На закате дня

      Мы с Мэй встречались каждый день: на закате, ночью, когда моя мама уже спала — и проводили почти всё ночное время вместе. Именно в это время суток девочке удавалось сбежать из своего дома, чтобы повидаться со мной. В моей комнате в горшке потихоньку начала разрастаться лилия, что мы нашли во вторую ночь. Всю неделю я с нетерпением ждала наступления сумерек, чтобы вновь увидеть эту светловолосую девочку, которая учит меня различать тона одного и того же оттенка.       — Ты боишься встречаться со своим отцом? — спрашивает Мэй, болтая ногами в воде, от чего в воздухе появляются светлые капли речной воды, переливающиеся и падающие обратно в воду, оставляя за собой след из трепещущихся кругов.       Ветерок заставляет скрипеть старые доски, из которых сооружена пристань, а сверчки и светлячки всё еще вальсируют и поют свои обычные песни. Круги на воде становятся то больше, то меньше, то совсем пропадают, а затем вновь появляются. Свеча в нашем фонарике постепенно догорает, а воск стекает к самому донышку, в секунды застывая. От света, исходящего от лампы, тени играют на балках пристани, на отблесках вод, на наших лицах.       — Я боюсь того, что мои самые потаенные страхи могут стать явью.       Действительно, единственным моим утешением всё это время была лишь мысль, что папа оставил нас из-за мамы. Мама ведь редко когда кого-нибудь слышит. Нет, она, конечно, слушает то, о чём говорят другие, о чём её просят, но она не слышит этих слов, а продолжает вести себя, как всегда, и делать все по-своему. Даже однажды папа сказал, что они с мамой очень разные, потому он больше так не может.       Но как бы я хотела, чтобы они вновь были вместе и чтобы наша семья снова соединилась. Решено! Завтра же скажу об этом отцу, попрошу его вернуться, хотя бы дать шанс маме, сделать это ради меня, если я ему важна.       — Эй, не волнуйся, все пройдет на ура, — произнесла Мэй и накрыла своей ладонью мою.       Затем она поднялась на ноги, с которых стекали струйки воды, отряхнула свой светло-голубой сарафан и протянула мне руки. Я тоже поднялась на ноги благодаря поддержке Мэй и стала внимательно следить за движениями девочки. Она сжала наши ладони и, улыбнувшись, начала качаться из стороны в сторону.       — Ну же! Я ведь не буду одна танцевать.       — Но здесь ведь нет музыки, — опешила я.       — Музыка у каждого в душе своя, — многозначно ответила Мэй, и я поддалась.       Мы кружились под пения насекомых, под шелест трав и шум ветра, под шепот вод, а под нами скрипели старые доски, и свеча, что должна была освещать нам путь, словно подмигивала тающими каплями воска.       — Као, выйди к гостям, почему ты ведешь себя так невоспитанно? — спрашивает мама.       Я сидела в своей комнате, оставшись наедине с собой и растениями, и смотрела на лилию, что очень быстро прижилась в новых условиях. Я всегда очень трепетно относилась к зеленым любимцам, никогда не доверяя их заботу кому-либо другому, и даже сейчас, когда кроме меня и мамы в этом доме никого нет, я все равно продолжаю сама заботиться обо всем, ведь всего лишь одна крошечная ошибка мамы может все испортить.       Меня немного раздражали наши гости, точнее говоря, они меня дико бесили. Три девочки, что согласились познакомиться со мной, пришли к нам домой и, как по мне, начали вести себя крайне бестактно. Мне не нравились их вопросы и фразы: «Ой, а ты у нас городская? А чего же ты свой город оставила и приехала к нам в захолустье? Наверное, считаешь себя круче всех, ведь в городе выросла!». Не нравилось, как они вели себя: слишком шумно, слишком развязно, слишком любопытно, заглядывая в каждый уголок, пытаясь развести меня хотя бы на пару предложений рассказа о себе. Они словно бы хотели запустить в меня свои когти, вытащить на свет все потаенное, что хранилось у меня в душе, узнать об этом побольше, а затем посмеяться. Как ни странно, они смотрели на меня надменно, словно бы презирали за то, что я переехала сюда.       — Да ничего! Мы сами справимся, — послышалось за дверью, а затем в мою комнату ворвался смертельный ураган и начал рассматривать каждый уголок.       Девочки, всплеснув руками, стали рассматривать полки с книгами, вытаскивая их и небрежно пролистывая, а затем ставя на место корешком от себя или совсем не в том порядке, в каком они были. Затем со словами «Ой, что это у нас?» они стали рваться ко мне на балкон к моим растениям, пытаясь прикоснуться к каждому листику, даже несмотря на то, что я запрещала. Они хватали с полок мои личные вещи, мои альбомы с фотографиями и рассматривали их, не спросив, а не против ли. Нарушив моё личное пространство и устроив в нём хаос, который я так терпеть не могла, они хихикнули между собой, и я сорвалась.       — Прочь! Пошли вон из моей комнаты, пошли вон из моего дома! Я не хочу иметь с вами дела! — закричала я.       Я не любила людей и обходила их стороной как раз из-за такого вот поведения. Ведь никогда не знаешь, какой человек тебе попадется на пути. Он может быть милым снаружи, улыбаться и слащаво говорить, пытаясь войти к тебе в доверие, но, на самом деле, он ещё тот гнилой фрукт внутри.       Три девочки удивились моему поведению, ведь им всё это время казалось, что я воспитанная и милая девочка, которая постоянно выполняет просьбы и отмалчивается в сторонке — не удивлюсь, если им так сообщили, но они не знали, что бывает, если меня довести. А после встречи с Мэй мне кажется, что я потихоньку меняюсь и начинаю чуть больше показывать свои эмоции при людях. Хотя, конечно, я, наоборот, должна скрывать такие эмоции.       Я всего лишь одна монетка среди тысяч таких же, но моя жизнь — сплошной реверс: скрываю то, что должна бы открыть, показываю то, что должна бы скрывать. И я не могу ничего с этим поделать.       — Больная! — воскликнула одна из девчонок и выскочила из моей комнаты, за ней следом помчались и остальные.       Я проводила их всех взглядом, а затем, осознав, что же я сделала, испугалась всего лишь на секунду, и вновь потухла. В груди у меня больно кольнуло, и красная пелена накрыла глаза. Снова это происходит — любой мой эмоциональный выплеск плохо сказывается на моём здоровье, от чего в груди начинают появляться острые боли, хотя, конечно же, это из-за того, что сердечко само по себе слабое. Мне нельзя загружать себя какими-нибудь травмирующими или яростными эмоциями, ведь они хорошенько портят нервы. Из-за острой боли я и пошевелиться не могла, чтобы это обошлось безболезненно, потому я постояла пару секунд в неподвижном состоянии, а затем пришло облегчение.       Когда я спустилась на первый этаж, то слышала, как в соседней комнате эти девочки уже жаловались на мою невоспитанность, хотя я то же самое могла бы сказать и о них, но я не собиралась. Завидев меня, они между собой перешепнулись, а затем что-то буркнули и понеслись прочь из дома, правда, ни одна из них не прошла мимо меня просто так — всем обязательно нужно было пихнуть меня в плечо. Жаль, что мама этого не видела. Она закрыла лицо ладонями и обессилено вздыхала.       — Каори, почему ты так ведешь себя со всеми? — задала вопрос она.       На что я так же, как и всегда, безразлично ответила:       — Прости, мама.       — Каори! — воскликнула она. — Прекрати! Покажи же наконец-то свои настоящие эмоции хоть раз, не веди себя так, будто мы с тобой чужые люди.       — Извини, — вторила я холодным голосом.       Мама подняла голову и посмотрела на меня, в её взгляде вновь был этот самый блеск: разочарование, волнение, осознание ненужности и бессилия. Я лишь развернулась и вышла из дома, осторожно закрыв за собой дверь.       На пороге стояли две девочки. Не те, что только что ушли с шумом из дома, а другие, их я вижу в первый раз. Они обе обеспокоенно смотрели на меня, а в руках держали коробочки, думаю, с угощением. Такая вот традиция: во время новоселья всегда приносить что-нибудь съедобное в подарок.       — Извини, мы, наверное, не вовремя? — спросила одна из них.       — Трое уже ушли, как вы, наверное, видели. Если вы с точно такими же намерениями, как они, то, пожалуйста, уходите, — грубо ответила я.       Тогда вторая девочка рассмеялась и, улыбнувшись по-доброму, ответила:       — Они просто завидуют тебе, не бери в голову. На самом деле, они не такие плохие.       — Ух, а этот тот самый дом, да? — спросила первая, взглянув на подругу. Та угукнула.       — В каком смысле? — вмешалась я.       — В нём давно никто не жил, говорят, что здесь водятся призраки.       Я выдохнула. По крайней мере, эти две более дружелюбны, чем прошлые девочки, потому, поприветствовав их, пригласила девочек в дом. Думаю, мама этому обрадуется, хотя бы на немного.       Мне пришлось приложить усилия, чтобы вновь навести порядок в комнате: расставить вещи по их законным местам, разложить книги в нужном порядке, успокоить бедные растения, которые, безусловно, испугались чужого вмешательства в их жизнь. Когда я наводила порядок у туалетного столика, то под шкафчиком нащупала странную штуку. Заглянув под него, увидела, что к нижней части скотчем прикреплен какой-то конвертик. Во мне появилось чувство, что сейчас я врываюсь в чужую личную жизнь, но оно тут же исчезло, ведь это теперь мой дом. Конечно, если эта вещь принадлежит старым хозяевам, мне бы хотелось вернуть её им, но разве я смогу их найти, если даже мама говорила, что по документам в этом доме уже давно никто не живет?       После того, как я развернула конверт, в моих руках оказался чей-то дневник, скорее всего, какой-нибудь девочки, ведь обложка была розового цвета. Он был исписан лишь на половину, листы уже пожелтели и потрепались, а сушеные растения и цветы, хранящиеся меж страницами, разом рассыпались после моего прикосновения.       — Као, тебе пора! — выкрикнула мама.       Я запихнула находку себе в рюкзак и закинула его на плечо, спускаясь по лестнице вниз. Бросив взгляд на часы, висящие в прихожей, я приметила, что до заката еще, как минимум, шесть часов, то есть у нас с отцом есть довольно много времени.       Папа уже ждал меня на улице, стоя возле своей машины. Он холодно поприветствовал маму, а меня сильно обнял и, положив руку мне на голову, взлохматил волосы, улыбаясь. Я села к нему в машину на заднее сидение и, приложив щеку в стеклу, стала вновь наблюдать за тем, как меняется окружающая меня панорама. Мама махала мне в след, пока папина машина не скрылась из зоны видимости. И снова передо мной расстилались прекрасные просторы цветочных полей, чисто голубых небес и неточной, расплывчатой линией горизонта, с каждой минутой приближающей меня к высоким зданиям родного города.       Но в моей голове крутилась лишь наша маленькая беседа с матерью. Она приостановила меня, спросив о том, куда я хожу каждую ночь и почему не предупреждаю её об этом. Оказывается, одна из соседок, что приходила сегодня, видела меня несколько ночей подряд и рассказала об этом матери.       «Почему ты ходишь одна, а что если тебе вдруг плохо станет, а рядом никого?» — спрашивала меня мама.       «Но я не одна, со мной друг», — отвечала я, все также умалчивая о том, кто это есть.       «Друг? Но мне сказали, что ты всегда одна», — парировала мама.       И тогда я немного удивилась. Ведь со мной всегда Мэй. Как кто-то может её не заметить? Безусловно, соседка решила напугать маму. Снова что-то из раздела «порядочные леди так себя не ведут». Но мне все равно. У меня есть Мэй, и, пожалуй, большего мне не нужно. Нужно было найти всего лишь одного друга, одного единственного и неповторимого, чтобы понять, насколько хороша жизнь, если рядом есть кто-то, кто всегда поддержит.       Всего за несколько часов мы добрались до города и остановились возле кофейни. Я взяла в руки рюкзак и направилась внутрь, пока папа искал место, куда можно припарковать машину. Заказав себе капучино и пару бутербродов с овощами, я стала ждать, пока отец вернется ко мне. Находясь в машине, мы почти не разговаривали ни о чем, я была поглощена своими мыслями, отец — своими. Но сейчас пришло время. Я волновалась, потому что не могла подобрать нужных слов, а в голове крутились возможные варианты развития событий. Когда папа вернулся и сел напротив меня, волнение накрыло меня с головой, я стала заедать его бутербродами. Папа тоже волновался, он скрещивал руки, почесывал затылок, хрустел пальцами и отводил взгляд, глядя на улицу.       — Као, я должен с тобой поговорить, — наконец-то произнес он.       — Да, пап, — согласилась. — Но сначала я.       Я глубоко вздохнула и собралась с духом.       — Пап, пожалуйста, возвращайся. Ты говорил, что не оставишь меня, но ты нарушил своё обещание и ушел. Даже если ты больше не любишь маму, даже если не можешь вернуться из-за её характера или чувства вины, все равно возвращайся. Ради меня. Мне очень нужна семья.       Я знала, что больше у меня не получается скрывать свои чувства коркой льда, ведь Мэй — огонек, который растопил моё замерзающее сердце и помог видеть в жизни только лучшее. И сейчас, когда я пыталась также холодно и безразлично говорить, как всего-то неделю назад, ничего не вышло. Всего за неделю Мэй изменила мою жизнь.       Мой голос дрожал от волнения, а папа удивленно глядел на меня, наверное, не ожидал от меня каких-либо проявлений чувств.       Но тут моё сердце упало.       К папе подошла незнакомая мне женщина и поцеловала его, поприветствовав меня. Рядом с ней была девочка лет пяти на вид и ещё один ребенок — совсем младенец — в колыбельке. Девочка повисла на шее у моего отца и, казалось, совсем не замечала меня. Она все твердила ему «Папа, папа, папа».       И я всё поняла.       — Као, я должен был тебе давно сказать. Это моя жена — Мелроуз, эта девочка — твоя сводная сестра, Имир, а младенец — твой брат, — проговорил отец.       — Понятно, — вновь холодно ответила я. — Значит, ты, правда, меня разлюбил и бросил, потому что у тебя есть другой, здоровый ребенок, — произнесла я, опустив взгляд на свои коленки. Я сжала кулаки. — Забудь всё, что я тебе сказала. Это неважно.       — Каори, всё не так, как ты думаешь, — вмешалась Мелроуз.       — Заткнись! Тебя не спрашивали! — сквозь зубы процедила я. — А ты! — я обратилась к отцу. — Не хочу тебя больше видеть. Мы с мамой сами справимся.       Я схватила свой рюкзак и, прижав ладонь к глазам, чтобы никто не видел моих внезапно выступивших слёз, сорвалась с места, чтобы убежать отсюда подальше. Не так я представляла себе этот день.       — Као. — Отец схватил меня за запястье, но я даже не повернулась, чтобы посмотреть ему в глаза.       Чтобы ему было больнее, я говорю то, о чём мы с мамой предпочитали умалчивать всё это время.       — Знаешь, если мне в ближайшее время не найдут подходящее донорское сердце, то моё слабое сердечко не выдержит. Надеюсь, ты будешь рад избавиться от лишней ноши.       Вырываю свою руку и выбегаю из кофейни, несусь по знакомому маршруту, направляясь к знакомым местам, а затем спотыкаюсь на ровном месте, посреди тротуара, и обдираю свои открытые коленки. Прохожие смотрят на меня с удивлением, некоторые бросились мне на помощь и помогли подняться, но я вновь вырываюсь и несусь куда-то вперед. Перед глазами все плывет, я пытаюсь смахнуть слезы, но они все текут и текут. Когда я прибегаю в парк, то сразу же падаю на траву, жадно глотая ртом воздух и хватаясь за грудь, которую сейчас раздирает невыносимая колющая боль. Моё сердцебиение отдается в самих висках, пульсируя, и кажется, что сердце вот-вот вырвется из тела, разорвав грудную клетку.       А затем я набираю номер мамы и прошу её приехать за мной.       Всю дорогу я молчала, глядя в окно. В голове не укладывалось, что папа мог так со мной поступить, и, пожалуй, если бы я не увидела всё сама, то никогда бы и не поверила. Но я видела. Получается, что я зря столько времени злилась на свою маму, она здесь совершенно не причем, и мне стоило бы злиться на отца. Но я не чувствую к нему никакой злобы — просто в груди словно бы образовалась огромная пустота. Огромная черная дыра всасывала в себя все краски, все чувства, оставляя меня полностью опустошенной. Расстроенная сегодняшним днем, я думала, что моя жизнь снова стала черно-белыми клавишами фортепиано.       Я видела лицо матери. Она постоянно оборачивалась, чтобы посмотрела на меня, её руки дрожали, и она пыталась как можно крепче сжать свой руль, чтобы не выдать эту дрожь. Её взгляд был полон тревоги и вопросов. Когда мы приехали, мама остановилась, но не спешила выходить из машины. Обернувшись, она прикоснулась к моему плечу, и мне показалось, что её прикосновение отдается электрическим током в моем теле, я дернулась и отвернулась, потому что слезы вновь навернулись на глаза из-за чувства вины перед матерью.       — Каори, что случилось?       — Ничего.       — Каори… — Мама выдохнула. Я знаю, что ей хотелось бы, чтобы я посвящала её в свои переживания, делилась с ней событиями своей жизни, но я так не могу. Из-за меня она и так слишком настрадалась: сначала нас бросил отец, а затем мне потребовались дорогостоящие аппараты, операция, переезд. Всё, что случается, происходит из-за меня.       Не выдержав, я открываю дверь и выскакиваю из машины, несусь прочь от мамы, от папы, от проблем и от самой себя. Моё имя ещё долго рассекает воздух, пока наконец не исчезает во внезапном порыве ветра. Снова задыхаюсь, снова чувствую ужасную ноющую боль в грудине, снова слезы смазывают весь мир перед моими глазами. Я пересекаю цветочные поля, добегаю до пристани и направляюсь туда, где ещё ни была ни разу: в лес. Совершенно скрывшись между стволами часто-часто растущих деревьев и кустарников, я позволяю себе упасть на землю, чтобы отдышаться. За последнюю неделю моё сердце переносит слишком часто сильные нагрузки, хотя должно было быть наоборот. Я позволяю себе слабину всего лишь на секунду, а через мгновение я уже рыдаю, свернувшись калачиком. Силы покинули меня, и я закрыла глаза, сжавшись в комочек.       А спустя время чьи-то теплые руки обвили меня, а золотые волосы легли на моё лицо. Моя голова оказалась на коленях у Мэй, и она ласково поглаживала мои волосы и стирала пальцами слезы.       — Я не хочу больше видеть твои слезы, Као, — сказала она. — Я больше не позволю тебе плакать.       — Мэй,… спасибо, — прохрипела я. — Мы с тобой ведь никогда не расстанемся, мы всегда будем друзьями, верно?       — Верно.       — Даже если я уеду?       — Даже если.       И тогда я ей всё рассказала.