Прости, Торин

Не понятно, откуда она взялась — выскочила с визгом из кустов, испугавшись какой-то ящерицы, а потом прицепилась, уверяя, что ей непременно нужно попасть к Бильбо. И всю дорогу спотыкалась и шарахалась даже от жуков — ходячее недоразумение. А потом тараторила с Гэндальфом на эльфийском, и волшебник вдруг заявил, что девица ему знакома, хоть поначалу, увидев ее, удивился не меньше остальных. Кто знает, что она там ему наплела. А потом вдруг Торин заявил, что возьмет ее только, если она согласится разделить с ним ложе. Это было так непохоже на узбада, что Двалин решил, что девчонка попросту его охмурила, нахватавшись всяких эльфийских штучек, и решил сам с ней поговорить. Вот и поговорил… Он корил себя всю дорогу до Бри. Как он мог, почему не сдержался? Как теперь глядеть в эти серые глаза? Он смотрел, как она идет, в нелепой клетчатой юбке и черных чулках, и испуганно озирается по сторонам, словно зайчонок, отбившийся от семьи. И жмется поближе к хоббиту, который напуган не меньше нее. Какого орка ее принесло в этот край? Сидела бы дома в тепле, вышивала крестиком. Так нет, полезла играть во взрослые игры, глупая девчонка!.. Двалин не пошел к ней в первую ночь, видя, что она валится с ног после целого дня пути. Не подходил и весь следующий день, лишь наблюдал издалека, как она неуверенно держит поводья маленькой спокойной лошадки, которую он сам для нее выбрал. Должно быть, первый раз в седле, к вечеру здорово натрет себе мягкое место. Уже в темноте, у костра, увидел, что она сидит бочком, поднялся со вздохом и пошел к Оину за мазью. — Держи, — кинул пузырек ей в руки, — намажь, где болит, утром будет легче. Кивнула благодарно, а в глазах испуг — подошел слишком близко. Нет, сегодня он тоже ее не тронет. И снова целый день в пути, под проливным дождем. Хорошо хоть успел накинуть на нее свой плащ, и усмехнулся, увидев, как капюшон упал до самого носа. Великоват, зато не промокнет. И плевать, что сам вымок до нитки, ему не привыкать. Разложив у костра свои вещи, остался в одних штанах и сидел, попыхивая трубкой, вместе с остальными слушая рассказы старшего брата. А она сидела напротив, впившись взглядом в Балина, и, приоткрыв рот, ловила каждое слово. В глазах сверкал живой огонек, в волосах отражалось пламя костра. Сама словно огонь, только пока не разгорелась в полную силу. Двалин поднялся, обойдя остальных, подошел к ней сзади и слегка сжал узкие плечи. Она дернулась, обернулась резко. — Пойдем, — потянул ее за собой. Она пошла покорно, опустив голову, и тонкая прядка упала на лицо. И снова страх в глазах, когда он прижал ее к дереву и наклонился к губам. — Не надо… — уперлась ему в грудь, в глазах мольба. — Ты моя, — сказал, как ударил. — После той ночи ты принадлежишь мне. И увидел, как погас огонек в ее глазах. Она больше не плакала. Отвернулась и смотрела в сторону. А ему не хватало ее глаз, пусть испуганных, заплаканных, молящих. Но пусть смотрит на него, только на него… Никто не знал, откуда в этих местах горные тролли, и Гэндальф, как на зло, куда-то запропастился. Они почти справились с огромными тварями, и если бы Бильбо не попался им в лапы, гномы бы их одолели. Но из-за неловкого полурослика, они все в мешках, а тролли разводят костер, собираясь поджарить их себе на обед. А где она? Вдруг затоптали в битве? Двалин в страхе озирался, насколько возможно вытянув шею, но ее нигде не было. Может, затаилась в кустах? Хотелось крикнуть: «Беги! Беги отсюда, глупая!» Но побоялся — не успеет, и тогда ее точно найдут, а он ничем не сможет помочь. И вдруг яркая вспышка, и горные тролли навечно застыли серым камнем. Гэндальф! И она с ним, выглядывает из-за спины старика. Слава Махалу, жива! В тот день так и не удалось передохнуть. Не успел разгореться рассвет, как вдалеке послышался волчий вой — вражеский отряд шел за ними по пятам. Они бежали по бескрайней равнине, тщетно пытаясь найти укрытие, а преследователи настигали. Она совсем выбилась из сил, и Двалин схватил ее за руку и тянул за собой, ловя полный ужаса взгляд серых глаз. Когда их окружили, он толкнул ее себе за спину и обернулся к врагам с топором наперевес. Огромный волк несся прямо на них, и за мгновение до того, как рубанул зверя топором, Двалин услышал, как она закричала... — Сюда, живо! — стоя у огромного камня, Гэндальф призывно махал рукой. — Быстро в укрытие! — Торин остановился рядом с волшебником, прикрывая остальных. И гномы посыпались в расщелину. Он снова схватил ее, толкнул вперед, и она с криком скатилась вниз, прямо на кого-то из гномов. Дождавшись отставшего Кили, слегка подтолкнул вперед узбада и прыгнул следом за ним. Расщелина оказалась проходом в долину. Владыка этих мест встретил гостей радушно, и путники, измотанные погоней, с благодарностью приняли от хозяина еду и мягкие постели. Двалин приходил к ней каждую ночь, и она уже не шарахалась в страхе, но по прежнему смотрела в сторону и не отвечала на поцелуи. А он бесился, замечая, как она смотрит на Торина. Сходил с ума от того, что владел лишь ее телом, а сердце было отдано другому. И безумно ревновал. К тому, кто был ему больше, чем брат. К тому, кому не нужны были ее рыжие кудри и бездонные серые глаза. Все стало еще хуже после того, как на горном перевале они попали в грозу. Двалин отвлекся на поскользнувшегося Бильбо и не увидел, как упала она. В последний миг Торин успел схватить ее за ворот плаща и, словно котенка, вытащил наверх. Оттащив от края, Двалин орал на нее, а она не слышала и не сводила восхищенных глаз с узбада. Двалин злился, но молча стискивал зубы и продолжал идти вперед, не спуская с девушки глаз. И, когда они вновь напоролись на засаду, с наслаждением снес голову гоблину, ткнувшему в нее скрюченным пальцем. И снова бегом, через бесконечный мрак, кроша гоблинов, сыплющихся, как горох, со всех сторон. Ее и Ори затолкали в середину, и так и прокатились стремительным плотным комком — плечом к плечу, ощетинившись оружием, и положив половину обитателей зловещих пещер. И снова бесконечная дорога, вечерние привалы и разговоры у костра. Она привыкла и даже повеселела. Помогала готовить похлебку, и Двалин незаметно наблюдал, как она смеется над шутками Бофура, как о чем-то говорит с молчаливым и стеснительным Ори, и как украдкой поглядывает на узбада, когда думает, что никто не видит. Он больше не тревожил ее по ночам — за долгий путь устал сам и не хотел мучить ее. И каждый раз боролся с собой, видя ее одинокую фигурку, сжавшуюся под его плащом. Хотелось подойти, прижать к себе, согреть дыханием замерзшие руки, но он боялся вновь натолкнуться на отсутствующий взгляд, говорящий, что для него нет места в ее сердце.