Будь моим смыслом

- Учитель! Я уже и не надеялся тебя снова увидеть! Здесь невыносимо скучно! Только Милая мордашка забегала развлечь, да и то на полчасика… Чем вы занимаетесь здесь без электричества?! - Да, и тебе привет. Кёнсу несмело улыбается, проходя к парте, служащей обеденным столом, и выкладывает на неё обернутые полотенцами тарелки, Чонин затихает, жадно облизывает губы и внимательно следит за каждым его движением. - Ешь, пока горячее, я посижу с тобой пару часов. - Правда?! - Только не кричи так, ладно? - Окей. Чонин застегивает рот на воображаемую молнию, пару секунд улыбается, потом хмурится, снова расстегивает и проглатывает две ложки горячего супа. Кёнсу растягивает в тёплой улыбке губы, наблюдая за стремительно поглощающим еду альфой и мнётся, только спустя минуту решается спросить. - Чонин? - М? - Расскажи мне про город. Журналист давится, быстро хлопает ресницами, с глухим стуком бьёт себя кулаком по груди и поднимает удивленный взгляд на парня, смущённо теребящего в руках край шарфа. - Что рассказать? - Всё. Опиши мне его, чем вы живёте, о чём мечтаете. О чём там вообще ещё можно мечтать? Чонин перестаёт жевать и впервые вглядывается в глаза Кёнсу совершенно серьёзно, на его лице ни намёка на улыбку, а пальцы мягко скользят по краю тарелки. Он раздумывает с минуту, а потом чуть улыбается уголком губ и отпивает из кружки тёплый чай с мёдом вместо сахара. - Люди ведь разные. Их много, и у каждого свои мечты. Ты был в городе? - Да. Я приехал когда-то оттуда, но почти ничего не помню. - А что помнишь? - Цветущую вишню в парке и метро. Его запах и шум. И ещё очень смутно приют и вид асфальта перед входом, я сюда попал, когда мне было около семи, последним из нынешних жителей. Ну, за исключением Бэкхёна. Чонин облизывает губы и смотрит грустно, но без жалости, за что Кёнсу ему очень благодарен, он смущённо трёт озябшие ладони друг о друга и прячет губы в ворот куртки. - Закрой глаза. Кёнсу непонимающе хлопает ресницами пару раз, а потом доверяется чужой добродушной улыбке и зажмуривается. В наступившей тишине он слышит, как парень шарит в карманах, и через несколько секунд вздрагивает от касания холодного пластика, когда Чонин придвигается ближе и вкладывает ему в уши наушники. Кёнсу замирает и даже дышать перестаёт. В груди сладко щемит от шелеста шин по асфальту, стука каблуков, щебета беспокойных городских птиц, отдалённых криков людей и шороха газет. Ему кажется, что вот пройдет ещё полминуты, он откроет глаза и увидит перед собой красочную улицу, почувствует почти забытый аромат булок с корицей и кофе, запах бензина, смешанного с дождём. Но тихий вкрадчивый голос возвращает его в реальность. - В городе много о чём можно мечтать. Жизнь там совсем не похожа на сказку. Я постоянно оттуда сбегаю куда угодно, лишь бы не разлагаться в духоте и выхлопных газах, чтобы почувствовать себя свободным, почувствовать, что я вне этого натужно дышащего чудовища, а не часть его. Кёнсу нехотя открывает глаза, тут же опускает их, поймав взгляд альфы. - Но у тебя с собой его дыхание. - Да. Когда попадаешь в вакуумное безмолвие таких вот Богом забытых мест, начинаешь ценить даже истеричный вой сигналов в пробке. Ты можешь взять, если хочешь, - Чонин протягивает омеге маленький плеер и, не дождавшись реакции, кладёт его на чужие колени. – Я поставил на повтор, так что нужна будет только кнопка включения. Ничего сложного. - Спасибо, Чонин. - Не за что. Скажешь теперь своё имя? - Так это была сделка? - Кёнсу тихо смеется, открыто и совсем без стеснения глядя в чужие хитро прищуренные глаза, и Чонин может только рассмеяться следом и быстро закивать. – Я Кёнсу. *** Когда Кёнсу уходит, чтобы отнести чужаку обед, Чанёль неторопливо одевается и выходит из дома подышать свежим воздухом. События прошлого вечера в голове никак не всплывают, всё обрывается на перекошенной скрипучей двери, и Чанёль твёрдо уверен, что никогда раньше её не видел, отчего всё кажется ещё более странным. Альфа бездумно бредёт, разглядывая тёмные облака над садящимся солнцем, распинывает сугробы тяжелыми сапогами, сжимает и разжимает ладонь под бинтом, но совсем не чувствует боли, и некоторая странность становится уже просто пугающей. Въевшийся под кожу аромат становится всё сильнее, резче толкается в ноздри, жёстче бьёт по языку, и Чанёль, следуя за ним, уже выходит за посёлок, огибает небольшой перелесок, чтобы замереть в десяти метрах от крохотной заброшенной избушки, в окне которой почему-то горит лампа.