Будь моим смыслом

Бэкхён тихо напевает и придирчиво оглядывает каждый пучок трав, самые лучшие раскладывает по маленьким цветастым мешочкам, взвешивает в ладони горсть сушеного шиповника, добрасывает две ягодки и аккуратно высыпает в тот, что для простывшей омеги. Для второго журналиста он выбирает кору дуба – самое горькое, что находится на полке. За окном совсем темнеет, и приближающийся скрип снега под чужими сапогами сначала пугает, Бэкхён замирает и чувствует тяжесть в животе от острого как никогда дурного предчувствия, а дверь распахивается, и через порог переваливаются двое. - Бэк… помоги… - За стол быстро! Кёнсу усаживает всё ещё не отошедшего от шока Чанёля на стул и сам отшатывается назад, сползает по стене на пол и пытается отдышаться. Пересохшая глотка саднит, а взмокшее тело горит под тёплым свитером, но Кёнсу совсем не может думать о себе. Он завороженно следит, как Бэкхён перетягивает предплечье раненной руки полотенцем накрепко, перескакивает от одной полки к другой, сует Чанёлю под нос бутылёк, от запаха которого того передёргивает всего, потом заставляет выпить рюмку какой-то красной настойки, и альфу мгновенно перестает трясти. Что-то звенит, шуршит в тонких пальцах, Чанёль стонет. Бэкхён шепчет себе под нос и мечется по кухне, наливает в чашку тёплую воду и что-то из очередной бутылки, опускает туда руку Чанёля, крепко держа за запястье, тот начинает отчаянно дёргаться и орать не своим голосом. Кёнсу зажимает ладонями уши и зажмуривается, пряча лицо в коленках, ему кажется, что ещё пара секунд, и он упадёт в обморок, сердце колотится тяжело и больно где-то в районе желудка. Чанёль вдруг затихает и только коротко поскуливает, а Бэкхён с дикими глазами, в которых пляшут ярко-красные отблески, проводит всей поверхностью языка по широкой ране и аккуратно забинтовывает ладонь, подсовывая то с одной, то с другой стороны толченые листья, и нашептывая что-то почти не слышно. Кёнсу не решается открывать глаз, покачивается взад-вперёд и прикусывает губу, молясь, чтобы альфе было не так больно сейчас. О будущем думать ему страшно. - Кёнсу. Парень вздрагивает, испуганно распахивает глаза и уставляется на совершенно измученного Бэкхёна, у которого самого руки дрожат, и взгляд странный, ошалелый. Чанёль еле дышит, клюёт носом и чуть поблескивает глазами сквозь опущенные ресницы. - Забирай его, он уснёт через полчаса, я не могу здесь его оставить. - Да… Да, конечно, мы сейчас уйдем. Спасибо, спасибо тебе, Бэкхён… - Всё хорошо будет, не бойся. У нас всех всё будет… хорошо. Уходите скорее. Кёнсу торопливо встаёт, взваливает обмякшее тело альфы на плечо, и Бэкхён практически выталкивает их за дверь, тут же запирая её на засов. По всему крохотному помещению разносится тошнотворный запах крови, Бэкхён чувствует её на своих руках, на лице и языке, испуганно оглядывается, словно только проснувшись, и не помнит, что случилось, что сам он только что делал и зачем. Ему становится по-настоящему страшно, омега спешно собирает разбросанные по столу тряпки и бинты, выплескивает воду из чашки во двор, тщательно оттирает кровавые пятна со стола и пола, снимает испачканную одежду, распахивает дверь настежь, чтобы выветрить этот одуряющий запах, от которого дышать трудно, и голова не соображает. Перед глазами всё плывёт, боль в животе усиливается, Бэкхёну становится всё хуже, и он с трудом добирается до кровати, засыпает только к утру, чувствуя не прекращающееся сильное головокружение, дрожь во всем теле и неожиданное, нездоровое возбуждение. *** Чанёль просыпается от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь изрисованное морозом стекло, щурит глаза и громко зевает, тут же вздрагивая от вида подскочившего Кёнсу. - Чанёль, ты как? Очень болит? - Что болит? - Рука! Пошевели пальцами. - Рука… А! Точно. Соскочила вчера прямо на пилу. Чанёль озадаченно трёт здоровой ладонью лоб, глядя на пальцы второй руки, свободно двигающиеся под бинтом. - Почти не больно. Я ведь даже не помню, как вчера домой добрался. - Слава Богу, обошлось. Я так перепугался. Я сейчас приготовлю тебе завтрак, отдыхай. Вчера заходил Сехун, спрашивал, как ты, я сказал, что всё серьёзно, и ты пока не сможешь работать. Почему ты никому не сказал? А если бы ты по дороге сознание потерял? Чанёль ничего не отвечает, озадаченно сводит брови, вжимается носом в бинт и глубоко втягивает его пряный травяной запах, мир вокруг пьяно кружится, и альфа падает на подушку с тихим бессильным стоном. В голове совсем пусто, и единственное, что сейчас имеет значение – этот аромат. Смутно знакомый, настойчивый и резкий. Чанёль не помнит ничего кроме красных глаз, жгучего тепла на запястье и собственной крови на чьём-то языке. - Кёнсу… кто такой Бэкхён? - А? Ты вспомнил? Я к нему хожу иногда… к нему многие омеги ходят… за травами. Он всего полгода здесь. Кёнсу краснеет и мнется, он никогда не говорил Чанёлю, что уже давно посещает этот дом за окраиной посёлка, что трижды в день пьет бесконечные горькие настойки и отвары, что поэтому теперь все дни течки проводит дома, а не в школе, ластится и сам просит, всё – чтобы иметь хоть мизерный шанс на зачатие ребёнка, не теряя надежды, несмотря на полное отсутствие результата. Чанёль только тихо растерянно хмыкает, прижимает забинтованную руку к бешено бьющемуся в груди сердцу и закрывает глаза.