Будь моим смыслом

Солнце снова садится, знаменуя конец ещё одного дня, у Кёнсу глаза теперь тоже заплаканные: «Клуб бывших жён», - смеется он самому себе и глотает рюмку красной обжигающей жидкости. Сердце рвётся наружу от ревности, от негодования, спиртное ошпаривает внутренности кипятком, и Кёнсу понимает, что несмотря ни на что безумно хочет к Чонину. Он помнит его рядом с Минсоком, он представлял уже тысячу раз, как они идут за руку к дому омеги, как целуются, торопливо раздеваясь, как Чонин раскладывает Минсока на кровати и врывается в его тело, и глаза омеги распахиваются и тут же закатываются вверх от удовольствия. Кёнсу больно и противно, но он не может прогнать из головы мучающие его мысли, не может перестать представлять на месте Минсока себя и гореть всем телом изнутри и снаружи, осознавая, как хочет. Не просто близости, не грубых тёмных ладоней Чанёля, от которых синяки и даже царапины порой на бёдрах, не его безразличных губ, он хочет Чонина, его горячее дыхание, его шёпот, его мягкие, ухоженные ладони с гибкими пальцами. Кёнсу облизывает губы, крепче сжимает бёдра и растерянно распахивает глаза, когда понимает, что его тело отзывается на каждую непристойную мысль. Омега выпивает ещё рюмку, неловко встаёт и снимает с печи нагревшуюся воду. Думать больше не хочется, вода в жестяной ванне окутывает тело приятным ласковым теплом, веки опускаются сами, губы сохнут, повторяя чужое совсем, но такое желанное имя, пока пальцы опускаются всё ниже по животу. Кёнсу засыпает в кровати, сбросив одежду и полотенце по пути к ней, заворачивается в одеяло как в клубок и видит до ужаса реалистичный и глупый сон, где он с большим округлым животом и платком в руке выходит на пристань, словно герой одного из прочитанных им романов, а с палубы вошедшего в порт корабля ему машет смуглый капитан, улыбаясь радостно только ему и только из-за него. *** Чонин хмуро озирается, пересекая улицу практически короткими перебежками, останавливается у высокого забора и, оглянувшись назад ещё раз, прицельно запускает снежок в окно на втором этаже, за которым мелькает светлая макушка. В проёме тут же появляется недовольное аккуратное личико, которое при виде альфы проясняется, и омега, опустив ребёнка в кроватку, приоткрывает створку. - Приветик. Ещё не понял, что кое-кто тебе голову оторвёт, если узнает, что ты здесь ошиваешься? - Вовсе я и не ошиваюсь, во-первых, ничего он мне не сделает, во-вторых. Ты для меня интереса не представляешь, уж прости. Лухан надувает губы и презрительно кривится, Чонин улыбается ему во весь рот и примирительно вскидывает руки. - Ладно-ладно, того факта, что ты тут самая главная красотка, это не отменяет. Но я к Исину. - Да понял уже. Сейчас выйдет, а ты не вздумай во двор входить, хватит с меня слухов и скандалов. И если увидишь этого придурочного, передай, чтобы тоже сюда не совался! Лухан захлопывает окно с оглушительным стуком, Чонин даже пригибается инстинктивно, словно от взрыва, улыбается самому себе и принимается ковырять носком сапога притоптанный снег у забора. Исин выбегает, даже толком не застегнувшись, на ходу заправляет шарф в воротник куртки и дожёвывает булку, суёт последний кусок другу в рот, заметив голодный блеск в его глазах. - Чонин-а! - Синушка, я такой идиот, такой идиот… Альфа крепко сжимает растерявшегося друга в объятиях и судорожно выдыхает ему в шею, крепко жмурясь от колющихся в глазах солёных капель. - Оба вы дураки. Пойдём-ка к тебе, расскажешь всё, а то домыслы и чужие точки зрения меня с ума сводят. *** - Исин, я влюбился. - Это я уже давно понял, не Америку открыл. - Это не Минсок. - Пф-ф-ф… - Исин, что мне делать теперь? Омега присаживается на кровать к Чонину, укрывая его одеялом крепче, подтыкая по краям, отворачивается, словно задумавшись, к окну и неопределённо мычит. - М-м-м… А помнишь, когда мы в пустыне сидели? - Конечно. - Два месяца без нормальной еды, только вдвоём: альфа и омега, которым нельзя вместе спать, чтобы не испортить отношения. Я ведь думал тогда, что влюблён, я сходил с ума и вешался на тебя во время течки, а ты упорно отказывал, говоря, что мы оба пожалеем потом, что я не должен отчаиваться в поисках своего альфы. Я рад, что тогда ты был мудрее меня и сильнее, хотя не представляю, как ты выдержал. Но сейчас, когда вы оба совершенно точно пожалеете, если не попытаетесь, ты стал полным идиотом, не способным решиться ни на какой маломальский шаг. Почему тогда ты не сомневался, а сейчас тормозишь? Чонин хмурит брови и непонимающе вглядывается в чужое лицо, а потом бормочет невнятно в край одеяла. - Мы ведь с тобой друзья. - А с ним? - Нет. - А кто вы друг другу? Чонин серьёзно обдумывает ответ, но в итоге всё равно выдаёт первое, что пришло в голову. - Никто… - Никто? И что же, ты забрался средь бела дня в постель, ноешь и страдаешь из-за человека, который для тебя никто? И он психует сейчас из-за того, что некий «никто» нашёл ему замену? - Я не понимаю… Кёнсу… он психует?! - О, ещё как! Пулей вылетел вчера, когда узнал, что ты оттрахал эту рыжую лапушку. - Что?! Он ему рассказал? - Нет, конечно. Он рассказал Лухану. А Кёнсу рассказал я. - Исин, ты… зачем?! Чонин с вымученным стоном заползает под одеяло по самую макушку и тихо скулит, словно наказанный за проказу щенок. - Чтобы хоть как-то сдвинуть ситуэйшн! У вас сейчас такая своеобразная точка бифуркации в отношениях, и ты либо признаёшь, что он тебе нужен, и делаешь его счастливым, либо перестаёшь размазывать по лицу сопли и больше не вспоминаешь о нём всю оставшуюся жизнь. Лицо Чонина со страдальческой миной заодно показывается из-под ткани и смотрит жалостливо и обиженно одновременно. - Откуда взялось это жестокое чудовище? Верните мне всепонимающего и всепрощающего Исинку! - Просто ты меня бесишь, а Кёнсу мне нравится, так что давай вылезай из норы, брей бесстыжую рожу и иди к нему. Ты альфа в конце концов или кто?!