Будь моим смыслом

Утро обжигает щеку Чонина ярким лучом из-за цветастой занавески, он морщится, сладко зевает и тут же шипит от головной боли. Горло снова саднит, парень пытается потянуться, но замирает, почувствовав сзади чьё-то тепло. Страх сковывает мышцы, Чонин чётко осознаёт, что натворил очень много лишнего, испуганно обводит взглядом комнату, понимая, что раньше здесь не был, принюхивается, но запахов не опознаёт – нос снова отказал. Ему ничего другого не остаётся, кроме как развернуться и посмотреть на лежащего рядом омегу. Минсок улыбается так счастливо, что Чонину становится безумно стыдно за свою острую вспышку сожаления о прошедшей ночи. - Доброе утро, животное. - Ты не очень обидишься, если я скажу, что ничего не помню? - Не очень. Я был к этому готов. Пересказать? - Не стоит. Я хоть сюда сам дошёл? - Доковылял кое-как. - А здесь… не разочаровал? - О, ты был великолепен! - И на том спасибо. Чонин невесело усмехается и оглядывается в поисках своих вещей, обнаруживает их сложенными на стуле аккуратной стопочкой, и чувство вины снова вспарывает что-то очень чувствительное внутри. - Слушай, Минсок… - Вода на тумбочке. Не очень поможет, конечно, но хоть что-то. Чонин поднимает голову и, увидев запотевший стакан, забывает обо всём, хватает его и осушает залпом, блаженно выстанывая удовольствие от прокатившейся по внутренностям прохлады. Омега приподнимается на локте и принимается легко водить по его спине кончиками пальцев, у мгновенно напрягшегося Чонина сводит скулы и мышцы пресса. - Минсок, я не хотел… - О, ты очень хотел! Даже рубашку на мне порвал. - Прости. Совсем ничего не помню. Я пойду лучше. - Куда? К Лухану нельзя, к Кёнсу нельзя. Другие омеги тебя на порог не пустят. К тому же твой завтрак и обед сегодня на мне. Какой смысл куда-то идти? Минсок садится рядом, опуская ноги на холодный пол и поджимая на них пальцы, берет чужое лицо в ладони и, изо всех сил стараясь сдержать дурацкую улыбку, шепчет. - Что ты хочешь, чтобы я приготовил? Я всё умею. У меня было много времени, чтобы научиться. Омега неловко перебирается на чужие колени и вжимается разгорячённым телом так сильно, что Чонин своё контролировать просто не может, инстинкты стремительно поднимают температуру и прогоняют похмельное оцепенение, он дышит тяжелее и резче, но не двигается. - Минсок, я уеду скоро. И я не возьму тебя с собой. Омега обмирает на поцелуе в крепкую шею, прижимается к ней губами сильнее и лишь спустя полминуты отвечает, нехотя оторвавшись и свирепо сверкнув глазами. - Ты думаешь, я не понимаю? Ты уедешь в любом случае, и катись, ко всем чертям катись, но на сегодня ты мой. Потому что у тебя будет сотня омег в городе или городах, я не знаю, где тебя носит, а у меня никого не будет. Совсем никого. Минсок смотрит зло и отчаянно, он не просит, боясь отказа, он требует, и Чонин не смеет сопротивляться, видя, как глубоко и яростно горит в этом маленьком теле желание быть любимым. Он резко разворачивается, укладывая омегу на спину, и аккуратно ложится меж раскинутых ног. Минсок мягкий и податливый, неловкий, и Чонину самому неловко целовать его, но с каждой минутой всё становится проще и свободнее, Чонин крепко сжимает веки, оглаживает бёдра и рвано выдыхает от прерывистых тихих стонов, скользит ладонью вниз и мягко входит, тут же замирает, почувствовав, как сильно напрягся под ним омега. - Минсок… ты очень… ты слишком узкий. - Не было ничего ночью. Чонин распахивает глаза и смотрит непонимающе, хотя в глубине души был в этом уверен, облизывает пересохшие губы и опускает голову на подушку. - Зачем? - Ты не представляешь, что такое быть одному. Всегда одному, на всю жизнь, понимаешь? - Я не твой альфа, я просто не могу забрать тебя. - И не надо. Спасибо за то, что ты сейчас здесь. Ты у меня первый и последний, пожалуйста, сделай этот день самым счастливым. Чонин зажмуривается, дышит часто и понимает, что не может отказать, теперь никак не может, он приподнимается на руках, всматривается в чужие испуганные глаза и плавно подаётся вперёд, вырывая из чужого рта тихий полустон-полувсхлип. Солнце слепит Минсоку глаза, и он отворачивается к стене, открывая тонкую, совсем белую шею с бешено пульсирующими венами, острую ключицу, гладкое плечо, и Чонин не удерживается, скользит языком по чуть солёной коже, прихватывает её губами и двигается внутри медленно, позволяя привыкнуть. Воздух заполняется запахами взмокших тел, тихими стонами и размеренным скрипом кровати на фоне. *** - Ты очень красивый. Я о таком даже мечтать не мог. Минсок сыто улыбается, аккуратно заводит прядку волос альфе за ухо и тут же одергивает руку, смущённо краснея. Чонин закуривает прямо в постели и только четвёртая затяжка крепким табаком выходит глубокой, пробирающей до нутра. - Как же так вышло, что альфы тебе не хватило? Вас ведь поровну сюда привезли? - Да, отец Чунмёна об этом позаботился, нас и сейчас поровну. Только вот один упрямый альфа не хочет свободного омегу, ему женатого подавай. Этого старик предусмотреть не мог. Минсок невесело усмехается, садится на кровати и сладко потягивается, блаженно улыбаясь догорающему за окном закату, но тут же хмурится, словно вспомнив о чём-то, и бросает робкий взгляд на альфу. - Чонин… ты ведь со мной сейчас никому не изменил? Чонин медлит с ответом, долго раздумывая, вспомнив, почему-то глаза Кёнсу, но думать о нём себе запрещает и улыбается. - У меня никого нет. - Но ты влюблён. Минсок не спрашивает и не ждёт ответа, тяжело вздыхает, подползает ближе и укладывает голову на чужую неровно вздымающуюся грудь, и Чонин, тщетно пытаясь дышать медленнее, решительно не понимает, что и почему его так взволновало. - С чего ты взял? - Я раздел тебя, уложил в кровать, открыто предложил себя, а ты сомневался. Тебе было стыдно заранее. Тебе ведь и сейчас стыдно. Прости, ладно? - Не извиняйся. Ты ни в чём не виноват. - Виноват, и у меня такое чувство, что не только перед тобой. Пойдём, покормлю тебя и отпущу. Оказывается, секс с чужим альфой очень утомляет. Минсок смеется, Чонин с улыбкой поднимается и устремляет взгляд в окно, где уже почти стемнело, и ни души.