнице, и, наконец, она резко влетает в мою комнату, держа в руках мобильник. Бросившись ко мне, она со всех сил обняла меня и радостно произнесла: — Доктор звонил! Сердце. Тебе нашлось новое сердце!       Я опешила. Не то чтобы я была не рада такой новости, ведь она для меня, как глоток свежего воздуха, спасительна, но меня резко накрыл страх. Внутри всё перевернулось, и под ребрами стало посасывать томительный ужас, что я так старалась скрывать всё это время. С самого начала, как доктор сказал, что мне требуется операция, меня больше всего пугал не факт моего ограниченного времени с больным сердцем, а сама «спасительная» операция. Меня пугало то, что, дав надежду на моё спасение, моя жизнь все равно может оборваться в случае неудачи. И сейчас этот страх вернулся ко мне вновь в усиленном варианте.       Мама сказала, что мы уедем рано утром, к тому времени донорский орган уже должен быть доставлен в больницу, и к обеду мы уже будем в нашем родном городе. Уже завтра мне сделают операцию, и я боялась этого факта. Я ещё столько всего не видела, обо стольком не поговорила с Мэй, столько не сделала и во многом не призналась. Что если всего этого внезапно не будет? Что если оно также неожиданно исчезнет, как и появилось? Ведь я только научилась разукрашивать свою жизнь и жизнь других в яркие цвета.       Медленно и размеренно укладывая самые важные вещи в свой рюкзак, старалась разложить по полочкам свои мысли. Во-первых, если это последняя ночь в моей жизни, я должна вновь увидеться с Мэй. Во-вторых, мой отец. В-третьих, девочки, что старались научить меня общаться с другими ровесниками. В-четвертых, это мои зеленые друзья. И в-пятых — мама.       Закончив все приготовления, я заметила, что солнце уже начало склоняться к горизонту. Значит, пора было начинать. Мама помогла мне загрузить горшки с растениями в багажник, оставив тот открытым, дабы не навредить зеленым товарищам, а затем отвезла меня к домикам девочек.       — Чего? Ты уже уезжаешь?! — воскликнули те. — А мы думали, что ты здесь на всё лето.       — Появились кое-какие неотложные дела, — увернулась я. — Пожалуйста, позаботьтесь о моих любимцах, — попросила я, склонив голову.       — Эй, конечно! Никаких проблем. Возвращайся скорее.       Вернувшись домой, я попросила маму не беспокоиться обо мне и медленно стала направляться к уже давно знакомым мне местам в поисках золотоволосой. Девочка сидела на толстой ветке дерева, махая ногами и что-то напевая себе под нос. Мэй всегда казалась мне какой-нибудь нимфой, сошедшей со страниц фэнтезийных книг, а сейчас, когда она была единственным светлым пятнышком и будто бы светилась в темных листьях дерева, это чувство усилилось. Она спрыгнула с дерева так легко, словно бы умела летать, и приземлилась на босые ноги, а после поспешно направилась ко мне.       — Као, идём! Я нашла такое местечко, я обязана тебе его показать! — возбужденно произнесла девочка, вновь улыбаясь своей прекрасной улыбкой.       — Мэй, я должна с тобой попрощаться, — сразу же выдала я.       Девочка остановилась прямо передо мной, и я заметила, как её плечи вздрогнули. Она развернулась ко мне лицом и взволнованно посмотрела на меня.       — Почему? — дрожащим голосом ответила она.       — Мне назначили операцию.       — Так ведь это здорово!       — Я… — Зажмурилась. — Я боюсь ошибки. Я боюсь, что могу не выдержать. Я боюсь, что не перенесу… — Слова лились из меня огромным потоком. Я то и дело говорила одно и то же различными синонимами, стараясь объяснить Мэй своё волнение. Но та лишь мягко посмотрела на меня.       — Не бойся, — произнесла Мэй. — Всё будет хорошо. Я буду верить. — И снова эти три слова. Произнеся их, Мэй заставила моё волнение залечь на самое дно сознания, и я кивнула, подтверждая её слова.       — Да, ты права. Я тоже буду верить.       — И всё равно я должна показать тебе то местечко! — воскликнула девочка и схватила меня за руку, вновь ведя за собой.       Мне всегда казалось, что Мэй идет впереди меня, и мне её никогда не догнать. Но сейчас, когда мы мчались сквозь поляны, я догнала её. Я наконец-то смогла догнать её! В груди вновь закололо из-за физических нагрузок, но я терпела. Что мне сейчас сделает эта боль, если уже завтра в моей груди будет биться чьё-то чужое сердце, полное сил и выносливости.       И когда Мэй закружилась на поляне каких-то необычных цветов, что уже, к сожалению, закрыли свои бутоны, ведь на улице глубокая ночь, они, как по волшебству, начали раскрываться. Мэй, раскинув руки в стороны, кружилась посреди огромной поляны ночных лилий и почти полностью сливалась с их белизной в своем сарафанчике. Остановившись, она подошла ко мне, взяла меня за руки и произнесла «Объяснись с отцом», а затем вновь потащила меня за собой, чтобы мы вместе смогли закружиться в вальсе ночных звуков.       Её слова ещё долго не уходили из головы. Откуда она могла знать, что я запланировала это, но никак не могла решиться на данный шаг? Тем не менее, я все-таки позвонила отцу. «Я не злюсь на тебя, пап. Я все равно продолжаю тебя любить. Прости за то, что наговорила тебе», — сказала я. На что он мне ответил: «Я не разлюбил тебя. Ты всё ещё моя маленькая девочка, и будешь ею всегда». И, кажется, я расплакалась.       Рано утром, когда солнце начало только-только появляться из-за горизонта, я вновь села в мамину машину и отправилась в недалекое путешествие, а на вершине одного из холма золотоволосая девочка в белом платьице махала мне рукой, и я знала, что она говорит мне «Я буду тебя ждать. Я буду верить».       «Уже несколько дней подряд мне удается сбегать из дома, когда наступает ночь. Впервые за столько лет я смогла почувствовать, какого это бегать босиком по траве, не заботясь о том, что подумают обо мне люди, забираться на деревья, громко смеяться и плескаться в речке. Какого это лежать в новом платье на траве, запачкать одежду и самим обмазаться в пыли. Какого бегать с кем-то наперегонки, глупо шутить и вести себя, как мальчишка.       Такие вот самые обычные вещи и делают нас счастливыми», — такими словами обрываются все записи в дневнике.       Я тянусь руками к матери и обвиваю её за шею. Она очень удивилась этому жесту, но не сводила взгляда с дороги, сосредоточенно вела машину, её плечи немного приподнялись от напряжения.       — Каори? — спросила она, легонько повернувшись ко мне, а затем вновь посмотрев вперед.       — Я люблю тебя, мам, — произнесла я. Впервые.       Мама улыбнулась и спокойно выдохнула.       — Я тоже люблю тебя, — сказала она и положила голову на мои руки.

***

      После операции я ещё некоторое время лежала в больнице, где за мной наблюдали врачи. На самом деле, я даже не чувствовала, что во мне находится чужое сердце, казалось, что оно всегда было моим. Правда, отличие одно все же чувствовалось — мне было невероятно спокойно на душе. И дышать тоже стало легче.       На удивление, меня навещали мои одноклассницы. Наверное, я впервые поняла, что вопреки моей холодности к ним они все равно считали меня своей подругой. Когда они увидели мою настоящую улыбку и моё настоящее искренне сердце, то удивились не больше меня. Будто бы вместе с моим новым сердечком я смогла изменить и свою душу. Но думаю, что всё изменилось из-за того, что теперь мне не угрожала никакая опасность, и я чувствовала себя крайне свободной и счастливой.       Папа тоже навещал меня, и когда я сказала, что буду вовсе не против вновь увидеть своих сводных брата и сестру, то он улыбнулся необычайно радостно. Я поняла: теперь у меня есть одна большая семья, состоящая из двух небольших.       Несмотря на имеющуюся квартиру в нашем родном городе, мы не стали пока возвращаться в неё, а вернулись обратно, в маленький городок между лесом и рекой, покрытый сплошными цветочными полянами и зелеными холмами. Весь день мы с матерью решили посвятить уборке дома и начали с чердака, до которого наши руки так и не добрались после переезда. На самом деле, чердак был пуст, мы всего лишь убрали пыль, немного имеющегося там мусора и выгнали поселившихся на стенах пауков.       — Ой, Каори, смотри! — произнесла мама и показала мне старую шкатулку. — Наверное, это ставили здесь предыдущие хозяева.       Мы спустили вниз, в гостиную, и стали пытаться открыть находку, чтобы заглянуть внутрь.       — Ух ты! Здесь собраны фотографии, — проговорила мама, как только нам удалось раскрыть шкатулку.       На старых однотонных и уже пожелтевших фотографиях изображалась иностранная семья, родители держали на руках младенца и улыбались фотокамере. Затем шло несколько фотографий самих хозяев дома, и у меня промелькнула мысль, что где-то я видела похожих людей. Мужчина и женщина выглядели очень изысканно и прекрасно: у женщины чудесное платье в пол, небольшая шляпка с бантом на голове и сумочка в руке, мужчина же был в костюме и с бабочкой, его волосы были хорошо уложены. Эти двое словно бы родились в начале 20 века. В шкатулке было множество фотографий, сделанных на протяжении нескольких лет. Мне очень нравилось рассматривать каждую из них, следить за тем, как годы меняют их лица и как отражаются на них морщинками.       — Као, гляди, какая миленькая девочка, — произнесла мама и показала мне фотографию, на которой была изображена девочка в пышном платье с ленточками в светлых волосах. Я выхватила из рук матери фото и подбежала к свету, чтобы убедиться, что мне не показалось. Но мне, действительно, не привиделось: на фотографии была Мэй, я не могу ошибаться! Перевернув карточку обратной стороной, я увидела уже почти стёртую подпись «Любимая дочь Мэй. 13 лет».       В моей голове всё смешалось. Я не могла понять, что происходит здесь и сейчас. Подняв взгляд и устремив его в окно, я увидела, что день уже подходит к своему концу, а значит, скоро я смогу вновь увидеть Мэй спустя такую долгую разлуку. И я спрошу у неё, что это за необычное совпадение.       А затем меня словно пронзило: женщина, что видела однажды, как я гуляю ночами по окрестностям, сказала, что я была одна, она не могла не заметить Мэй. Что же это значит? Неужели моё воображение разыгралось настолько, что я создала себе воображаемого друга? Нет, не может этого быть! Мэй живая! Я не могла выдумать настолько прекрасного и живого человека, к тому же, я не видела никогда этих фотографий, значит, и образ Мэй не мог полностью совпасть с человеком, на этой фотографии.       «Говорят, что здесь водятся призраки», — вспомнилось мне. Тогда… неужели Мэй — призрак?       Внезапно из окна я увидела девочку, что махала мне рукой, и, бросив маме «Я скоро вернусь», помчалась к ней навстречу. Как только я думала, что догнала её, золотоволосая оказывалась ещё дальше от меня, пока мы не оказались на пристани. Мэй стояла на краю и балансировала, словно какая-нибудь гимнастка, затем, покружившись, она обернулась ко мне лицом и, улыбнувшись, произнесла.       — Привет, Као!       — Мэй, ты?       — А кто же ещё? — Она немного удивилась, склонив голову набок, а затем широко распахнула глаза, в которых вновь был блеск, как в самую первую нашу встречу. В её глазах отражалось её личное солнце, её тепло души и стремление к жизни.       — Мэй, ты же мне не привиделась, так ведь? Скажи, ты же существуешь на самом деле?       — Я жила здесь когда-то давно, — задумчиво произнесла она.       Девочка сделала пару шагов вперед, сцепив руки за спиной в замок, а затем внезапно разомкнула их и указательным пальцем показала на середину реки.       — В то лето, когда мне должно было исполнилось четырнадцать, я по абсолютной случайности захлебнулась в этой реке, — абсолютно легко произнесла она. — Меня не успели спасти.       Её слова привели меня в замешательство. Не уж-то Мэй, действительно, всего лишь плод моей фантазии, призрак, что явился лишь мне? Но почему?       Мэй повернулась и большими шагами преодолела расстояние между нами. Она обняла меня так крепко, что мне стало не хватать кислорода.       — Я так волновалась за тебя, Као! Я так рада, что с тобой всё хорошо, — проговорила она, все ещё цепляясь за мои плечи. Обняв её в ответ, мне уже было абсолютно всё равно, призрак ли золотоволосая, главное, что она — моя подруга, и она рядом.       Мэй отпустила меня и посмотрела куда-то сквозь меня, немного грустно улыбнувшись.       — Мэй, если ты — призрак, то почему ты явилась именно мне? — наконец-то спрашиваю я.       Девочка немного помолчала, а затем, подняв на меня совершенно ясный, полный жизни и любви взгляд своих серых глаз, звонко произнесла:       — Я появилась тогда, когда была нужна тебе, и теперь могу уйти.       От таких слов я вмиг изменилась в лице. Уйти? Она что, хочет оставить меня?       — Но Мэй, мы же обещали, что будем вместе всегда! — возразила я, готовая вот-вот расплакаться от такого заявления.       — А мы и так будем вместе! — также звонко ответила золотоволосая. Она протянула мне свои руки ладонями вверх и произнесла: — Вместе навсегда, мой секрет.       Глядя в эти серые глаза, которые всего-то за пол лета стали мне такими родными, я невольно улыбнулась. На душе стало так тепло и спокойно, умиротворение нахлынуло на меня огромной волной. Да, несмотря ни на что: вместе навсегда. Я протянула к Мэй свои руки, и наши ладони соприкоснулись.       — Вместе навсегда, мой секрет, — повторила я.       Мэй озарила меня своей улыбкой, а я в ответ улыбнулась ей. За моей спиной послышались голоса, что выкрикивали моё имя. Обернувшись, я увидела, как две местные девочки, те самые, с которыми я подружилась, сложив из ладоней трубочку, старились достучаться до меня, рассекая воздух своими звонкими, радостными голосами. Когда я заметила их, они обе, словно по команде, замахали мне руками. Обернувшись, никого за собой не заметила и поняла: Мэй ушла. Выкрикнув девочкам, что иду, стала осторожно подниматься по холму к дороге, у которой они стояли. Подруги вместе набросились на меня и стали говорить о том, как долго меня не было и как они скучали. А затем они начали щебетать о том, что их мама приготовила такой потрясающий пирог, я просто обязана его попробовать! Махнув мне рукой, они сделали пару шагов вперед по направлению к их дому. Ещё раз бросив взгляд на пристань, где я, скорее всего, в последний раз встречалась с золотоволосой, я вновь улыбнулась этой таинственной девочке и произнесла:       — Спасибо тебе, Мэй.       А затем побежала следом за моими новыми подругами.