Бог Муравейника

      Сержант переступил порог Полицейского Управления Уайтчепла в поистине светлом и приподнятом расположении духа. Таким жизнерадостным этого достаточно скупого на эмоции джентльмена здесь видели крайне редко: состояние неуемного жизнелюбия настигало его исключительно во время оперного сезона и длилось, к несчастью, недолго.       Он сделал пару ценнейших замечаний проштрафившимся констеблям, внимательнейшим образом осмотрел доску объявлений, обошел рабочие места конторских служащих, ― словом, занялся наведением порядка, за которым более никто во всем Управлении не следил.       Слово «порядок» вообще едва ли могло быть применено по отношению к Скотланд-Ярду в своем прямом значении. Что здесь, в участке на Коммершиал Стрит, что во всех остальных дивизионах, царила одинаковая неразбериха: полки и этажерки ломились от распухших тяжелых папок с делами вековой давности, подшивок газет, перепутанных фотокарточек. За тяжелыми дверями кладовых содержалось больше всякого хлама, ― седел, одежды, конфискованного оружия, потерянных зонтов, забытых в кэбах шляп и сумок, ― чем туда вообще могло вместиться. Пропорционально тому, как в кладовых Скотланд-Ярда накапливался подобного рода мусор, такой же, только человеческий мусор появлялся и среди служащих, ― сержант не первый год отмечал печальную тенденцию увеличения штата работников канцелярии, а вместе с ним неизбежно росло и количество бумажек, необходимых для бог весть каких чиновников и организаций.       Впрочем, сейчас самой важной проблемой ему виделось отсутствие приличной стойки для зонтов: на дворе при удивительно солнечной погоде моросил мелкий дождь. Об этом он не преминул пожаловаться подвернувшемуся под руку коллеге со стопкой тяжелых папок в руках. Пыхтя и багровея лицом, тот резонно заметил, что если в ближайшее время участок не переедет в новое, значительно более просторное помещение, то все эти документы, как и необходимую стойку для зонтов, можно будет ставить ему, детектив-сержанту, прямо на голову.       За конторкой возле самой лестницы к кабинетам вышестоящих чинов стоял жалкого вида молодой человек, он то и дело беспокойно тер лоб и выглядывающую из жесткого воротника невероятно тонкую шею, тихонько охал, всплескивал руками и оглядывал стол в совершеннейшем отчаянии. Целый ворох оснований для отчаяния в виде бумаг и папок грозился укрыть его с головой. Поинтересовавшийся о причинах такого вопиющего беспорядка, сержант получил невероятно красноречивый и очень драматичный ответ: молодой человек негодующе махнул ладонью на лестницу, затрясся, заскрипел зубами и выдавил:       ― Господи, мне же все это убирать!       В самых расстроенных чувствах он закрыл лицо руками. Сержант двинулся по направлению к лестнице, но несчастный окликнул:       ― Погодите, постойте, прошу, захватите с собой телеграммы, ― тонкую нервную руку оттягивала целая папка с телеграммами, письмами и даже парой газет, ― мне не хотелось бы лишний раз там появляться…       Сержант осуждающе покачал головой, но корреспонденцию взял. Главного виновника всех горестей молодого человека он, к счастью или к несчастью, знал лично.

***

      ― Опаздываете, ― громко заметил Фред, заслышав на лестнице знакомые осторожные шаги. Сержант ошеломленно замер на пороге, поспешно вытаскивая из кармана часы: к чести сказать, он не опаздывал никогда, вот и теперь явился минута-в-минуту.       В кабинете было темно и накурено так, что першило в горле. Всякие остатки благодушия и довольства медленно сползли с лица вошедшего, ― разочарованно покачав головой, он заторопился к окну.       Фред проигнорировал это его поспешное движение, как и очевидно осуждающий взгляд, ― он был занят совершенно другим и потому сидел за столом с видом генерала, осознающего, что наступление катится к чертям.       Перед ним, помимо переполненной пепельницы и пустой кофейной чашки, возвышались две ровные стопки документов. Они появились здесь еще ночью, совершенно, казалось, не уменьшались и за долгие часы успели здорово намозолить глаза. Работа же заключалась в том, чтобы брать бумаги из правой стопки, наивнимательнейшим образом проглядывать каждую из них, а затем перекладывать налево, и все это ― монотонно, в полной тишине. Разумеется, было очень желательно при этом не поддаться искушению послать все к чертям и прикрыть глаза, уронив голову на скрещенные руки.       Глядя на то, как сержант отчаянно сражается с не желающим открываться окном, Фред от скуки пытался представить, какие мысли сейчас роятся в этой большой и явно очень умной голове.       «Наверное, думает про себя, что никто во всем Скотланд-Ярде не имитирует деятельность столь бездарно. А ведь он почти прав! Сейчас спросит что-нибудь вроде: "Чем вы, простите за любопытство, изволите заниматься, сэр?", и это дьявольски вежливо прозвучит. Надо бы ответить помягче, ведь нехорошо я его с порога попрекнул, ― совсем без причины. Или ни к чему терять на это время? Теперь, кажется, настал момент пожить для себя, ни о чем не задумываясь… Или наоборот, ― задумываясь? Не разберешь.       К чему вообще такие мысли? Соберитесь, капитан, не самый подходящий день для уныния! Самообман… Трус! Всегда же хотел знать, сколько еще жизни отмерено, думал, узнаешь ― в раз все поймешь, с глаз пелена спадет, мир кристально-чистым увидишь, без оттенков, без полутонов. Все сразу правильным сделается, обновленным. Станешь человеком без прошлого, без будущего, ― свободным человеком. Свободным… Только почему же руки так дрожат?..»       Форточка с треском распахнулась, и относительно свежий воздух хлынул в комнату.       ― Сколько вы собираетесь жить, сержант? ― спокойно и твердо спросил офицер.       От неожиданности коллега едва не выронил драгоценную папку с корреспонденцией. Нехотя повернувшись к столу, он замер в ожидании объяснений.       Очередной листок с тихим шорохом перекочевал в левую стопку. Фред устало потер ладонью лоб и глаза и мутно посмотрел на сержанта. Лицо того удивленно вытянулось так, что даже от природы кривоватый нос наконец занял свое правильное положение. Слабая улыбка тронула губы офицера; не отводя немигающего взгляда, он повторил:       ― Не расслышали или не поняли? Я спросил: сколько вы собираетесь жить. Или когда хотели бы умереть, что, впрочем, одно и то же… ― Сержант все молчал. Судя по его непонимающему лицу и опасливому взгляду, он прикидывал про себя, как быстро люди сходят с ума. ― Скажем, вы бы хотели дотянуть до старости? Отойти в мир иной в окружении любящих детей и внуков?.. Или наоборот ― молодым, как-нибудь романтично, чтоб непременно кровь на снегу и рыдающая девица под боком?       Застигнутый врасплох собеседник откашлялся и помедлил с ответом, его внимательный, недоверчивый взгляд офицеру чертовски не нравился, поскольку именно так, согласно его представлениям, смотрят врачи на душевнобольных. Или даже не на душевнобольных. Просто так смотрят врачи или духовники, а как первое, так и второе вызывало сейчас вполне объяснимое отторжение.       ― Хотелось бы пожить подольше, сэр, ― осторожно ответил он, ― а там уж на все не моя воля.       ― Не знал, что вы веруете… ― Фред скептически приподнял бровь.       ― Не то чтобы я верую, ― замялся сержант, ― в церкви, осмелюсь заметить, бываю нечасто, к стыду своему, ритуалов и тонкостей не знаю, но мне кажется, там должно что-то быть. Что-то, что нами управляет. К тому же, ― чуть погодя добавил он, как бы оправдываясь, ― в церковном хоре хорошо поют, чисто, почти как в опере.       Офицер медленно и задумчиво покивал, глядя куда-то поверх плеча собеседника.       ― Да, поют хорошо, не поспоришь, ― чистенько, даже лучше, наверное, чем в опере. Вы в Церковь Христа сходите послушать, это неподалеку от рынка в Спитлфилдз, здесь недалеко.       Казалось, сержант с большим трудом удерживается от дальнейших расспросов. Фред усмехнулся: по мнению коллеги, он явно меньше всего походил на человека, с которым можно обсуждать тонкости пения в церковном хоре.       Удивление и интерес в глазах собеседника, однако, очень быстро сменились выражением какой-то унизительной понимающей жалости. Точно такая же жалость, к примеру, раньше читалась в глазах сестер милосердия, склоняющихся над смертельно раненными солдатами. Офицер, не удержавшись, резко тряхнул головой, избавляясь от навязчивого воспоминания, и спросил с излишней поспешностью:       ― Сколько человек вы убили за всю жизнь?       ― Я уже говорил вам, сэр, ― насупившись, пробурчал сержант, ― одного.       Странная невеселая улыбка пришлась совсем не к месту, и Фред поторопился придать своему лицу более серьезное выражение, но не был уверен, что это получилось в полной мере. Почти обиженно нахохлившийся коллега упорно напоминал ему маленького ребенка, оплакивающего потерю любимой погремушки.       ― Вы его хорошо помните?       ― Да, помню, ― недовольно отозвался сержант, ― он стоял достаточно близко ко мне и…       ― Насколько близко? ― резко перебил Фред, прищурился и даже чуть подался вперед, точно боясь пропустить что-то важное. ― Вы видели его лицо? Выражение глаз?       Сержант всплеснул руками. Было заметно, что больше всего на свете ему не хочется отвечать ни на один из этих неприятных вопросов, что он вообще подумывает как следует ударить тяжелой папкой по столу и уйти, избавив себя от мучительных воспоминаний.       ― Я не знаю, сэр. Мне бы не хотелось об этом говорить.       ― А вы стали бы вспоминать это лицо перед смертью? Как-никак вы забрали жизнь, Золотые Врата теперь закрыты, не так ли?       Фред искренне надеялся, что его взгляд не отражает даже малой толики того злорадного удовлетворения, которое шевельнулось в душе с последними словами.       ― Полагаю, если там, ― тут сержант красноречиво указал пальцем на потолок, ― что-то и есть, то оно милосердно. Я выстрелил по приказу, но всей душой был против таких мер.       Офицер не сдержал усмешки:       ― Оправдываетесь приказом? Как не похоже на вас… Впрочем, оправдание грехов, замаливание грехов ― не одно ли и то же? ― он задумчиво поскреб щетинистый подбородок и мрачно спросил: ― Скажите, а если бы вы убили не одного человека, а, допустим, десять, сотню? Тогда что? Милосердное «оно» все простит, откроет Врата, ― заходи, ― так что ли?       Он приготовился с преувеличенным вниманием ловить каждое сказанное в ответ слово. Коллега, конечно, никак не мог догадываться о том, что вот этот вопрос, заданный подчеркнуто небрежно, вскользь, был едва ли не самым главным и тревожным во всем разговоре.       ― Я не знаю, сэр, ― растерялся сержант. ― Наверное, нет. Право, не знаю, никогда там не был и в ближайшее время не собираюсь.       ― А что бы вы сделали, если б наверняка знали, что убили сотню человек? ― не унимался Фред.       Собеседник непонимающе пожал плечами:       ― Зачем мне отнимать столько жизней?       Теряя терпение, офицер ударил ладонью по столу. Громыхнуло отчетливо и резко, пара венчавших стопки бумаг угрожающе шевельнулась. Сержант вздрогнул и часто, по-совиному заморгал.       ― Черт возьми, ― отчаянно процедил Фред, ― раз в жизни перестаньте изображать Британскую Энциклопедию и просто представьте!       Собеседник устало провел рукой по лбу и вздохнул:       ― Сказано: «Кто спасет одну жизнь, спасет целый мир»… ― он замялся, подбирая слова. ― А может статься, и свою душу.       ― Это где такое сказано? ― глухо спросил Фред, не спуская глаз с растерянного лица коллеги.       Наконец тот равнодушно пожал плечами. Наверное, его можно было понять: за окном распускается утро, которое многие нашли бы прекрасным, особенно в контексте последних дождливых дней, оперный сезон в самом разгаре, а ему приходится дышать отравленным никотином воздухом кабинета и разбираться в мутных материях, о которых никто на свете не может иметь точного представления.       ― Не помню, сэр, вычитал в какой-то книге. Может, даже в Британской Энциклопедии.       Откинувшись на спинку стула, офицер криво усмехнулся на последнее замечание. Смеяться не хотелось, губы нервически дрожали, тяжелели веки. Он провел ладонью по шее и вздрогнул от холодного прикосновения.       ― Спасти жизнь… ― пробормотал он и, вскинув голову, заметил: ― Знаете, я там, в Афганистане, спас не одну жизнь, даже не один десяток. Впрочем, наверное, вы правы, этого никогда не бывает слишком много… ― он тускло улыбнулся и каким-то резким движением взъерошил волосы. ― Простите, я, верно, мрачен…       Он осекся на полуслове и, оставив попытки что-либо объяснить, засунул руки в карманы брюк и закинул ногу на ногу. «Ну конечно, ― думал он, ― конечно, откуда он может такое знать! Заладил, тоже: откроются Золотые Врата, не откроются… Да и нет никаких Врат, нечего и думать, ― это же сказки, придуманные малодушными бездельниками для самооправдания. В конце всего ― пустота. Неужто пресловутой пустоты испугался?! Под огнем вражеских винтовок, значит, не дрогнул, а вот теперь от такой чепухи сердце заходится? Трус…»       Сержант все качал головой и говорил, по всей видимости, о том, что неплохо бы выпить чаю или кофе, а еще лучше ― взять отгул и не работать в таком состоянии, тем более что это все равно бесполезно, но его слова долетали как сквозь глухую двухфутовую стену. Фред почти не слушал. Ему очень хотелось сжать голову тисками и расколоть ее как грецкий орех; в душе поднималась непроглядная муть, имеющая древнее и очень неприятное название ― страх.       «Бросать это надо к чертям, ― погибну», ― надсадно прокручивал он в голове одну и ту же мысль и после пятого раза уже не мог вспомнить, что именно надо бросать и почему, но мысль оставалась и все кружилась в голове. Ему было известно несколько распространенных средств борьбы со страхом, но ни одно из них не получилось бы применить сию же секунду. Впрочем, нет, одно ― плебейское, но действенное, всегда находилось под рукой.       ― Давайте выпьем, сержант? ― предложил он и, пронаблюдав за кривоносым благородным лицом, отразившим сразу столько эмоций от удивления до негодования, наклонился и достал из нижнего ящика стола початую бутыль коньяка и пару стаканов сомнительной чистоты. Собеседник критически оглядел это богатство и попытался робко, а затем тверже и увереннее отказаться, но стеклянное горлышко уже безапелляционно звякнуло о край стакана, ― пришлось подчиниться.       ― Ну что, ― криво усмехнулся офицер, ― за спасение души?       И выпил залпом, с каким-то даже голодным нетерпением. Рука потянулась разлить еще по одной, но Фред нехотя остановился, заткнул бутыль пробкой и убрал с глаз долой. Воздух полнился терпким ароматом коньяка, приятное тепло обволакивало горло, и даже ладони, казалось, наконец-то согрелись. Вот это средство!       ― Возможно, сэр, ― настойчиво твердил сержант в перерыве между мелкими глотками, ― вам стоит отдохнуть? Вся эта суета, бессонные ночи, да еще и… ― он осекся и умело замаскировал нужное слово потребностью немедленно опустошить стакан. ― Сами понимаете.       «Понимаю, ― подтвердил про себя офицер. ― Черт, не хочу, не хочу понимать! До чего же проще жить без понимания… Умирать-то не страшно, подыхать ― противно. Не от штыка, не от снаряда, не со знаменем в руке, а так ― в какой-нибудь канаве, корчась от боли, когда мысли заняты одним: найти, раздобыть. Вот сержант говорит, что готов полечь за свою семью и за страну, и невдомек ему, что и одно, и другое очень легко забыть. За крохотную ампулу, за 0,15 грамм в день кому угодно глотку перегрызешь. Вот это ― дно. Не хочу. Бросать надо к чертям. Не хочу.       Спасти душу ― чепуха! ― усилием воли возвращая относительное спокойствие, рассудил он. ― Души, может, и нет никакой. Ее выдумали поборники морали, чтобы пугать человека кругами Ада, как пугают детей Длиннорукой Нелл или Скачущим Джеком. А может что-то такое и есть, крохотный зародыш: совесть, раскаяние, страх ― это и есть душа? Какая слабая… Силен, бесстрашен бездушный, и он же бессовестен… Черт, до чего же надо сойти с ума, чтобы начать верить в такую чушь!»       Фред медленно постучал костяшками пальцев по столешнице, этим точно подводя итог размышлениям.       ― Нет, домой не пойду, ― медленно выговорил он, ― мне уже лучше. Давайте-ка, что там у вас…       Сержант по-воробьиному недовольно тряхнул плечами, молча протянул пакет.       На стол высыпалось восемь одинаковых телеграмм и две газеты. Газеты были отложены до лучших времен, телеграммы ― одна за другой аккуратно вскрыты, и по мере опустошения конвертов Фред все больше хмурился.       ― Что это? ― поинтересовался сержант, двумя пальцами осторожно подтягивая к себе один из конвертов.       ― Ответы из соседних дивизионов на наш запрос о «Жемчужной Марте», ― невесело отозвался офицер.       ― Помню-помню, ― безо всякого энтузиазма протянул коллега, ― предполагаемая третья жертва Джека Потрошителя, вам о ней еще ирландский мальчишка сказал? Ну и что же?       Он и так прекрасно видел «что же», и Фред поднял на него глаза нехотя, с немым укором за слишком очевидный вопрос.       ― Ничего, ― сказал он, отводя взгляд. ― Никаких сведений, точно ее вообще не существовало. И убийств, сходных с Уайтчепльскими, нигде больше не было. Правда, почему-то не пришло сообщения из Бетнал-Грина… Подозрительно. Ну ничего, уж я устрою Эдмунду Риду веселую жизнь, не пожалею усилий!       ― А здесь, в нашем дивизионе, вы не пробовали искать, сэр?       ― Как думаете, я эти бумаги сюда принес, чтобы они мне солнце загораживали? ― со злостью процедил офицер, в подробностях припоминая увлекательную ночь, проведенную в обществе самого причудливого канцелярского мусора, последние две стопки которого до сих пор возвышались на столе, а все остальное погребло под своей тяжестью несчастного дежурного констебля у лестницы.       Сержант понимающе покивал головой, и даже это вежливое понимание или сочувствие, ― черт разберет! ― здорово выводило из себя.       ― Я неоднократно повторял, сэр, что женщину с именем «Жемчужная Марта» найти в Лондоне почти невозможно, ― нравоучительно заметил он, ― думаю, бессмысленно лишний раз тревожить J-дивизион.       Не желая спорить, Фред молча пожал плечами, встал и неторопливо прошагал к окну. За стеклом сновали, щелкая тросточками по мостовой, джентльмены, мальчишки-газетчики оглашали улицу призывными воплями: «Покупайте газету! Джек Потрошитель нашел новую жертву! Ужасный убийца среди нас! Только в Дейли Мэйл!».       «До чего же пронзительно вопит, сволочь. Угораздило же его остановиться прямо напротив… Скука смертная. Приложиться бы по нему из револьвера, а лучше ― из винтовки, чтоб наверняка замолчал, маленький наглец. Ну ничего, не уберется отсюда в ближайшие полчаса, ― душу вытряхну… Но нет, нельзя, ― самому себе возразил офицер, ― нехорошо.       Вот тоска: снуют все, точно муравьи в банке, а ты смотри, записывай, наблюдай, как ученый, рассматривающий в увеличительное стекло блоху. Хотя, как выходит: если человек через стекло рассматривает муравья, то и муравей в свою очередь рассматривает человека. И через то же самое стекло! Кто же из них двоих наблюдатель, а кто ― наблюдаемый… Какой бред! Спятил ты, капитан, вот чего. Вот с чем не поспоришь…»       ― Все хорошо, сэр? ― нарушил молчание сержант, подозрительно глядя на застывшую у окна фигуру начальника.       Фред задумчиво кивнул, оперся руками о подоконник, а чуть погодя неуверенно произнес:       ― Все хорошо… ― и вдруг нервно рассмеялся: ― Куда уж лучше! Вторая неделя расследования идет, весь город на ушах, а мы как ничего не знали об этом Потрошителе, так и не знаем по сей день. Ни единой зацепки, ― ничего. Нам известно что? Что убиты две или даже три женщины. Все они промышляли проституцией, приходились друг другу близкими подругами…       Сержант скептически поджал губы:       ― На вашем месте я бы не стал придавать данному факту слишком большое значение, сэр. Ведь это может быть простым совпадением.       ― Сколько проституток в Лондоне? – твердо спросил Фред тоном, требующим немедленного ответа.       Собеседник, основательно задумавшись, прикинул:       ― По данным Армии Спасения, около тридцати тысяч, сэр, а так-то, конечно, больше.       ― Тридцати тысяч! ― для усиления эффекта с нажимом повторил офицер. ― О каком, к черту, совпадении может идти речь? Велика, по-вашему, вероятность того, что среди всех этих женщин преступник не один, а целых два раза выберет своими жертвами подруг?       ― Еще не доказано, что «Жемчужная Марта» была убита именно Джеком Потрошителем, ― упрямился сержант. ― Не забывайте, что все это простые домыслы не самой просвещенной общественности. Я не слишком понимаю, к чему вы клоните.       Фред задумчиво побарабанил пальцами по подоконнику. Что-то ускользало, что-то очень важное, но незаметное, и это чертовски злило.       ― Знаете, ― чтобы отвлечься начал он, ― когда я был в Индии в 1873 году, в пяти милях от Пенджаба орудовало несколько группировок сепаратистов. Они действовали очень согласованно, часто меняли стратегию и умудрялись каким-то образом угадывать самые незащищенные места нашего лагеря. Вычислить главарей этих группировок или хотя бы напасть на след рядовых сопротивленцев казалось делом совершенно невозможным, ― как только мы начинали поиски, они буквально растворялись среди обычных горожан. Тогда мы еще не были научены допрашивать каждого второго… ― он мрачно дернул углом рта, исподлобья поглядев на сержанта. ― И, наверное, их никогда бы не обнаружили, если б не одно маленькое обстоятельство, на которое никто никогда не обращал внимания: перед каждой атакой через наш лагерь к реке проходил мальчишка с маленьким корабликом в руках. А у кораблика был большой ярко-алый парус, ― припоминая, он криво улыбнулся и мечтательно посмотрел в окно. ― Мне показалось странным, что я вижу его каждый раз незадолго до сигнала тревоги и команды «К бою!». Вскоре же я заметил, что обратно мальчишка возвращается всегда без кораблика. Чем черт не шутит: скрутили его, допросили. Выяснилось, что он знаком со всеми лидерами сопротивления. Красный парус кораблика, спускавшегося вниз по течению, повстанцам служил сигналом к атаке. То-то мы удивлялись, что они нападают каждый раз как раз тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем!..       Он замолчал, задумчиво потер ладонью подбородок. Судя по напряженному и внимательному выражению лица сержанта, можно было предположить, что он ожидает драматической развязки и, возможно, не совсем пока понимает, к чему вообще начальник вздумал рассказать ему именно эту историю.       ― И что же в итоге? Нашли их? ― поторопил он, и Фред нервно вскинул голову.       ― Кого? А… да, нашли. Зачинщиков повесили или расстреляли, ― и тут же, немного дивясь про себя этому, подумал, что собеседника больше всего в истории интересует, что стало с ребенком. ― Что с мальчишкой сделали ― понятия не имею, ― ответил он на так и не заданный вопрос, ― но больше я его не видел.       Сержант тяжело вздохнул, явно представляя худшее. Офицер в который раз подумал, что это дико и немыслимо и что вот сейчас, в данную минуту, коллега конечно же глубоко в душе его осуждает за то, что он не вступился за ребенка. И невдомек ему, что в семьдесят третьем году тогда еще необстрелянного младшего лейтенанта Фредерика Эбберлайна заботили немного другие вещи вроде созерцания экзотических пейзажей Индии и беспокойства о будущей карьере.       ― Я это к чему говорю, ― сухо бросил он, точно в самом деле услышал со стороны собеседника хоть какой-то намек на осуждение, ― возможно, мы что-то упускаем, какую-то крохотную деталь, которую совсем, кажется, невозможно привязать к этому делу. Понимаете?       Он с надеждой поглядел на сержанта, ожидая неминуемого одобрения. Тот не выглядел слишком уверенным, но все же сказал:       ― Можно попробовать поискать, сэр, однако я в растерянности. Не похоже, чтобы в расследовании был хоть какой-нибудь выпадающий элемент.       Офицер крепко стиснул руки в кулаки. Ну конечно же он не хуже коллеги видел, что надежды найти нечто по-настоящему стоящее почти нет, он почти не верил в успех и про себя думал, какой же черт его дернул тогда, пару недель назад, дерзко заявить генералу Уоррену, что убийца непременно будет найден в ближайшее время. Но опускать руки теперь, когда уже взял на себя так много, когда во всеуслышание объявил, что триумфально вздернет преступника на заднем дворе Пентонвилля?.. Нет. Что угодно, только не позорное поражение!       ― Нужно найти что-нибудь общее, ― наконец, выдохнул он, ― объединяющее всех жертв, в том числе прогнозируемых.       Лицо собеседника вытянулось в выражении нескрываемого удивления:       ― Прогнозируемых? ― переспросил он. ― Сэр, нехорошо говорить о еще прогнозируемых жертвах!       ― Хорошо, нехорошо ― мне дела нет. Говорить об этом можно, ― глухо отозвался Фред, ― и нужно, поскольку жертвы будут, пока Потрошитель на свободе. И если он уже убил двух женщин, живших под одной крышей, то могу предположить, что в дальнейшем его интерес перекинется на их оставшихся в живых подруг. Оставьте свои игры в моралиста, ― время для них неподходящее.       ― Все жертвы были из «несчастных», ― официально начал сержант, пряча обиду за внешней невозмутимостью.       Под «несчастными» он имел в виду, конечно, проституток, и если бы только он мог знать, до чего жалко звучало это слово со стороны, то наверняка бы оскорбился еще больше.       ― Ценное наблюдение, ― ехидно подметил офицер.       Заложив руки за спину, он ходил по комнате из стороны в сторону, пытаясь избавиться от навязчивой идеи проверить, не сыплется ли внизу штукатурка от его шагов.       ― Кроме проституции и дружбы есть что-нибудь еще, как по-вашему? ― спросил он, в четвертый раз резко поворачиваясь на каблуках у шкафа. Ответа не последовало. ― Ну, давайте соображать… Жертвами Потрошителя стали две женщины: Полли Николз и Энни Чепмен. Может быть еще «Жемчужная Марта», но это надо проверить. Теоретически под угрозой сейчас обитатели дома на Дорсет Стрит: Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоуз и Мэри Келли…       Он хотел развернуться у двери и прошагать обратно к шкафу, но замер, оперся рукой о стену. Какой-то осколок воспоминания упрямо царапал разум. Что-то, связанное с этой фамилией ― Келли. Рука машинально потянулась к карману брюк, где лежала записная книжка. Он открыл ее и быстро зашелестел страницами, еще не осознавая, что именно ищет. Мелькали перед глазами кривые, впопыхах нацарапанные строчки, схемы давно отгремевших сражений, а он все искал взглядом ту нужную страницу, которую заполнил несколько дней назад, пережидая дождь в уютной, увешанной портретами Бисмарка кондитерской престарелого немца. Может, вот оно?..       ― Джейн Келли, ― отчетливо зачитал он, и сержант, приготовившийся проследить за очередным переходом начальника от стены до стены, поспешно встрепенулся. ― Джейн Келли, уроженка Северной Ирландии; в 1876 году вдвоем с малолетней дочерью приехала в Лондон на заработки. Здесь открыла собственную продовольственную лавку, но дела шли плохо, так что она была вынуждена, пристроив девочку в церковную школу, устроиться в какое-то кабаре. Двумя годами позднее, по моим подсчетам примерно в 1880-1881, она бесследно исчезла, перед этим успев сообщить дочери, что скоро они вместе поедут в Париж.       Он резко захлопнул блокнот и быстро вскинул глаза на возмутительно бесстрастного коллегу. Ему отчего-то казалось, что если вот сейчас, не мигая, смотреть на сержанта с должным упрямством, то тот непременно проявит интерес и признает, что вот это ― исчезновение Джейн Келли ― и есть недостающее связующее звено, но сержант, как назло, гипнозу не поддавался.       ― Все это замечательно, сэр, ― прогудел он, и Фред уже знал, что так он говорит всегда, когда готовится с чем-либо не согласиться, ― только вы здесь говорите о событиях почти десятилетней давности. Если исчезновение этой Джейн Келли было бы в самом деле связано с действиями Потрошителя, то почему он начал убивать только сейчас? Не получается! ― он с сожалением поцокал языком.       ― Этого мы пока не знаем, но рано отчаялись, ― вскинулся офицер. ― С ней были знакомы все: как убитые, так и те, чьи жизни сейчас под угрозой, ― с этим вы, надеюсь, не будете спорить?       ― Буду, сэр, поскольку все это очень условно, доказательств никаких. К примеру, сведений о том, что столь полюбившаяся вам «Жемчужная Марта» была с ней дружна, нет. А под угрозой ли жизни остальных подруг ― вопрос спорный, этого вы утверждать не можете. Взбредет Потрошителю завтра напасть на кого-нибудь еще, и обвалится ваша теория, ― он огорченно покачал большой головой. ― Я понимаю ваш альтруистический порыв найти мать бедной девочки, но искать связь с убийствами…       Фред едва не поперхнулся и даже отступил на шаг, ошарашенно глядя на собеседника.       ― Альтруистический порыв? ― издевательская усмешка тронула его губы. ― Да какого черта?! Не смешите меня и не забывайтесь, ― он помрачнел, снова заложил руки за спину и, успокаиваясь, принялся мерить комнату широкими чеканными шагами. ― Дело не в альтруизме. Что если Джейн Келли была известна какая-то важная и очень опасная тайна, разоблачение которой могло бы, скажем, бросить тень на некоего влиятельного человека? А он решил избавиться от ненужной свидетельницы и ото всех, кому она чисто теоретически могла выдать эту тайну, ― от ее дочери и подруг?       ― Зачем? ― недоумевал сержант. ― Зачем бы мисс Джейн стала доверять близким тайну, зная, что это может навлечь на них беду? И почему этот преследователь сразу не убил всех женщин? Почему только сейчас, спустя почти десять лет? Почему так жестоко? ― он развел руками. ― Вопросов больше, чем ответов.       ― Всегда так, ― убежденно ответил офицер. ― Ведь мы еще не знаем подробностей. Но это ― дело времени. Вы со мной?       Он выжидающе покосился в сторону коллеги, думая про себя, что, конечно, не слишком пожалеет, если тот откажется, но все же почувствует некое разочарование. Сержант был как раз тем незаменимым человеком, который всегда умел появляться в нужный момент, а в другое время ловко маскироваться под интерьер, становясь совсем незаметным и ничуть не мешающим. В конце концов, несмотря на чрезмерную невозмутимость, очевидное занудство, удивительную способность держать в черепной коробке всю наискучнейшую Encyclopaedia Britannica и полную антологию высказываний всяких мудрых древних греков, он оставался хорошим человеком. Не другом, пожалуй, но верным сослуживцем, на которого можно было положиться. А людей верных Фред всегда ценил.       Будто прочитав это на его лице, сержант помолчал с пару мгновений, словно пытаясь всесторонне обдумать этот вопрос, а затем обреченно вздохнул:       ― Разумеется, с вами, сэр. Даже если это пока нелогично. Только что вы собираетесь делать?       Офицер слабо улыбнулся и постарался кивнуть со всей благодарностью, на которую был способен. Он быстро прошел к столу, сдернул со спинки стула шинель и принялся одеваться.       ― Для начала разберемся со следующим: сведения о «Жемчужной Марте» предоставили все дивизионы, кроме Бетнал-Грина. Так что навестим Эдмунда Рида и добьемся от него всей правды.       ― Будете ему угрожать? ― без особых колебаний предположил собеседник.       ― Непременно, ― усмехнулся Фред, затягивая ремень. ― А заартачится, ― вышибу из него не только информацию, но и содержимое черепа. Теперь, следующее…       Он проворно подошел к столу, вытянул из верхнего ящика пару чистых листов, пододвинул к себе чернильницу и принялся лихорадочно писать, усаживая бумагу ровными рядами прямых угловатых букв. Сержант уже возился у двери, отряхивая мокрый зонт, при каждом неверном движении рассыпающий вокруг целый дождь холодных брызг.       ― Теперь следующее, ― повторил офицер, не глядя протягивая в пространство первый листок и принимаясь за второй, ― вот это следует отдать каким-нибудь толковым молодчикам из нашего отделения. Пусть составят список всех врачей, художников, ученых и прочих лиц, знакомых с анатомией. Начиная с завтрашнего дня мои люди начнут прочесывать каждый дом, допрашивать каждого попавшего в этот список.       ― Это вызовет волны недовольства, сэр…       ― Пусть хоть захлебнутся в этих волнах, я делаю свою работу, ― резко отозвался Фред, закрыл чернильницу и выпрямился, размахивая только что написанным письмом.       ― А это кому, сэр? ― почтительно осведомился сержант, уже напряженно обдумывающий самые неприятные последствия, которыми обернется столь радикальное решение начальника.       Офицер поморщился и махнул рукой:       ― Это так, одному старому знакомому… Я обещал пристроить девочку сестрой милосердия. Можете считать это «альтруистическим порывом».

***

      Полицейское Управление Бетнал-Грина ничем не отличалось от своего Уайтчепльского собрата. Это было низкое, тесное кирпичное здание с мрачной аркой, ведущей в грязный и темный даже днем внутренний двор. Мигая заплывшим глазом, посетителей приветливо встречал укрепленный над входом синий фонарь и ― уже менее приветливо ― тяжелые дубовые двери в шматках облупившейся краски.       На первом этаже было людно и шумно: двое констеблей сражались с обезумевшей женщиной самого развратного вида, а она выкручивалась, извивалась ужом и все норовила плюнуть обидчикам в лицо. Остальные играли роль зрителей и наблюдали, смеясь и отпуская в адрес дамы сальные замечания.       Более ответственные служащие сновали из кабинета в кабинет, вынося на свет божий кипы неизвестно откуда взявшихся пожелтевших бумаг, и без устали в течение дня перетаскивали эти сокровища с места на место, отчаянно пытаясь найти уголок, куда можно было бы всю эту макулатуру приткнуть. Какой-то прыткий молодой человек едва не налетел на сержанта и, шипя от негодования, принялся поднимать с пола оброненные им старые лицензии для извозчиков и омнибусных кучеров.       За конторкой, низко опустив залысый лоб, стоял тучный дежурный констебль. Книгу учета посетителей он отложил как можно дальше от себя и был целиком и полностью поглощен завтраком, состоящим из пары тостов с джемом, заботливо уложенных в деревянную коробочку. С нежностью предвкушая предстоящую трапезу, он и не подумал поднять глаза на замерших напротив него посетителей.       Сержант тихо кашлянул, но за этим не последовало никакого отклика, потому Фред постучал костяшками пальцев по столешнице и тотчас встретил недовольный взгляд служащего.       ― Инспектор Фредерик Эбберлайн из отдела H, Уайтчепл. К Эдмунду Риду. Куда проходить?       Эта рубленая тирада не произвела на констебля положительно никакого впечатления, он лениво оглядел офицера, заострил внимание на погонах и, все не выпуская из полных рук заветную коробочку, заявил:       ― Инспектор Рид занят и не принимает посетителей.       С этими словами он снова вернулся к завтраку, более не обращая на посетителей никакого внимания, но вынужден был в следующую же секунду оторваться от своего приятного занятия.       ― У меня срочное дело, ни минуты не могу ждать. Позвольте пройти.       Констебль крякнул, покрутил жирной шеей, с низким утробным звуком расправил плечи и посмотрел на застывшего перед ним военного так, как смотрят на людей недалеких и крайне непонятливых.       ― Говорю же вам: занят. Он занят, велел не беспокоить, ― тут он задумчиво поглядел на собственные пожелтевшие ногти и нехотя посоветовал: ― Зайдите попозже, часам к двум, а хотите ― ждите тут.       ― Тогда доложите обо мне, ― теряя терпение, сквозь зубы процедил Фред. Сержант предостерегающе покачал головой, но остался незамеченным.       Не дожидаясь окончания утомительной беседы, рыжеватый констебль открыл свою коробочку и следующие слова протянул уже лежащим в ней тостам:       ― Не пойду я докладывать. Инспектор Рид мне точно сказал ― не беспокоить, я и не собираюсь его тревожить раньше срока, ― осерчает. Говорю же, заходите позже, быть может, вас примут…       ― Фамилия? ― отрывисто спросил офицер, глядя прямо перед собой. При всем желании он не мог бы сказать, что же вывело его из терпения: наглый ленивый тон этого человека или то, как он нянчился со своим вожделенным завтраком.       Тот же совершенно онемел и только после некоторого промедления переспросил:       ― Что?       ― Ваша. Фамилия.       Констебль, наверное, был бы рад отмолчаться или покрутить пальцем у виска, но испепеляющий взгляд посетителя недвусмысленно намекал на то, что он доведен уже до такого состояния, когда недовольство и возмущение постепенно переходят в гнев, а слова начинают обращаться в действия. Все же на всякий случай дежурный отважился спросить:       ― А зачем вам моя фамилия? Ну, Фергюссон…       ― Замечательно, ― холодно отозвался офицер. ― Так вот, Фергюссон: если вы немедленно не проводите меня к своему начальнику, я сделаю так, что вы вылетите из-за этой конторки к чертовой матери и никогда больше сюда не вернетесь. Если вам дорог оклад в двадцать четыре шиллинга в неделю, то советую хорошенько подумать.       Коробка с тостами опасно качнулась в руках констебля. Несколько секунд он стоял с открытым ртом, после чего нервно сглотнул и выдавил:       ― Да я что, сэр, я всего лишь исполняю распоряжение… Но если дело настолько важное, ― заторопился он, ― то вот, пожалуйста, второй этаж, третья дверь налево.       Фред отрывисто кивнул и, более не замечая служащего, прошагал к лестнице. Сержант, одарив констебля полной не слишком искреннего сожаления сдержанной улыбкой, двинулся следом.

***

      Инспектор Эдмунд Рид сидел, низко склонившись над листом бумаги, и аккуратно выводил красивые наклонные буквы. В минуты особой сосредоточенности чуть покусывал кончик пера и тотчас встревоженно оглядывал кабинет. К его величайшему облегчению, этот мальчишеский жест, столь разнящийся с серьезным обликом инспектора J-дивизиона, заметить никто не мог.       Эдмунд Рид выпрямился, пристально оглядел только что написанную бумагу и важно, не без чувства удовлетворения от собственной работы, отложил ее в сторону и принялся за новый листок.       В этом человеке уживалось удивительно редкое сочетание качеств, что рано или поздно позволили бы ему вырваться на руководящие должности, а очень может быть, и прыгнуть в ослепительный высший свет. Он был усидчив, последователен, терпелив. Лучше всех в Скотланд-Ярде умел поставить канцелярскую работу, абсолютно ее не боялся и даже любил, безропотно брался за оформление десятков писем высоким начальникам. Его почерк «наверху» знали все, а он знал каждого из вышестоящих в лицо.       На общих собраниях и докладах он вел себя сдержанно, особо не проявлял инициативы, во всех спорных вопросах принимал сторону начальства, за что был ценим и любим. Инспектор Рид считался одной из немногих узнаваемых фигур в Скотланд-Ярде, отличающихся от прочих тем, что никогда ни словом, ни жестом не выказал желания занять чье-либо место поуютнее. Никому не могло прийти в голову назвать его конкурентом. Весь его облик говорил только о том, что это добросовестный, толковый служака без особенных амбиций, с приятным во всех отношениях характером. Аккуратный пробор в напомаженных зачесанных назад волосах, тщательно, до синевы выбритые щеки, накрахмаленный воротничок рубашки, строгий костюм, сверкающие ботинки ― он не выделялся почти ничем, не вышел даже ростом: в нем было всего пять с половиной футов.       По службе продвигался медленно, но верно, тогда как многие его коллеги рвались вперед нервными обрывочными скачками, отчего часто оступались и откатывались назад. Эдмунд Рид умел ждать и готов был идти дюймовыми шажками, лишь бы в конце концов оказаться на вершине. Пожалуй, среди всех своих знакомых он занимал пока самое выгодное положение.       Секрет был прост, как все гениальное: он никогда не брал на себя расследований хоть сколько-нибудь заковыристых, только самое простенькое, но нужное ― то, что упускали все остальные. В этих делах он мог не бояться провала. А еще избегал уличных стычек, перестрелок и сепаратистов в любом виде. За время службы он подметил, что люди, редко достающие из кобуры револьвер, живут значительно дольше.       Он вздохнул, обмакнул перо в чернильницу и, посмотрев на часы, принялся выводить очередное «Уважаемый сэр…», когда дверь в кабинет резко распахнулась. Еще не поднимая головы от листа бумаги, Рид догадался, кто окажется незваным гостем. Из его многочисленного окружения только два человека могли открыть дверь в этот кабинет без стука, но только один из них сделал бы это пинком.       Каждый раз, когда высокая серая фигура капитана возникала на пороге, ― а случалось это, к счастью, нечасто, ― инспектору J-дивизиона казалось, что в это самое время на улицах маршируют колонны агрессивно настроенных социалистов. Или что внизу роют окопы. Или что начинается война. По крайней мере, вечно пропыленный и нарочито фронтовой вид этого человека вызывал не самые мирные ассоциации.       Оглядев стоящего в дверях гостя, хозяин кабинета недовольно наморщил нос:       ― Для комфортного передвижения по городу существуют экипажи и омнибусы, Фредерик, ― прозвучало вместо приветствия. ― Не вижу причин пренебрегать благами цивилизации.       Он произнес это нарочито непринужденно, но внутренне подобрался: от посетителя буквально расходились волны едва сдерживаемой злости. Рид отложил в сторону начатое письмо и выпрямился, вытянул шею, не спуская глаз с дверного проема.       Хотя инспектор J-дивизиона всячески подчеркивал свою искреннюю нелюбовь к сплетням, но кое-какие истории о начальстве и коллегах предпочитал запоминать «на будущее». А про Фредерика Эбберлайна поговаривали многое. Бывший военный, человек скрытный, ненадежный и даже, по словам иных доброжелателей, опасный. Одно время ходили слухи, что на фронте он лично расстрелял своего дезертировавшего брата, что вообще питает особую любовь к массовым расстрелам. Сейчас, глядя на этого человека, Эдмунд Рид мог с уверенностью сказать, что слухи ― лишь бледная тень правды.       И все же он растянул губы в елейной улыбке:       ― Ты, я смотрю, прямо-таки балуешь меня вниманием! Прости, не успел подготовиться к визиту.       ― К черту твои любезности, ― сухо перебил его Фред. ― Мог бы и подготовиться, если получил мое письмо.       ― Письмо-о? Прости великодушно, речь же не о той оформленной за пять минут на коленке записочке? Серьезно, тебе известна разница между почтовым бланком и оберточной бумагой?..       На это офицер промолчал и твердо прошел к массивному столу, за которым в окружении бумаг ютился хозяин кабинета. Последнему в такие минуты всегда становилось не по себе. Он прекрасно понимал, что посетитель не сможет сотворить винтовку из воздуха и забить его прикладом до смерти, но ощущал беспокойство от того, что винтовка для этой цели может и не понадобиться.       Некоторое время гость пристально оглядывал стол, затем насмешливо глянул на сидящего за ним человека и без приглашения уселся на свободный стул напротив.       ― Вот что, Эдмунд… ― столь раздражающий Рида командирский голос чуть смягчился. ― Я вижу, возникло некое недопонимание, которое надо бы в ближайшее время прояснить, иначе кое у кого начнутся проблемы. Могу предложить два варианта решения этого конфликта. Первый ― дипломатический. Второй, уверяю, тебе не понравится. Советую хорошенько подумать над тем и другим.       Рид медленно перевел взгляд на настенные часы: желтоватый циферблат и две черные стрелки выглядели много приветливее пары воспаленных от никотина и бессонницы стальных глаз.       ― Не понимаю, какие у тебя ко мне могут быть претензии, ― возразил он, обращаясь больше к часам, нежели к посетителю. ― Ты выставил меня перед сэром Уорреном круглым дураком, увел из-под носа расследование, и я отошел в сторону. Ты получил, что хотел. Скорее я вправе требовать извинений.       ― И ты их получил. В сложившейся ситуации этого вполне достаточно, ― холодно ответил офицер. ― В ответ, если помнишь, ты должен был поискать в картотеке своего дивизиона некие сведения и предоставить их мне, все верно?       Рид сцепил руки на столе. «Нет, ему положительно нечего делать в Лондоне, ― про себя негодовал он. ― Ехал бы на Восток, там таким самое место. Беспокоить честных людей ― возмутительно». Но вслух сказал нарочито небрежно:       ― Кажется, ты хотел знать о некой… ― тут он взял паузу и порылся в ящике стола, вынул какую-то бумагу и зачитал: ― О некой «Жемчужной Марте»?       Фред спокойно кивнул.       ― Рад, что память тебя не подводит.       Хозяин кабинета вопросительно приподнял бровь. Ему всегда казалось, что собеседник был бы искренне «рад» увидеть его память вместе с содержащим ее мозгом где-нибудь на стене.       ― Не жалуюсь, ― наконец протянул Рид, поигрывая зажатым между пальцев пером, и с притворном огорчением добавил: ― Видишь ли, ничего не могу для тебя сделать. Никто в здравом уме не будет искать женщину под именем «Жемчужная Марта» хотя бы потому, что такого имени не существует. ― Губы его медленно расползлись в довольной улыбке. ― А ты, верно, зашел в тупик, не так ли?       Закончив говорить, Эдмунд точно определил, что допустил просчет и перегнул палку. Довольно приподнятые уголки его губ сами собой опустились. Что еще может так гарантированно вывести отчаявшегося человека из терпения, как не напоминание о его шатком положении? Однако вспышки гнева он так и не дождался.       Посетитель коротко кивнул, однако, когда поднял голову, глаза его приняли обычное выражение колючей злобы.       Неприятный холодок пробежал по спине, но интерес пересилил: было любопытно, как далеко сможет зайти этот человек, которого многие его коллеги называли опасным. Рид промолчал, сделав вид, что не заметил ни изменившегося взгляда, ни угрожающих ноток в голосе.       ― Хорошо, ― тихо сказал Фред, ― в таком случае генерал Уоррен будет счастлив узнать, что его подчиненный, его фаворит, инспектор J-дивизиона всячески препятствует расследованию и занимается сокрытием фактов. Любопытно, почему? Возможно, он как-то связан с Потрошителем? Может, он даже пособник убийцы ― шпион в Столичной Полиции? Это стоит проверить…       Надменно сжатые губы Эдмунда Рида предательски дрогнули. Он знал: выдавать волнение никак нельзя, будет только хуже, но мысли в голове окончательно спутались, смешались. Представил: какой позор! Одно только донесение сэру Уоррену ― уже позор несмываемый. Но ведь это дикая ложь, клевета!       Бледнея лицом, он возразил как можно тверже:       ― Да кто тебе поверит?! Сэру Чарльзу известно, что мы с тобой никогда не ладили. Он поймет, что весь этот произвол нужен только затем, чтобы убрать меня с дороги. А когда он узнает…       ― То бросится тебе на выручку? ― издевательски спокойно закончил за него Фред, кажется, получающий удовольствие от происходящего. ― Видишь ли, Эдмунд… Ты на первый взгляд хороший, преданный служака и, ― что приятно, ― маленький человек. Генерал к таким питает особую слабость. Но старик ― феерический идиот, если не догадывается, какую змею пригрел на груди. Ты ведь сложнее, чем кажешься! А недооценить противника ― большая тактическая оплошность. Полагаю, Уоррен все про тебя знает и даже будет рад избавиться от человека, который при любом удобном случае всадит нож ему в спину. Понимаешь, старик все же в первую очередь генерал, хотя ты упорно называешь его «сэром»; для генерала одной жизнью больше, одной ― меньше…       Рид поерзал на стуле, проехался белыми повлажневшими ладонями по краю стола. На душе стало как-то тошно и липко, словно невероятно тяжелая гиря потянула ко дну.       ― Это незаконно! ― захлебываясь, выдохнул он. ― Это произвол!       И резко замолчал, потому что произошло уже совершенно неожиданное. Офицер улыбнулся. Он сидел и улыбался спокойной, мягкой улыбкой, как от хорошей старой шутки или от какой-то тени приятного воспоминания. В этом лице, в этом взгляде не было ни следа злобы, а что-то устало-довольное, снисходительное.       ― Незако-онно? ― протянул он точно так, как давеча Рид спрашивал про «письмо-о». ― Напомни-ка, когда я в последний раз совершал что-нибудь незаконное? Сержант, а вы помните? ― молчаливый сержант, застывший у двери, покачал головой. ― Вот видишь, Эдмунд, а этому человеку можно доверять. Законно ― это, я так понимаю, когда есть соответствующая бумажка? Ты же всегда очень почтительно относился к официальным документам! Так вот…       Он расстегнул пару блестящих пуговиц, сунул руку во внутренний карман и достал аккуратно сложенную вчетверо плотную бумагу. Развернул, пробежал глазами, нарочито оттягивая время. Рид отчаянно пытался заглянуть в листок и едва не подрыгивал на стуле. Наконец Фред положил бумагу на стол:       ― Так вот, документ у меня есть. Здесь говорится, что я имею полное право на законных основаниях взять под стражу любого подозреваемого и содержать его за решеткой вплоть до выяснения обстоятельств. Обрати внимание на подпись: ее поставил генерал Уоррен собственной рукой в моем присутствии.       ― Но я знать не знаю никакого Потрошителя! ― сорвался Рид. Будто со стороны слыша, что кричит все громче, чего никак нельзя было допускать, он втянул голову в плечи. ― Я ни в чем не виновен! Я не сообщник!       ― Молчи! ― довольная улыбка сошла с лица офицера, глаза недобро блеснули. ― Знаю, что не сообщник. Убийцу в глаза не видел, руки ему не жал, ― знаю. И ты сейчас за себя это знаешь. А через пару-тройку дней в камере, быть может, и засомневаешься.       ― Да как можно вспомнить то, чего не было?!       От бешеного негодования, обиды и липкого волнения, еще не успевшего стать страхом, Эдмунд Рид ударил мягкой ладонью по самому краю стола, зашипел, вскочил на ноги.       ― Сядь, ― твердо приказал Фред, и пришлось безропотно опуститься обратно. Рид чувствовал, как дрожит подбородок, как трясутся плечи. «Садист, - шептал он про себя, - проклятый солдафон!». В голову настойчиво стучались самые разные нелицеприятные картинки безрадостного будущего, и в каждой почему-то фигурировали переломанные ребра.       ― Ты помнишь 1885 год, Тауэр (1)? ― преспокойно поинтересовался офицер, делая вид, что куда больше заинтересован разбросанными по столу бумагами, нежели сидящим напротив человеком. ― Через несколько часов после взрыва я арестовал ирландского динамитчика, некоего Каннингема. Было очевидно, что он виновен, но вот о его сообщниках еще предстояло узнать. Однако на допросе на него напала какая-то странная амнезия: он клялся и божился, что всегда был убежденным монархистом, никогда и помыслить не мог о терроре, а сэр Уильям Харкот (2) ему и вовсе чуть ли не отец родной. Два дня кряду из него слова невозможно было вытянуть, а затем мы решили немного освежить его память… ― на пару мгновений повисла угрожающая тишина. ― На коронерском слушании, Эдмунд, он заливался соловьем, рассказывал все, что было и чего не было, сдал сообщника ― Бартона. Это я к тому, что могу заставить заговорить кого угодно и о чем угодно. Захочу сделать тебя сообщником Потрошителя ― сделаю, причем ты добровольно подпишешь признание вины.       ― Я ничего не подпишу! ― прошипел Рид, только теперь начиная осознавать серьезность своего положения.       Он чувствовал себя придавленным к кромке стола. Где-то на задворках сознания гнездилась очевидная мысль: «Да ведь как же так? Сумасшедший! Ведь если и впрямь посадит, так придется подписать… Придется! А какой позор! И тогда прощай все: положение, приемы, изысканные разговоры, мемуары, полеты на воздушном шаре; блистательное будущее ― в тартарары, а ведь еще жена, дети».       ― Подпишешь, ― с уверенностью повторил Фред. ― Только я не понимаю, Эдмунд, к чему такие крайности, ведь я прошу тебя всего лишь просмотреть картотеку и выдать мне необходимые сведения. Я уже запрашивал другие дивизионы, и все как один, сообщили мне, что никаких данных об интересующей меня женщине у них нет. Значит, они должны быть у тебя.       ― А что же… ― Рид быстро облизнул губы, ― что же если и у меня их нет?       Офицер коротко пожал плечами:       ― Тогда черт с ними. Но посмотреть ты обязан.       Эдмунд неловко выпрямился, одернул немного замявшийся костюм, вытер ладони о брюки и сложил руки на столе, касаясь пальцами пальцев. Он наблюдал за посетителем, точно паук из засады, силясь обнаружить неминуемый подвох, но Фред выжидал молча и, как казалось со стороны, совсем незаинтересованно, ― будто заранее знал, что коллега поступит ровно так, как поступил бы на его месте любой человек, который боится многое потерять.       Рид медленно оторвал взгляд от собственных рук и поднял голову. Отчетливо понимая, что еще далек от состояния привычного спокойствия, он очень торопился придать своему лицу прежнее выражение неприступной холодности и равнодушия.       ― Я поищу сведения, ― похоронным голосом прогудел он. ― Завтра пришлю тебе телеграмму и результаты.       Посетитель отрицательно покачал головой:       ― До завтра ждать не могу, они нужны мне сегодня. У тебя было достаточно времени, Эдмунд.       В праведном негодовании Рид всплеснул руками:       ― Да как?! Как я найду их сегодня?!       ― Не мое дело, ― грубо перебил его Фред. ― Подключай своих людей, снимай с работы ― не знаю. У тебя четыре часа. Я буду ждать внизу. Приступай.       Он убрал бумагу от сэра Уоррена обратно во внутренний карман, легко поднялся на ноги, одернул широкий ремень и резко кивнул головой, тем самым подтверждая, что разговор окончен. Стоящий у дверей сержант чуть поклонился ― важно и представительно. В дверях офицер угрожающе обернулся:       ― И не вздумай мне лгать.       Дверь за ним захлопнулась. Эдмунд Рид еще пару минут сидел недвижимо, обхватив голову руками, и прислушивался к удаляющимся четким шагам. Затем нащупал на столе распечатанное письмо, сверился. На тонкой бумаге ровно, с сильным нажимом было выведено имя «Жемчужная Марта». Ему все больше казалось, что кто-то определенно сходит с ума. Он вздохнул и позвонил в колокольчик.       На этот зов внизу неохотно откликнулся тучный Фергюссон, закрыл опустевшую коробочку из-под завтрака, вытер жирные губы рукавом и заторопился наверх по лестнице. Спустя несколько минут Полицейское Управление Бетнал-Грина приняло вид разворошенного муравейника.

***

      Сержант невесело наблюдал за снующими констеблями со стопками папок и документов и в тысячный раз повторял про себя одну и ту же мысль, что все происходящее можно охарактеризовать одним словом ― «бедлам», и что с таким беспорядком он не сталкивался в своей жизни еще никогда. Где это видано, чтобы констебль перечил инспектору, чтобы инспектор из одного дивизиона отказывал в помощи своему коллеге из соседнего, чтобы эта помощь выбивалась угрозами? Такое положение дел выглядело удручающе. Ведь когда он пятнадцать лет назад пришел в Столичную Полицию, то искренне верил, что здесь все строится на порядке и недвусмысленных неколебимых талмудах британского законодательства.       Делать было совершенно нечего, и с разрешения офицера ― теперь задумчивого и удивительно несловоохотливого, сержант вышел прикупить пару газет.       На улице стоял прохладный, но солнечный день, и сырая от мелкой утренней мороси мостовая поблескивала совсем по-весеннему. «Чудное время года! ― думал сержант. ― То холодит, как зимой, то пригревает, как летом».       Торопиться было некуда. Он шел, оглядывая витрины магазинов и лавок, присматривался к прохожим, провожал долгими взглядами полупустые омнибусы, грохочущие кэбы и скрипящие ржавыми спицами телеги.       Мальчишки продавали бульварные газетенки, какой-то старик катил перед собой телегу с жареной рыбой, кухарка с полным ведром воды в руке пересекала улицу. Вода выплескивалась на ее юбку, и женщина смеялась, ставила ведро на землю, оттирала пот со лба и, собравшись с силами, шла дальше.       Вдалеке, за рядом одинаковых черепичных крыш, ослепительно сверкал, отражая тысячи солнечных лучей, золоченый шпиль Церкви Христа ― самой белой и чистой церкви Ист-Энда. Наверное, именно оттуда, от церкви, шла небольшая стайка девушек, наряженных в одинаковые серые платьица и белые фартучки. Они шли парами, гордо подставив холодным лучам носики, и иногда, склоняя головы, оживленно перешептывались. Сержант вежливо улыбнулся им вслед, а в ответ получил несколько заразительных улыбок и полный негодования взгляд сухощавой классной дамы; будто извиняясь за дерзость, приподнял шляпу.       В киоске неподалеку он купил пару газет. «Таймс» радовала строгими колонками черных букв с аккуратными засечками, а ежемесячник «Домашние куранты» ― новой главой уморительной юмористической повести Джерома К. Джерома.       «Джордж спит в каком-то банке от десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и выставляют оттуда в два», ― прочел он про себя и улыбнулся. Сержант честно не мог для себя решить, что лучше: быть Джорджем и просиживать в банке в самом деловом районе Лондона или вот так бродить по Бетнал-Грину, глядя на веселые солнечные блики, расходящиеся стройными лучами от далекого церковного шпиля.       Он вытащил из кармана простенькие часы на цепочке, сверил их с уличными. Утренняя служба в Церкви Христа уже подошла к концу, замолчал хор, которому отдал должное начальник. «Мда-а, ― рассуждал сержант, ― это должно быть действительно что-то особенное, если понравилось даже самому непримиримому атеисту».       Когда он вновь переступил порог Полицейского Управления, все оставалось по-прежнему. Перед глазами мельтешили знакомые лица, изредка появлялся сам Эдмунд Рид и что-то кричал, то бледнея, то багровея от злости. Никто не замечал офицера, сидящего в самом дальнем и темном углу. Руки в карманах шинели, ворот поднят, голова откинута, ― о чем думает, сам черт не разберет.       Сержант нарушил его одиночество, устроился рядом, протянул газету и, не говоря ни слова, углубился в захватывающее веселое путешествие троих джентльменов по Темзе. Фред нехотя развернул «Таймс», проглядел пару заметок, но не осилил даже первой страницы со статьей о новой больнице в Девоншире, ― прислонился виском к стене и прикрыл глаза.       Взглянув на него из-за газеты, сержант вздохнул и покачал головой. Он все чаще чувствовал себя заботливо квохчущей над нерадивым птенцом наседкой и догадывался, что со стороны выглядит смешно и нелепо. Но тайком потешающиеся над ним констебли, конечно, подумать не могли, что если бы не его смешные заботы, если бы не вовремя сказанное: «Успокойтесь, капитан», многие из них лишились бы не то что работы, но и жизней.       Никто из недавно набранных людей не знал, как вообще Фредерик Эбберлайн появился на пороге Полицейского Управления Уайтчепла, а вот сержант помнил свое удивление, когда десять лет назад впервые увидел в кабинете суперинтенданта этого человека ― высокого, болезненно бледного, худого до полного истощения, так что широкий ремень буквально переламывал его надвое. Больше ни у кого сержант не видел таких глаз, ― голодных, озлобленных до страдания, ― глаз непроспавшегося убийцы. И уже сильно позже он узнал, что этот новый в полиции человек пять лет воевал в Афганистане, что был тяжело контужен, ― первое время у него заметно дрожали руки, ― что здесь, в Лондоне, жить не научен, вот и мучается как раненный зверь.       А сержант действительно был достаточно сердобольным человеком, хотя и сам так не считал. Точнее, он обладал редким качеством сердобольных людей: в самый верный момент чувствовать свою необходимость и приходить на помощь. Однако он раскрыл в себе не слишком удобную черту привязываться к людям, из-за которой теперь всегда неотступно следовал за начальником, точно собака за хозяином, и прекрасно справлялся с собственноручно возложенной на себя обязанностью ворчать, вразумлять и утихомиривать.       Он дочитал статью и растолкал офицера часа через три. Тот нервно дернул головой и резко выпрямился, как по тревоге. Морщась, размял затекшую шею, провел ладонью по волосам, ― вид у него все равно был ужасно усталый и потрепанный.       Инспектор Эдмунд Рид, разъяренный, всклокоченный, утративший всякий налет элегантного канцелярского равнодушия, стоял прямо перед порядком осточертевшими ему посетителями и шаркал ногой в лакированном ботинке, точно бойцовый петух перед схваткой. В руках он сжимал папку, разбухшую от пожелтевших листов, и мучительно сдерживался, чтобы не швырнуть их в лицо горячо любимому коллеге.       ― Вот, ― буркнул он и быстро сунул папку гостям, будто стремясь поскорее от них избавиться, ― тут все «Марты», которые могут вас заинтересовать. «Жемчужные» они или нет ― не мое дело.       Он с несвойственной неряшливостью вытер пыльные руки о штаны и отошел подальше, надеясь, видимо, что его присутствие далее необязательно.       Сержант осторожно скосил глаза в сторону начальника и, получив немой приказ приступать, протянул руку за объемистой пачкой документов. Закипела молчаливая работа.       Марта Эйхман ― убита, ножевое ранение в спину; Марта Дреббер ― найдена с перерезанным голом; Марта Форт ― арестована за пьянство и проституцию; Марта Кречвуд ― скончалась от множественных колотых ранений в живот… И еще десятки похожих одна на другую Март: убитых, арестованных, заявивших о краже, признавших свою вину или свидетельствующих в чью-либо пользу. Воровки, проститутки, содержанки, торговки, прачки, швеи, пара сутенерш, заводские работницы, объединенные одним злосчастным именем, проплывали перед глазами, ― десятки судеб, задокументированных, запротоколированных, подшитых в объемистые дела.       Сержант бубнил себе под нос имена, приговоры, жалобы, прошения ― все, что так или иначе было связано с этими женщинами. Одна за другой бумаги летели обратно в папку. Имена совпадали, но сроки, обстоятельства смерти, профессии, знакомства ― нет. Стопка стремительно истончалась, внимание же рассеивалось, и надежда таяла с каждым отправляемым назад листом.       Нет, сержант, конечно, до конца не верил в абсолютную истинность теории начальника: он предпочитал верить уже подтвержденным и не единожды проверенным фактам, тут же пришлось столкнуться с ничем не обоснованной фантазией, и все же… Все же в глубине души он надеялся на лучшее. Хотя бы потому, что представить себе не мог, что делать в том случае, если и эта ниточка ускользнет из рук.       Он наугад вытянул еще одну бумагу из сильно истончившейся пачки и быстро пробежал по ней глазами. Нет, он редко демонстрировал радость, считая, что настоящий джентльмен должен быть сдержан в эмоциях, но сейчас ошеломленно покачал головой, не веря своим глазам:       ― Кажется, нашел, сэр, ― несмело пробормотал он.       Фред оторвался от чтения других документов и заглянул в драгоценный листок, который бережно, точно сокровенную реликвию, держал в руках сержант.       «Марта Тейбрам, проживающая по адресу: Бетнал-Грин, Джордж Стрит, 5, заявила о таинственном исчезновении уроженки Северной Ирландии Джейн Келли, проживавшей по адресу: Уайтчепл, Дорсет Стрит, 26. По словам свидетельницы, вышеуказанная Джейн Келли 15 мая 1881 года покинула комнату, сказав, что направляется в церковь. Известно, что в церкви она не появлялась. С тех пор ее местонахождение неизвестно. За дополнительной информацией обращаться к Полли Николз: Дорсет Стрит, 26. Записал Джой Барнетт 5 августа 1888 года».       Воцарилась гробовая тишина. Офицер молча протянул руку к оставшимся документам, быстро просмотрел каждый и остановился только на одном. Смертельно побледнев, он твердо и глухо зачитал:       ― «Марта Тейбрам, проживающая по адресу: Бетнал-Грин, Джордж Стрит, 5, 7 августа была найдена мертвой на площадке второго этажа дома №37, Джордж-Ярд. В ходе вскрытия на теле убитой было обнаружено 37 колотых ножевых ранений (повреждения нанесены предположительно длинным острым клинком, лезвие около 8 дюймов).       По словам дежурившего в ту ночь констебля Томаса Баррета (226-J), около 2 часов ночи возле вышеуказанного дома стоял неопознанный рядовой гвардейских гренадер. На вопрос Баррета, что он делает здесь, когда уже давно пора быть в казарме, рядовой ответил, что поджидает друга, «который ушел с девочкой». На официальной процедуре опознания обнаружить этого человека не удалось.       На заседании коронерского суда от 9 августа была выдвинута теория о том, что предполагаемый убийца ― солдат Колдстримской Гвардии, но среди служащих, расквартированных в Веллингтонских казармах, ни один человек не попал под подозрение и не был опознан свидетелями.       На заседании коронерского суда от 24 августа жюри присяжных постановило, что убийство падшей женщины Марты Тейбрам можно охарактеризовать как "преднамеренное убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами".       Дело закрыто 25 августа 1888 года. Расследование вел детектив-инспектор Эдмунд Рид, отдел J. Записал Уолтер Дью, детектив-констебль. 25 августа 1888 года».       Громко выругавшись, Фред медленно поднял голову и уперся взглядом точно в замершую у стены поодаль фигуру Эдмунда Рида. Тот не двигался с места, наверное, только потому, что догадывался ― будет хуже, хотя он едва ли мог представить худшую ситуацию.       Быстро оценив риски и осознав, что, скорее всего, если не перевести разговор на дело, офицер непременно просверлит во лбу инспектора J-дивизиона дыру размером с перепелиное яйцо, сержант поспешил вмешаться:       ― Выходит, все нити ведут к Джейн Келли?       ― Выходит, ― не сводя совершенно дикого взгляда с Эдмунда Рида, сквозь зубы процедил офицер, ― что она для кого-то представляла такую опасность, что одно упоминание ее имени в полиции погубило «Жемчужную Марту».       Сержант тяжело вздохнул:       ― И это тоже не может быть совпадением?       ― Хорошенькое совпадение, ― хмыкнул Фред, ― пятого августа она заявила об исчезновении Джейн Келли, а седьмого была изрезана ножом! А спустя некоторое время жертвой становится ее подруга ― Полли Николз, к которой здесь предлагается «обращаться за дополнительной информацией».       ― Думаете, здесь в самом деле имеет место какая-то тайна, которую знала Джейн? А убийца посчитал, что она поделилась этим знанием со своими подругами? ― сержант внимательно посмотрел на решительное лицо начальника. ― Тогда все же почему он не устранил их сразу, как ненужных свидетельниц?       ― Быть может, не знал… ― тихо проговорил офицер, напряженно глядя на бумаги в своих руках, ― не знал ни имен, ни адресов этих женщин. А когда Марта обратилась в полицию, то указала адрес и даже имя одной из подруг…       ― А они все живут под одной крышей! ― заторопился сержант, едва удерживаясь от того, чтобы как следует не встряхнуть офицера за плечи. ― То есть, если вы правы, тогда на сегодняшний день Потрошителю известны все опасные свидетельницы, все, кто был знаком с Джейн Келли. И теперь…       Он нетерпеливо поглядел на начальника, ожидая подтверждения своих догадок. Усталое лицо Фреда сильно помрачнело, в воспаленных глазах появился нехороший блеск. Офицер медленно поднял голову, и только теперь сержант заметил, что он… улыбается. Нервно, диковато и совершенно чудовищно.       ― И теперь, ― угрожающе тихо проговорил он, ― он начнет игру. Игру в Бога.