Будь моим смыслом

Чонин волнуется перед очередной уже знакомой, но чужой дверью как никогда ещё, наверное, топчется нерешительно на месте, а потом резко выдыхает, повторив себе, что он альфа, и тихо стучит. Слышатся невнятные шорохи, скрип половиц, и из-за приоткрывшейся двери появляется, наконец, сгорбившаяся фигура. — Ох, Чонин… Кёнсу от удивления едва не падает, бегло оглядывает чужое осунувшееся лицо и тут же торопливо делает шаг назад, приглашая гостя в дом, Чонин остаётся на месте и смущённо хлопает глазами. — Мне не следует входить, может, пройдёмся по улице? — Нет, войди. Это ведь и мой дом тоже, кого хочу, того впускаю. Кёнсу мягко улыбается, и Чонин, не веря своему счастью, едва ли не пулей влетает внутрь и снова оглядывается. Всё так же чисто, тепло и уютно, только запах другого альфы немного портит смесь ароматов жаркого, свежего хлеба и желанной омеги. Кёнсу неловко топчется позади и ковыряет ногтем недавнюю ранку на пальце. Чонин разворачивается, улыбаясь, вешает куртку на гвоздь и заводит руки за спину, наверное впервые в жизни не зная, с чего начать разговор. — Прости, что я вот так заявился… — Нет-нет, всё хорошо! Я рад даже. Кёнсу слегка краснеет, ловко снимает с печи дымящийся горшочек, кивком приглашая гостя сесть за стол, и сам усаживается напротив, пытаясь совладать с волнением изо всех оставшихся душевных сил. Чонин принюхивается и восторженно хлопает ресницами, поглядывая на ароматный пар. — Чанёля нет и, видимо, не будет сегодня, не стесняйся. По привычке приготовил на двоих. — И где же он пропадает ночами? Омега перестаёт жевать только что откушенный кусок хлеба и опускает взгляд в тарелку, а Чонина вдруг накрывает паника, он прикусывает губу, поняв, что ляпнул явно лишнего, кривовато улыбается и выдавливает из себя совсем не правдоподобно весёлый смешок. — Прости, это не моё дело, не знаю, что нашло… — Всё хорошо Чонин, расслабься уже. Я не знаю, где он. Да и всё равно, если честно. Легко пожав плечами, Кёнсу улыбается ему совершенно искренне и радостно, и Чонин в один миг обмякает и успокаивается, он смотрит во все глаза, не решаясь и вдох сделать, а омега краснеет немного и делает глоток чая. — Прочёл книги, которые я тебе дал? — Нет ещё, как-то не доходили руки. Вообще последние дни были сумасшедшие. — Чонин тяжело вздыхает и утыкается в тарелку, стараясь на омегу глаз не поднимать, не представляя даже, что тот улыбается понимающе и немного насмешливо. — Кёнсу… можно вопрос? — Конечно. Тебе всё можно. Чонин давится картошкой и глухо закашливается, а Кёнсу, широко выпучив глаза, легко шлёпает себя ладошкой по губам и совершенно не понимает, как слова сами вырываются из его рта, не спрашивая у него разрешения. Словно за ночь его разум объявил полную капитуляцию, слишком устав, а тело тянется к альфе непреодолимо, горит и плавится под взглядом карих сверкающих глаз, таких же влюблённых, как и у него самого, наверняка. Кёнсу ждёт и надеется на что-то, сам не осознавая толком, на что, но тело знает точно, омега напрягается, чувствуя слишком знакомый зуд в животе, и сглатывает с трудом. Чонин вздыхает, вытирает взмокший лоб рукавом, откинувшись на спинку, обмахивает себя ладонью и украдкой поглядывает на парня. — Кёнсу, тот плейлист… — Что, прости? — Ну, музыка в плеере, ты список создал. — Ах, да! Я что-то не то сделал, сломал? — Нет-нет, просто… Тебе правда так понравились эти песни? — Да, очень. Я в детстве любил музыку, пел даже. — Правда?! Ты поёшь? — Уже нет. Давно уже. Только не проси меня сейчас, я буду фальшивить, а ты снова подавишься. Кёнсу смеется, растягивая пухлые губы в улыбку и слегка изгибая брови, а у Чонина ёкает сердце и что-то чуть ниже живота. Омега улыбается неправильно, совсем не так, как занятый омега, поправляет прядку, спадающую на глаза, неправильно, облизывается после глотка чая тоже очень неправильно, очень щекотно от этих жестов внутри, а пальцы горят от желания коснуться. Чонин бездумно протягивает руку и трогает нижнюю губу омеги большим пальцем, стирая влажный след от языка и, только подняв взгляд, вздрагивает. Глаза Кёнсу горят неправильно, и от этого ещё хуже. Альфа наконец осознаёт, что только что сделал, вскакивает со стула, испуганно распахнув глаза, и отшатывается к двери. — Прости, я пойду… — Уже поздно, иди, да… Омега поднимается следом и густо краснеет до самых кончиков ушей, Чонин набрасывает куртку только за воротами, выскочив из дома так быстро, что даже не сразу соображает, куда идёт, когда обнаруживает себя за пределами посёлка в противоположной школе стороне. Ему нестерпимо жарко, пар изо рта клубами вьётся в прояснившееся тёмно-синее небо, в котором тускло поблёскивают миллиарды звёзд и одна огромная ярко-жёлтая луна. Альфа разворачивается на пятках на триста шестьдесят градусов и падает пластом в мягкий сугроб, жадно хватает мороз ртом и носом и смеется глупо и счастливо, загребая пальцами снег, который мгновенно стекает с них водой. Едва дверь за гостем захлопывается, Кёнсу прижимает дрожащие ладони к горящим щекам, бросается на кровать и тяжело дышит в подушку, вспоминая тактильно Чонина, несмело касается кончиками пальцев губ и тут же одёргивает руку, запрещая себе думать. Что-то происходит независимо от его или их желания, и бороться с этим у него сил уже нет.