Будь моим смыслом

Сехун подходит к своему дому, напряженно хмурясь и пожёвывая папиросу, останавливается на крыльце, щурит глаза, принюхиваясь и себе всё ещё не веря, и, отправив окурок в сугроб, распахивает дверь. В доме почти темно, только по стенам скачут бледно-жёлтые всполохи от свеч, парень проходит в спальню и останавливается на пороге. Лухан несмело улыбается, сидя на стянутом на пол матрасе, вокруг него расставлены свечи и зажженные ароматические палочки. Омега обнажён, и на его коже те же самые блики выглядят просто потрясающе. Сехун облизывает моментально пересохшие губы. — Я думал, мы в ссоре. — Если хочешь, я уйду. — Правда уйдёшь? — Правда хочешь? Лухан наклоняет голову вправо, лукаво прищуривается и отодвигается немного назад, похлопывая по матрасу перед собой. — Ложись. Я сделаю тебе массаж. — Что-то новенькое. — Кёнсу вычитал в каком-то журнале, показал мне. Это приятно, иди ко мне. Сехун обречённо выдыхает, раздевается, всем телом чувствуя чужой жадный взгляд, но своим желаниям не сдаётся, сбрасывает и бельё тоже и ложится. Лухан усаживается на него чуть ниже поясницы, пробегается ловкими пальцами по ребристым бокам и зарывается в волосы на затылке, аккуратно обводит уши и легко массирует виски. Сехун дышит тяжело, ему безумно приятно, чужие ладони скользят по всему телу, чуть царапают ногтями, Лухан нежен и осторожен, но вдоль позвоночника давит изо всех сил, и на поясницу их не жалеет, альфа блаженно стонет и совсем расслабляется. — Ещё один такой стон, и я тебя изнасилую, О Сехун. Лухан смеётся, наклоняется, прижимаясь грудью к лопаткам вплотную, и целует Сехуна в ухо, тот резко переворачивается, подминает омегу под себя и впивается в губы страстным поцелуем. Они уже давно друг друга не стесняются, чтобы закрывать глаза, кусать губы, краснеть и сдерживаться. Лухан стонет громко и высоко, удобнее выгибает спину, чтобы альфа входил глубже, направляет его, трогает любимое тело как своё, зная все самые чувствительные точки. Сехун дышит рвано, вдалбливается быстро, с силой, ладони омеги соскальзывают с матраса на дощатый пол, и он хнычет, колени беспомощно расползаются в стороны, Сехун рычит и подхватывает парня за талию, легко приподнимая и возвращая в прежнее удобное положение. Они занимаются любовью долго, стараясь получить максимум удовольствия от каждого движения, от каждого выдоха, каждого слова, сорвавшегося с припухших губ. Первые лучи скупого февральского солнца размазывают бледно-жёлтым по небу на востоке, Лухан перебирает чужие взмокшие волосы, тяжело дышит и морщится от опускающегося на пол горького дыма от крепкой папиросы. Сехун затягивается со вкусом, немного щуря один глаз, задерживает дым в себе и опускает веки. Омега прижимается губами к разбухшей на шее артерии и забрасывает на Сехуна тонкую ногу. — Когда ты уже бросишь курить? — Когда ты уже бросишь Чунмёна? Лухан поджимает губы в тонкую полоску, трётся лбом о чужое плечо и озорно хмыкает. — Когда ты бросишь курить. Сехун тихо смеётся, глубоко вдыхает и устремляет задумчивый взгляд в потолок. Лухан поигрывает цепочкой на его шее, облизывает побаливающие от долгих поцелуев губы и улыбается самыми их уголками. — Мелкий вчера обжёг язык горячей кашей. Орал так, что я боялся, соседи сбегутся. Ладно бы в первый раз, знает же, что нельзя, а лезет. Вот весь в тебя! — Ой, в меня ли? Сехун хохочет, вдавливает окурок в пепельницу и прижимает тонкое тело ближе, развернув к себе спиной, горячо выдыхает в затылок и коленом раздвигает бёдра. — Эй, я ещё не отошёл от прошлого раза. — Значит, будет вдвойне приятно. — Нет, ты твёрдо решил заделать мне ещё ребёнка?! — Я совсем не против. — Я против. С этими не справляюсь. — Хочешь, наймём Минсока нянькой официально? Я буду платить ему… например… натурой. — Эй! Поговори мне ещё! Он и так страдает теперь, Чонин… эта принципиальная задница… — Он в Кёнсу влюблён, ничего бы и так не вышло. — Да, бедняга… Но с Кёнсу ему тоже ничего не светит, Чанёль его на куски порвёт, если рядом увидит. Сехун загадочно улыбается, шумно вдыхает, переворачивается на спину и запускает пальцы в волосы. Лухан приподнимается на локте, поворачиваясь к парню, надувает губы и чуть хмурит брови. — Знаю я этот взгляд. Ну-ка выкладывай. — А что мне за это будет? — Говори, иначе кое-что будет! И не факт, что тебе понравится! Сехун закатывается громким смехом, уворачивается от маленьких ладошек, норовящих шлёпнуть его по лицу, и, перехватив чужие запястья, резко дёргает омегу на себя, прижимаясь к возмущённо распахнутым губам своими. Лухан недолго брыкается, но лишь для вида, расслабляется и растекается по телу, крепче прижимаясь пахом. Сехун тихо стонет, омега отстраняется и улыбается коварно. — Не скажешь? — Нет. Лухан чуть приподнимает бёдра и опускает их снова, подаваясь вперёд, Сехун рвано выдыхает и облизывает пересохшие губы. — Хорошо подумал? — Не скажу. Омега обиженно фыркает, пытается встать, но тут же попадает в капкан крепких рук. — Чанёль теперь с Бэкхёном. Они истинные. Повисает напряжённая тишина, Лухан открывает рот и медленно переводит взгляд на Сехуна. В глазах его полнейшая растерянность спустя два взмаха длинных пушистых ресниц сменяется озорным нездоровым блеском, и Сехун распахивает свои всё шире, осознав, что натворил. — Нет, Лухан, нет, ты никому не скажешь! Это тайна, ты понял?! — Когда тайну знают двое, это не такая уж и тайна. А нас уже четверо. Ой-ой, как интересно! Мне нужно повидаться с Бэкхёном. Срочно. — Сейчас ты никуда не пойдёшь и завтра тоже. Обещай! — Нет-нет, только не этот командирский голос, Сехуни! — Обещай! Лухан надувает губы ещё сильнее, чем пару минут назад, корчит измученную мордашку и виновато роняет голову на чужую грудь. — Ладно. Обещаю. Но я же умру, Сехуни. Смертью смертельной умру, если не поговорю с кем-нибудь об этом, — омега хнычет, легонько покусывает кожу Сехуна на плече, а спустя полминуты, совершенно успокоившись, приподнимается и влюблённо смотрит ему в глаза. — А я им даже завидую немного. У них всё только началось. Сехун устраивает ладони на чужих ягодицах, чуть сжимает, улыбаясь, и целует омегу в нос. — А ты помнишь наш первый раз? — Который из? Первый в этом доме? Первый на кровати? Или первый раз, когда я… — Стоп, молчи, иначе придётся всё это повторить. Лухан смеется, затягивает альфу в долгий влажный поцелуй и, нехотя оторвавшись, снова ложится рядом. — Я помню. Первые две течки прошли как в бреду без тебя, а эту я помню очень хорошо. Ты тогда вернулся после полугода у моря, а я из дома неделю боялся выйти, чтобы с тобой не встречаться. Мы ведь тогда только поженились с Чунмёном… А однажды я проснулся на рассвете и на ватных ногах пошел на улицу, был туман, вообще ничего не видно было, но меня тянуло туда, трясло всего как лихорадочного, а в животе так сильно сжималось, я думал, не бывает так. Ты шёл мне навстречу, тишина стояла гробовая, все спали ещё. Ты нёс меня на руках, а мне было стыдно и страшно тебе в глаза посмотреть. — Из-за того, что ты так и не понял, что я твой альфа? — Нет, из-за того, что я безумно хотел ребёнка, которого сам же и вырастил. Сехун смеётся, забрасывает ногу на омегу и, не слушая возмущённого мычания, обнимает его за плечи. — Я уже не был ребёнком тогда. — Да, ты повзрослел всего за полгода вдали от меня. Это очень пугало. Ты отнёс меня к реке, и мы занимались любовью до самого утра на холодной мокрой траве, и плевать было, что кто-то увидит, вообще на всё плевать. Я был так счастлив. Ты шептал мне, что любишь, тогда в первый и последний раз. Густая тишина прерывается лишь взволнованными вздохами, у Лухана сердце заходится бешеным стуком, долбит кровью в виски. Он знает, что скажет Сехун, поэтому молчит и ждёт, когда тот решится. Сехуну требуется ещё три минуты на раздумья, он целует омегу в лоб и шепчет едва слышно. — А потом ты молча встал, оделся, сказал, что нужно идти, потому что скоро вернётся Чунмён, и ушёл. Во мне тогда что-то сломалось. Я ведь думал, мы будем вместе. Лухан долго задумчиво смотрит на чужой подрагивающий кадык, не решаясь нарушить вновь воцарившуюся тишину, но всё же не выдерживает, привстаёт и заглядывает в прищуренные глаза. — Скажи мне это ещё раз. — Я скажу. Но только когда ты уйдёшь от Чунмёна. — Сехуни, я не могу. Голос Лухана дрожит, и в глазах поблёскивают прозрачные капли, Сехун легко касается чужой горячей щеки костяшками пальцев и шумно выдыхает. Лухан часто моргает, отвернувшись к стене, и спустя ещё несколько мучительных минут решается, громко всхлипнув. — Ты не знаешь. Ты не видел его глаза, когда он просыпается посреди ночи в холодном поту и судорожно пытается ухватиться за мою руку. Он не может один, он боится одиночества больше всего на свете. Он сломается просто. — Ты не поможешь ему. — И бросить не могу. — Меня ты бросаешь стабильно раз в неделю. — Сехун… я обязан ему всем. Ты уехал, а я вскоре узнал, что у нас будет ребёнок. Мне было так страшно, я не знал, что делать, а Чунмён всё понял сам. Он сказал, что не оставит меня, а тебя ведь не было, я так боялся. Что бы я делал один? Он… он ведь меня пальцем не тронул до тебя, он позволил тебе быть первым. У Сехуна дыхание спирает, он хмурит брови, осторожно переворачивает омегу к себе лицом и серьёзно вглядывается в стыдливо опущенные глаза. — Почему ты раньше не говорил, что я у тебя первый? — Мне казалось… я боялся, что это что-то изменит. — Изменит, Лу. Это изменит всё. Альфа резко садится, разворачиваясь к Лухану спиной, хватается за пачку, но она оказывается пустой, Сехун матерится и отшвыривает её к стене. Омега дрожит крупно, сжавшись с комок, и не смея поднять глаза, Сехун поворачивается к нему снова и растерянно касается пальцами острого плеча. — Я напугал тебя? Прости. Лухан быстро вертит головой и прячет лицо в подушку, даже не шевелясь, когда альфа осторожно обнимает его, ложась рядом. — Лу, я всю жизнь живу с ощущением, будто краду тебя. Что позарился на чужое, я себя преступником чувствую, предателем, но ты… ты ведь мой. С самого начала. И ты больше никуда отсюда не уйдёшь. Если нужно будет, я свяжу тебя, заклею рот, усыплю – всё, что угодно, если не хочешь брать на себя ответственность. Но ты будешь со мной. — Жить здесь, в этих развалинах? С четырьмя детьми? Каждый день видеть твою рожу, будить тебя на работу, готовить обед и дышать этим дымом? — Я брошу. — Значит, смотреть, как ты мучаешься и облизываешься, глядя на других курящих? Собирать по дому твои вечно разбросанные вещи, стирать их, гладить, желать тебе спокойной ночи, засыпать рядом, просыпаться под твоим боком и никуда не торопиться… О, Господи, да, Сехун, я безумно этого хочу! Омега крепко обнимает Сехуна за шею и не удерживает больше давно просящихся наружу слёз, когда слышит в тишине едва слышное «Я тебя люблю» почти одними губами.