Будь моим смыслом

Бэкхён мучается тупой тянущей болью в животе весь день – течка приходит неожиданно, раньше положенного на пару недель, и всё тело трясет от желания так сильно, что омега даже по дому с трудом передвигается. Привычно спасающий отвар в этот раз не помогает совсем, и Бэкхён только воет и зажимает в зубах край одеяла, кутаясь в него всё сильнее от холода. К вечеру парню удается на несколько минут забыться сном, но и там образ и запах высокого красивого альфы не отпускает его, Бэкхён испуганно вздрагивает, услышав шаги на крыльце, тихо стонет и кое-как встаёт с постели, успев набросить на себя лишь длинную рубаху. Когда дверь с резким громким скрипом открывается, у парня подкашиваются ноги от ударившего в нос запаха, он замирает посреди комнаты и упирается беспомощным взглядом в растерянные глаза Чанёля. Тот делает шаг в дом, плотно закрыв за собой дверь, и застывает на пороге, шумно втягивая воздух носом. Метель воет в печной трубе, заглушая стук собственного сердца и чужое неровное дыхание. - Ты воняешь на всю округу. Слова врываются в сознание, но не оседают в нём, Бэкхён продолжает бездумно смотреть на альфу, не видя ничего кроме расширенных до самой кромки радужки зрачков, а тот встряхивает головой, пытаясь избавиться от мутной пьяной дымки перед глазами, сбрасывает куртку и свитер, обнажая подтянутый торс и наполняя весь дом запахом пота и смолы. Бэкхён прикусывает губу, боясь даже шелохнуться, завороженно оглядывая сильное тело, словно красочный мираж, и чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает капля вязкой смазки, чуть сводит ноги и оттягивает вниз рубашку. Напряжение становится просто звенящим, учащённые дыхания достигают унисона, Чанёль роняет хищный взгляд на бледные ровные ноги и срывается с рваным выдохом. Он оказывается рядом в одно мгновение, подхватывает омегу под бёдра и с силой впечатывает в стену спиной, Бэкхён охает и тихо воет от боли и желания, в животе закипает та же тягучая смола, а кожа Чанёля мягкая и немного скользкая, он вцепляется в неё ногтями, выдыхая судорожно от каждого грубого поцелуя в шею. С первым резким толчком Бэкхён, кажется, теряет сознание, потому что всё становится абсолютно нереальным - просто не бывает так хорошо, эти глухие низкие стоны и нетерпеливое рычание не могут вызывать такую дрожь, и огромные ладони, сжимающие до боли и синяков, не могут быть такими желанными и идеальными. Чанёль двигается быстро и жадно, без намёка на нежность, скорее кусая, чем целуя тёплую кожу, и Бэкхён в отместку тоже прикусывает чужое плечо, закатывает глаза и скулит по-животному, боясь в этот момент самого себя даже больше, чем альфу. Проходит несколько безумно долгих и жарких минут, Бэкхёну хочется приклеиться к горячему взмокшему телу намертво, хоть и дышать рядом всё труднее, а толчки глубже и больнее: спина саднит по линии позвоночника, и затылок ломит. Чанёль вдавливает в шершавую стену, едва не ломая, сдирая кожу на лопатках через тонкую рубаху, омега прикусывает губу, вздрагивает всем напряжённым телом и громко стонет, выдыхает часто и рвано, хочет кричать и говорить-говорить что-то, но язык совсем не слушается, а Чанёль, вошедший особенно резко и глубоко, изливается в него с коротким судорожным выдохом. Пальцы на покрасневших бёдрах расцепляются, альфа устало отшатывается назад, пытаясь сконцентрировать взгляд хоть на чём-то, но перед глазами всё ещё мелькают разноцветные огни. Спустя всего несколько секунд дверь хлопает снова, а Бэкхён без сил стекает по стене на пол, продолжая мелко дрожать и прикрываться рубашкой, хоть и не от кого больше. *** Кёнсу бредет по дороге медленно, разгребая тяжелыми сапогами снег и разглядывая чужие окна. Свет горит почти в каждом, но ярче всего в том, за которым он только что сидел сам, и откуда сейчас осторожно выглядывает новый знакомый. Кёнсу улыбается, достает из кармана плеер и включает шум города. Домой идти совсем не хочется, Чанёль сам не свой уже которую неделю, а может, и месяц, омега останавливается на полпути и делает глубокий вдох. Да, это началось летом, просто резкое отторжение друг к другу, необъяснимое, беспричинное. По плечу с силой хлопает тяжёлая рука в вязаной варежке, Кёнсу подскакивает на месте и испуганно оборачивается, упираясь взглядом в удивлённо вскинутые брови друга. - Лухан! Ты чего так пугаешь?! - Да я тебе ору уже минуты две, ты оглох? От самого дома кричал. - А я и правда немного оглох. - Кёнсу смущённо опускает взгляд на сжатый в руках плеер и, аккуратно обмотав вокруг него наушники, прячет в карман. – Ты куда, на ночь глядя? - Правда хочешь знать? Лухан коварно щурится, а Кёнсу чувствует, как заливается краской с ног до головы, и предпочитает отвернуться. - Нет, с дуру ляпнул. Забудь. Не хочу быть соучастником. - Ой, ладно тебе, - Парень настороженно оглядывается, наклоняется ближе к Кёнсу и шепчет в самое ухо еле слышно. - У меня течка, а Чунмёна нет. Я уже на потолок лезу, не могу больше. Ну, без него… Кёнсу краснеет ещё больше, прячет нос во взмокший от дыхания шарф и презрительно цыкает. - Молчи пожалуйста, у меня от твоих подробностей рвотные позывы. Детей Минсоку сплавил? - Ой, подумаешь! Как будто у тебя такого не бывает… Нет, дети разбили ему какой-то горшок, и он обиделся. Мой постоялец обещал присмотреть. - Оставил детей с инфекционно-больным чужаком? Очень на тебя похоже. - Брось, ты просто его не видел, он хороший. Странный, но хороший. Лухан прикусывает губу, обводит отстранённым взглядом верхушки деревьев, тут же резко оборачивается и шумно втягивает воздух носом. - Мне пора. Боже, почему он так сильно пахнет? Как же ты не чувствуешь? Лухан скрывается в темноте мгновенно, Кёнсу даже возмутиться как следует не успевает, фыркает в шарф и вглядывается вдаль, где крошечным, но ярким огоньком светится окно школы. *** В доме темно и тепло, Кёнсу осторожно прикрывает за собой дверь, на цыпочках пробирается к кровати, оглядывает грузную фигуру альфы, лежащего неподвижно под одеялом, зажигает свечу и ещё около часа тщетно пытается прочесть хотя бы одну главу книги. Все диалоги героев заглушаются стуком каблуков по асфальту, шорохом шин по скользкой дороге и тихим вкрадчивым голосом Чонина, несущего какую-то очередную чушь. Омега тихо вздыхает, улыбается самому себе, закрывает книгу, аккуратно отогнув уголок страницы, и забирается в постель, не замечая чужих напряжённо подрагивающих ресниц и неровного дыхания.