Бог Муравейника

      На Лондон опускался вечер. Небывало холодный, промозглый и, по обыкновению, сырой. Небо, разукрашенное долматиновыми черными пятнами облаков, плыло низко и медленно, цепляясь за крыши домов, и неяркий свет ночных газовых фонарей был не в силах рассеять окутавшую столицу темноту.       Кэб задорно громыхал по городским улицам, разбрызгивая неглубокие грязные лужи и отпугивая своим приближением прохожих. Лихой человек в черном плаще, сидевший на козлах, помахивал кнутиком и подгонял крепкую легконогую лошадку: «Э-эй! Зашибу!». Джордж Френсис Томпсон с выражением полного довольства отодвинул бархатную шторку с окна и принялся увлеченно наблюдать за течением местной Ист-Эндской жизни.       Ехали по широкой, полнокровной Уайтчепл Роад. Сверкали по обеим сторонам фонари, светились открытые витрины магазинов, оформленные диковинными электрическими огоньками, по тротуарам вышагивали, опустив носики в меховые воротнички пальто, очаровательные барышни с ясными лукавыми глазками, стучали тростями и зонтиками по мостовой джентльмены в высоких цилиндрах и забавных котелках, месили лондонскую грязь модными штиблетами. Томпсон довольно улыбался: хорошо, славно. Основная улица Ист-Энда нравилась ему своей живостью, светом и яркостью одежд, благообразием лиц. И все ему казалось, что люди за окном так хороши и привлекательны в этот вечерний час потому, что он, Джордж Томпсон, едет мимо них в роскошном кэбе, взятом в еще более цветущем Вест-Энде. Положительно, эта часть города нравилась ему.       Но вот свернули на Коммершиал Роад, и краски, еще секунду назад ослеплявшие своей яркостью, вдруг померкли; что в одежде, что в лицах стал преобладать другой цвет — скучный, грязный, непромытый — серый. Наряды дам становились беднее, невзрачнее, лица мужчин — суровее, озабоченнее, глаза — злее, но пламеннее. Томпсон расстроился, расстегнул пальто с лоснящимся норковым воротником, с досадой наткнувшись на пуговицы фрака, завозился с ними и извлек из жилетного кармана дорогостоящие часы на золотой цепочке. Гравированная крышечка с мелодичным щелчком раскрылась, и журналист увидел, что безнадежно опаздывает уже на четверть часа, — слишком уж замешкался дома, принаряжаясь для праздничного вечера.       Он тревожно скользил смазанным взглядом по безрадостной полутемной улице, пока наконец не заметил того, кого искал, и сердце его опустилось, а в душе зародилось странное разочарование. Вроде бы и гневное, а вроде — и жалостливое.       На серой улице под едва теплящейся шишечкой фонаря стоял высокий худой человек в грязно-серой шинели с капитанскими погонами и нервно курил. Руки у него дрожали, он явно озяб, ежился, теснее прибиваясь к фонарю, ерошил черные с проседью волосы и то и дело бросал раздраженные взгляды на уличные часы, помещавшиеся на доме напротив.       Томпсон торопливо стукнул кэбмену, и тот остановил лошадей перед самым фонарем. Взгляд вмерзавшего в мостовую человека остановился на щегольском кэбе, снова перебежал на часы, а затем на чуть высунутое из-за шторки широкое мясистое лицо пассажира. Журналист нехотя встретил взгляд бессонно горящих глаз и поглубже устроился на сидении. Человек резко отбросил окурок, отделился от столба, прошел к кэбу нарочито неторопливо, чеканя шаг. По голенищу его била сабля в простых кожаных ножнах.       — Ты опоздал, — вместо приветствия процедил он, усевшись напротив Томпсона, и тот обиженно насупился.       — Знал бы ты, Фред, что на улицах творится! Не поверишь: с четверть часа простояли на перекрестке: ждали, пока два огромных омнибуса разъедутся! Вот уж безумный век пошел, мда-а…       — Будет тебе врать-то! — сурово отозвался офицер и кликнул кэбмену: — Трогай!       Снова застучали колеса, разбрызгивая грязь, тесня незадачливых прохожих ближе к закопченным стенам домов. Томпсон оставил попытки смотреть в окно: наслаждаться видами здесь не удавалось, вместо этого он, нахохлившись, как вымокший голубь, уставился на сидящего напротив приятеля. Тот в свою очередь следил за ним краем глаза: зрелище было то еще, журналиста явно так и распирало от желания что-то сказать, но он все делал вид, что мучительно сдерживается. Буря должна была грянуть скоро, и Фред предчувствовал ее с того момента, как оделся и вышел на улицу.       — Я вру! — наконец, фыркнул Томпсон, возведя глаза к крыше кэба. — Да я, если хочешь знать, никогда не вру!       — Хоть следи за тем, что говоришь, — почти не слушая его, пробормотал Фред. Его не интересовали ни мелькающие за окном однообразные кирпичные дома, ни порядком осточертевшие люди, ни даже насупившийся журналист, — он страшно замерз и мечтал только об одном: скорее доехать и отогреться в помещении.       — В отличие от некоторых, я-то всегда слежу за своими словами, — нравоучительно проговорил приятель, комично задирая крупный нос. — Возьмем хотя бы тебя: что же за представление ты вчера устроил? Революционеры ему, видите ли, не по нраву, редакция не угодила, сам Господь Бог — и тот успел провиниться. Из тебя то слова не вытянешь, то получай их дюжину! — Он сложил руки на груди и пробурчал: — Хотя на Сикерта, надо сказать, произвел неизгладимое впечатление, он только о тебе и говорил.       Офицер недовольно скривился и дернул плечами, точно ему за шиворот вылили ковш холодной воды.       — Вот что, Джордж, все это страшно забавно, но я бы на месте твоего нового друга припомнил дело Оскара Уайльда. (1)       — В упор не понимаю, к чему ты клонишь.       Глаза собеседника недобро блеснули.       — К тому, что в наше время содомиты сидят за решеткой, — вкрадчиво процедил он. — Я крайне терпеливый человек, Томпсон, но всякому терпению положен предел. Не люблю излишнего любопытства к своей персоне, тем более настолько неприкрытого, и если мне это будет сильно досаждать в будущем, уважаемый господин художник отправится на несколько месяцев рисовать портреты жены и дочерей начальника тюрьмы.       Журналист замахал на него руками и негодующе запротестовал:       — Святые угодники, Фред, да ты его не так понял! — В глазах собеседника не читалось ровно никакого желания что-либо понимать, но он упрямо продолжил: — Сикерт попросту творческий человек, он же сам тебе все объяснил. Никаких подобных намеков и быть не может, он, если хочешь знать, женат и… — он досадливо хлопнул себя по колену. — Придумал себе невесть что!       — Ничего не имею против творческих людей, пока не лезут ко мне со своим творчеством, — офицер коротко пожал плечами. — Мое дело — предупредить.       Томпсон непривычно долго молчал, задумчиво сопя в воротник, и, вспоминая прошедший вечер, пришел к выводу, что друг, возможно, не так уж неправ в своих подозрениях.       — Даже если так, — нехотя сказал он, — это не повод портить вечер мрачными речами. Подумаешь, что мы такого сказали!..       Фред поежился, поправил воротник, - нет, не согреться. Зло сцепил руки на груди, покосился в сторону чуть запотевшего окна и тотчас с омерзением отвернулся.       — Романтика революции, романтика войны… Чушь, праздные разговоры. Грязь, холод, кровь, вши и дизентерия, голод такой, что живот к ребрам прилипает, — звереешь от этого. Вот вам вся романтика, можешь, кстати, мистеру Сикерту это передать, ему будет любопытно.       Журналист обиженно нахмурился и зафыркал, раздувая щеки, думая, очевидно, какие еще проступки припомнить приятелю. Но он, в своем необъятном пальто с по-женски пышным воротником походивший на престарелую, но отчаянно молодящуюся вдовушку, недолго занимал мысли офицера. Его куда больше интересовал предстоящий благотворительный вечер. Он раздумывал, к кому и как подойти, как представиться, что сказать, — нельзя же ни с того ни с сего налетать на первого попавшегося доктора с вопросом: «Не могли бы вы осмотреть труп?».       Фред уже черт знает сколько не был на помпезных вечерах, для пропуска на которые необходимо было иметь тверденькие карточки приглашений, исписанные витиеватым почерком. Со дня смерти своей жены — чертовски милой леди, из всего облика которой ему помнились только золотистые, чуть вьющиеся волосы да глаза, полные ясного достоинства и осознания собственной тяжкой участи, — он стал бывать на приемах все реже и реже, а в конце концов и вовсе предпочел блестящему свету дружный круг офицерского собрания.       Там не было дам, которым было необходимо галантно целовать ручки, не было джентльменов, смотрящих решительно на всех вокруг с выражением презрительного снисхождения, не было правил и условностей. Там разносили выпивку индианки, вывезенные в Англию охотниками до женского тела, и эти смуглокожие женщины и девушки были страсть как хороши: подсаживались на колени, танцевали, раздевались без стеснения. Там в беспорядке валялись на столе карты военных действий, утыканные красными флажками, обозначающими продвижение британских войск; по стенам висели в простых рамах фотокарточки веселых людей, отбывших на фронт, и их же — по возвращении, с проваленными волчьими глазами. Половина из изображенных там молодых офицеров уже были мертвы.       Одну из таких фотокарточек Фред хорошо знал. На ней были запечатлены двое: один — повыше, темноволосый, взъерошенный, с прямыми низкими бровями и решительными глазами, второй — пониже, покрепче, с веселым лицом и каким-то мечтательным выражением светлых глаз. Фотограф долго злился, говорил стоять смирно и принять умные и сосредоточенные выражения лиц, но обоим приятелям было отчаянно весело, и их так и засняли — улыбающимися. Второго, низенького, убило четыре года спустя, разорвало гранатой; до этого он отвесил первому, высокому, пощечину, крича, что вызовет того на дуэль. «Это было справедливо, — думал Фред, глядя на проносящиеся за окном серые улицы, — стоило, стоило тогда извиниться. Загадал же: выйдем живыми из боя — покаюсь, признаю — не прав, а вон как вышло: разорвало гранатой человека со смеющимся лицом, да и самого прошило пулей под сердце. Вот и живи теперь: его нет, а ты с Крестом Виктории на груди, но сволочь. И все же дурак был Джерри, наивный дурак…»       — …я же сколько раз говорил, умолял, упрашивал — не-ет, с тебя же все как с гуся вода, ты же человеческой просьбы не понимаешь!..       Фред опомнился, отвернулся от окна, и оказалось, что почти все это время Томпсон бубнил нудным голосом, рассматривая жесткие карточки приглашений, которые извлек из кармана и едва не измял.       — Что ты там говорил? — переспросил офицер, непонимающе глядя на приятеля, и тот от неожиданности осекся на полуслове, забыв закрыть рот, а затем так быстро всплеснул коротенькими руками, что вся его грузная фигура колыхнулась вслед за этим движением.       — Ка-ак? Да ты, свинья, еще и не слушал?! — и распалившийся Томпсон принялся распекать его на все лады: – Я, скажи, вчера кому говорил: спрячь куда-нибудь подальше это военное тряпье? Кому, спрашивается? А зачем я это говорил, ты не задавался вопросом? Хорошо, вижу, не задавался, так я тебе отвечу: затем, что идем мы с тобой на такой вечер, который тебе в твоей конуре и не снился. Дамы сплошь титулованные, из лучших семей, джентльмены благородные, именитые герцоги, богатейшие люди Англии, даже сам Принц Эдвард Альберт Виктор обещался быть, ты понимаешь, куда идешь?       — И все это — из-за какого-то госпиталя в захолустье? Вот скука…       Но журналиста было уже не остановить. Он не заметил вскользь брошенного замечания и продолжал нравоучения, все повышая голос, краснея и вылезая из слишком тугого для его массивной шеи воротничка рубашки.       — Зная все это, в чем ты решил появиться в таком блестящем обществе? В старенькой шинелишке?!       — Обижаешь! Третий год ношу, как новая, — возразил Фред, едва сдерживая смех.       — Третий год? — Томпсон обомлел и замахал на приятеля руками, точно глаза его не в силах были вынести такого позора. – О, горе мне! Что смеешься, свинья? Смешно ему! А мне каково? Мне же за тебя отчитываться надо, что да как, почему не при параде, как у него приглашение оказалось! Я-то, дурак, все по форме сделал, чтоб не придрались, карточку ему выбил официальную, уж ходил перед ними петухом, горланил: «Вот, дескать, как же так, герой войны, кавалер Креста Виктории за храбрость, такой-сякой человек…» — вижу теперь, что такой-сякой, слов на тебя не нахожу! Ну, положим, нет у тебя штатской одежды, нет костюма, это я еще могу понять, случается; может, возможности купить фрак или хотя бы сюртук у тебя тоже нет, — хорошо, но почему же одолжить ни у кого ты не мог хоть проклятой визитки, хоть смокинга, черт с тобой, хоть это и неприлично?! У меня бы денег занял, да хоть бы и не отдал потом, я же с радостью, я же всегда… Еще умолял там, унижался!       — Это ты умеешь… — тихо и будто бы даже с сожалением проговорил офицер.       Томпсон снова колыхнулся, что-то внутри него забурлило, забухтело в праведном негодовании, но быстро улеглось, — он окончательно оскорбился, сложил короткие ручки на животе и демонстративно отвернулся к окну. В излюбленном журналистом состоянии обиженности была одна полезная для окружающих особенность — кратковременное молчание, которого обычно так не хватало друзьям жизнерадостного пустослова.       «Все люди прекрасны до тех пор, пока не начинают говорить, — думал Фред, равнодушно откинув голову и уперев застывший взгляд в черную крышу кэба. — Нет, не все: вот, скажем, инспектору Риду даже в абсолютной тишине хочется плюнуть в лицо. Но это — другое; есть, наверное, лица, что так и просят, чтобы в них плюнули, люди, просто созданные для того, чтобы о них вытирали ноги. К примеру, тот же Томпсон. Добряк-Джордж, болтун, пустомеля… Даже жаль его как-то: нахохлился, как мокрая курица, обиделся. Да-а, надо бы с ним помягче».       Он ненадолго перевел взгляд на подчеркнуто оскорбленного журналиста, принявшего смешную, но величественную позу подбитого камнем орла, усмехнулся и снова уставился в потолок.       «Впрочем, не о том, совсем не о том сейчас надо думать, — строго перебил он себя, — совсем не о том. Твоя беда, капитан, что ты слишком много времени потратил на возню с ирландцами, борьбу с сепаратистами, на раскрытие заговоров о взрывах, и через это совершенно разучился думать о более камерных, мелких вещах. Итак, что известно: убиты две женщины, — быть может, и три, но это еще проверить надо, — убиты с какой-то особенной извращенной жестокостью, но подозрительно умело и хладнокровно. Доктор Филлипс возложил вину на представителя своей профессии. Допустим, это имеет смысл. Итак, убийца — врач, но, черт возьми, какая тут Цель, какова Идея?.. На убийство тоже идут ради чего-то, по какой-то причине. Вот сержант утверждает, что Потрошитель — вот ведь проклятое прозвище! — сумасшедший. Да, у сумасшедших Идеи может и не быть, но смог бы безумец преспокойно скрыться с места преступления, ничем себя не выдав ни во время убийства, ни впоследствии? Неделю он бродил по лондонским улицам, как ни в чем не бывало, и никто не смог разглядеть в нем уайтчепльского убийцу. Мастер перевоплощения? — тьфу, пропасть, какой бред! — это же не произведение Стивенсона!       А все же, как насчет мотива? Интересная особенность: убитые женщины были подругами, более того, долгое время жили под одной крышей. В H-дивизионе преспокойно проживают тысячи шлюх, и вероятность того, что убийца случайно выбрал своими жертвами двух подруг, крайне мала. Хорошо. Что может понадобиться врачу от двух знакомых женщин? Деньгами они не располагают; какая-нибудь ценная вещица? — они бы ее сразу продали. Возможно, компрометирующие письма, фотокарточки? — ими можно шантажировать человека, естественно, в целях обогащения, но в таком случае этому джентльмену было бы проще выкупить эти доказательства, а не убивать женщин, да еще так жестоко. За что нельзя заплатить, что нельзя купить ни за какие деньги, чем могли владеть эти шлюхи? — он зажмурился и зло скрипнул зубами. — Думай, черт, думай. Когда всю жизнь подчиняешься приказам, раскочегаривать мозги трудно, но необходимо.       Что не стоит ни-че-го, но тем не менее ценится дорого? Знания. Информация. Свидетельства двух или более человек о каком-нибудь неприятном конфузе, который легко может просочиться в прессу с нашим-то развитием печатного дела. Иные знания в наш век могут легко пустить человека по миру, разрушить его жизнь, сделать публично порицаемым и смешным в глазах общества. А для современного человека нет ничего хуже, чем быть смешным… Только Томпсона это, кажется, не касается. Соберись, снова мысли не о том. Чертов же вечер! Танцы, заискивающие улыбки, льстивые словечки — мерзость…       Если те женщины что-то знали, то, скорее всего, знают об том и их пока оставшиеся в живых подруги: Кэтрин Эддоуз, Элизабет Страйд и эта девочка, Мэри Келли. Наш доктор, наверное, человек неглупый, и раз уж я об этом догадался, то он-то тем более. Кого же он изберет следующей жертвой и когда?.. Дьявол, вздернуть бы его поскорее на виселице, пока газетчики вроде Томпсона не понаписали очередной чепухи!»       Он не успел окончить мысль; кэб ощутимо тряхнуло, скрипнули оси, и серьезный голос кучера пробасил:       — Приехали, джентльмены!       Томпсон тяжело слез на землю, хватаясь крупными белыми руками за поручень, кряхтя, вздыхая. Фред выпрыгнул следом, одернул ремень; звякнула сабля. Он улыбался, довольный собственной элементарной догадкой, чем страшно выводил из себя своего спутника. Расплатившись, журналист повернулся, с негодованием оглядел приятеля с ног до головы и остался крайне недоволен.       — Волосы пригладь, ведь нельзя же так идти.       Но жесткие волосы приглаживаться не желали, несмотря на то, что Джордж Томпсон, стремясь продемонстрировать, видно, как правильно причесываться, аккуратно мазанул ладонью по своей напомаженной редеющей шевелюре.       — Хоть бы побрился, — буркнул он, понимая, что вот с этим поделать уже ничего нельзя. Фред задумчиво провел рукой по щетинистому подбородку и почему-то рассмеялся, вольно откинув голову, привлекая внимание двух дам в легких бледно-желтых платьях. Они посмотрели на странного гостя из-за кружевных вееров и тоже тихонько захихикали, поближе придвинув друг к другу хорошенькие головки.       — Вот дьявол, — с философской ноткой в голосе пробормотал Томпсон и потащил приятеля по направлению к широкой мраморной лестнице.       Благотворительный вечер — частое и потому привычное в лондонском обществе событие — собрал столько указанных Джорджем Томпсоном значимых людей, конечно, отнюдь не потому, что новая больница Святого Павла в Девоншире была настолько важным и необходимым объектом. Больница вообще была здесь ни при чем, и только «Таймс» сухо отметила именно ее гвоздем этого мероприятия, остальные же издания писали о масштабном «Благотворительном вечере в пользу английской медицины». Разумеется, вся английская медицина и крохотная больничка в Девоншире были несопоставимы по значимости, и именно размах вечера привлек, точно мотыльков на огонек, цвет лондонского общества. Кого здесь только не было: графы, пэры, банкиры, общественные деятели, генералы, маститые писатели, журналисты, и, конечно, королями вечера по праву признавались именитые врачи, золотые руки современной медицины. Были, конечно, и кое-какие мелкие сошки: пронырливые писаки из малоизвестных изданий, кое-какие перезрелые девицы, несколько бойких суфражисток, пара глупых общественных шутов, офицеры из тех, что поприличнее и с наградами повесомее, и прочие лишние люди, не доставляющие хлопот, но придающие вечеру определенную пикантность.       Мероприятие проходило в новом оплоте медицины — в Лондонском Королевском Госпитале, неприметном буровато-сером кирпичном здании с массивными часами под самой крышей.       Поднимались по широкой мраморной лестнице: Томпсон — фырча и отдуваясь, Фред — молча оглядываясь по сторонам. Впереди маячили высоченные двустворчатые двери, оттуда лился яркий свет, звучала музыка, доносился отчетливый гул разговоров, смех, заманчивые шорохи, улица же, напротив, была темна.       Офицер оглянулся. За его спиной поднималась по лестнице стройная темноволосая девушка в бледно-голубом платье, ее вел под руку задумчивый узкоплечий молодой человек во фраке и ослепительно белой манишке. Тонкие усики над его верхней губой чуть подрагивали, полноватые губы складывались брезгливо. Он то и дело приглаживал аккуратно уложенные блестящие волосы, будто смазанные маслом.       Девушка часто останавливалась, растерянно оборачивала заостренное узкое лицо на оставленный на улице экипаж. Случайно она встретилась взглядом с идущим впереди офицером и приветливо улыбнулась уголками губ — он ей понравился.       — А это кто, Тревильян? — мелодично и чуточку заинтересованно спросила она у своего спутника.       — Ах, Алиса, веди себя прилично, ради всего святого, — зашипел в ответ молодой человек.       — Вот скука!.. И все же, кто это?       — Какое тебе дело, Алиса, оставь меня в покое…       Фред замешкался, пропуская девушку и ее кавалера впереди себя. Она снова на мгновение обернулась и благодарно кивнула ему головой. От ее открытых плеч и волос исходил тонкий аромат фиалок, и мужчина невольно улыбнулся, провожая ее взглядом.       Он думал о том, что сорок лет — далеко не приговор, что он достаточно опытен, что хорош собой, — так говорили многие, и не было оснований им не верить, — что, сколько бы ни осталось ему еще жить, он найдет, чем себя занять. А еще он решил, что непременно пригласит эту девушку на вальс, хотя бы даже назло ее напомаженному кавалеру с таким женственно-ровным лицом, словно с него предусмотрительно спилили все острые углы.       У массивных дверей замерли два швейцара в расшитых золотом ливреях. Важные, как министры, они долго и пристально вглядывались в предъявленные им Томпсоном приглашения, затем в лица посетителей. Журналист уже хотел было извиниться за своего приятеля, явившегося в совершенно неподобающем виде, и принялся было демонстрировать неловкие ужимки, но швейцары оказались на удивление лояльными — видно, за все время имели удовольствие наблюдать и не такой сброд, — и пустили обоих друзей безо всяких проволочек. Томпсон облегченно выдохнул.       Сразу перед входом, в просторном широком зале, напоминающем театральную гардеробную с вешалками, с зеркалами от пола до потолка в тяжелых позолоченных рамах и даже с заморенным старичком, развешивающим на крючки валящиеся на него груды пальто и шуб, джентльмены разглаживали воротнички рубашек и бабочки, расправляли измявшиеся в дороге жилеты, лишний раз проходились расческой по и без того идеально уложенным волосам. Все как один в черных сюртуках, визитках или фраках, в белых рубашках, в черных же брюках и черных лакированных туфлях, они казались стайкой галчат, разинувших рты в ожидании некоего события, за которым все этим вечером и слетелись в Королевский Госпиталь.       Дамы, ничуть не уступая кавалерам в старании нравиться, припудривали носики и критически оглядывали свои летящие наряды. В высшем свете становилось модно обзаводиться очаровательными бескровно-анемичными худощавыми созданиями и шествовать с ними под руку на светские рауты, бесконечно переживая, что тонкокостная спутница не устоит против сильного порыва ветра и упорхнет в дальние дали, из коих произошла на свет. Однако собравшихся здесь девушек подобная тенденция явно обошла стороной: местные девицы были как на подбор некрасивы, полны и, вдобавок ко всему, точно стремясь подчеркнуть пышные формы, облачались в платья с непомерным — по моде прошлого века — количеством рюшей. Офицер скептически оглядел здешнее общество и, оставшись чертовски разочарованным, поискал глазами ту милую девушку в голубом, но она как сквозь землю провалилась.       Томпсон поймал за руку лакея и со словами «Голубчик, извольте…» всучил ему свое огромное пальто с норковым воротником, Фред же, не любивший доверять посторонним свои вещи, сам поплелся к гардеробу, где усталый старичок, буквально похороненный под ворохом шуб, едва переставлял подгибающиеся ноги.       Долго и упорно Джордж Френсис Томпсон разглядывал свое отражение в огромном зеркале, расправлял многочисленные продольные складочки на жилете, поглаживал бархатную бабочку. Он оглядывал себя с ног до головы: «Хорош! Хорош!». Фрак крепко охватывал его округлую фигуру, брюки, правда, слишком облегали далекие от стройности короткие ноги, но это-то были, по мнению журналиста, пустяки, мелочи; зато — как блестят штиблеты, как светится накрахмаленная манишка, как сверкает золотая цепочка от часов! — любо-дорого смотреть на такого себя. Все это было бы замечательно, если б финальным аккордом Томпсон не решил разнообразить свой черно-белый строгий облик нелепейшим пестрым жилетом, щедро расшитым райскими птицами, цветами и еще бог весть чем. Жилет этот напрочь разбивал сложившийся образ, вселяя в окружающих желание все же наградить его шутовским колпаком.       — Хоро-ош! — довольно протянул он, поворачиваясь то одним, то другим боком.       — Согласен, — раздался совсем рядом знакомый голос, и журналист живо закрутил головой, силясь найти в однообразной толпе гостей своего приятеля.       Кто-то похлопал его по плечу, Томпсон повернулся с рассеянной улыбкой и потер глаза в недоумении. Потревожившая его рука принадлежала мужчине в кроваво-красном, без единого заломчика, парадном военном мундире, туго перетянутом в талии широким ремнем. Журналист ошеломленно помотал головой: что за черт? — жесткий воротничок, золотые жгуты погон с двумя поблескивающими звездочками, новенькая амуниция через правое плечо, сабля, белые перчатки, брюки с алыми лампасами, начищенные сапоги…       — Ах ты, сволочь! — вскрикнул Томпсон так, что некоторые крутящиеся у зеркал гости взглянули на него крайне осуждающе. — Провел старика! Да со мной, может, едва припадок не случился, Фред, имей же совесть!       Томпсон стряхнул с рукава приятеля невидимую пылинку: хорош, дьявол! На груди матово сияет Крест Виктории, четыре нашивки за ранения, — неплохо, вид самый что ни на есть бравый. Только причесаться бы не мешало, и все же, побриться, в обществе с этим строго…       — Брюки в сапоги не заправляют, — с видом знатока шепнул журналист, — ты не на фронте, а на благотворительном вечере. В остальном — сойдет.       Все же он был вестимо рад тому, что друг не совсем его опозорит, а значит, его можно даже познакомить с некоторыми людьми. Разумеется, если взять честное слово, что он будет молчать и не полезет доказывать первому встречному справедливость очередной бредовой теории.       — Что ж, — важно начал он, точно так, как обратился бы к особо отличившемуся своему подчиненному, — раз уж ты сегодня похож на человека, познакомлю тебя с одним французиком — Франсуа Ла Перье — замечательный фотограф и очень обаятельный человек. Ты только помалкивай и держи себя в руках, а не то тебя же не остановишь! Французский знаешь?       — Qui. Mais pas très bon (2). И не собираюсь ни с кем знакомиться: я здесь по делу.       — По какому такому делу? — встрепенулся собеседник.       — А по такому, — неохотно ответил Фред, кося глазами по сторонам, — по такому, что мне нужно найти специалиста, который подтвердит или опровергнет одно мое размышление касательно убийства. Здесь врачей много, подойду к кому-нибудь и спрошу.       Но тут журналист замотал головой, страшно тараща мутные глаза.       — То есть, ты хочешь подойти к первому попавшемуся врачу, сунуть ему фотокарточку растерзанного тела – ну, дескать, что скажете?! Фред, ты сошел с ума! Здесь светила современной медицины, люди из лучших домов, дамы…       — …и кавалеры Ордена Бани, — нетерпеливо закончил за него офицер. — Я это уже слышал.       — Если и слышал, то ничего не понял! Нет-нет-нет, не торопись, в конце концов, здесь такое общество, — приятно смотреть. Вот, гляди, видишь во-он ту старуху в бриллиантах? — это же сама леди Бердетт-Коуттс(3)! Неужто при самой баронессе Коуттс ты посмеешь спрашивать о своих убийствах?!       — Мне подождать, пока она уйдет? — язвительно поинтересовался Фред, бессознательно ища в толпе девушку в голубом, но ее все не было, и десятки одинаковых баронесс в ослепительных нарядах маршировали перед его взором по направлению к самому просторному залу.       — Ты только не торопись, — суетливо продолжал Томпсон, то и дело дергая его за рукав. — Обожди, осмотрись внимательнее, найди себе компанию, потолкуй с людьми, выпей, в конце концов, но знай меру как в питие, так и в словах. На дам особо не заглядывайся; здесь, друг мой, пригласить женщину на тур вальса значит ровно то же самое, что бросить ее благоверному перчатку.       — Для благоверного это будет очень экзотический способ покончить жизнь самоубийством.       Журналист не слушал возражений, точно в тот самый момент, когда приятель начинал говорить, у него внезапно случалась временная глухота. Речь же его то и дело прерывалась, он оборачивался, кивал кому-то головой, пожимал руки, отпускал реплики вроде: «Миссис N, вы сегодня прелестны!», «Графиня, позвольте вашу ручку…», «О, леди Ева, вы обворожительны!». При этом не забывал болтать без умолку и умудрялся представлять Фреда всем подряд. Ошарашенный офицер только и успевал раскланиваться с новыми и новыми подходящими к нему людьми, машинально поцеловал ручку какой-то тоненько хихикающей дебелой девице, деревянно улыбнулся ее матери, и все подумали, что этот капитан, верно, только вернулся с фронта, потому ведет себя так скованно, а так, отбросив это, он очень любезен и чертовски мил. Томпсон, не умаляя пыла, называл все новые и новые имена, фамилии, титулы; он уже волок приятеля по направлению к главному залу, где, по его словам, все только их двоих и ждали, и Фред думал, что вот теперь на него обрушится новая лавина желающих познакомиться, но, к его счастью, тут журналист чуточку оробел и остановился неподалеку от прохода.       Внезапное замешательство Томпсона было более чем понятно: здесь, в зале, он увидел как раз тех людей, о которых отзывался как о представителях лучших семейств, и это наполнило его тонкую душу благоговейным трепетом. Здесь неспешно плыли, едва касаясь ногами паркета и шелестя пышными платьями, дамы в ослепительных диадемах: блестели на пальцах огромные перстни, нежные струны жемчуга обвивали открытые шеи; пахло духами и шампанским, по залу летел звонкий смех. Под руку с дамами вышагивали молодые люди, почти все на одно лицо — внешне приятные, но до того сосредоточенные, что казались марионетками из кукольной пьески. А мимо этих пар с неразличимым шорохом скользили безликие тени официантов с подносами, уставленными звенящими хрустальными бокалами с золотистым шампанским, оно пенилось, шипело и брызгало тоненькими звездочками, похожими на маленькие фейерверки.       Все прибывающие гости сбивались в небольшие стайки по интересам. В каждой из таких стаек состояло не менее пяти человек, и в каждой обсуждали некую животрепещущую и актуальную на сегодняшний день тему, будь то война на Востоке или спонсирование школ для бедных. Но особенную популярность, в связи с тематикой вечера, приобрела медицина: о ней рассуждали все, кому не лень, как люди компетентные, так и те, кто с врачами встречался единожды в своей жизни, и то по случаю легкой формы инфлюэнцы.       Фред оглядывал собравшихся, силясь найти в толпе если не девушку в голубом, то хотя бы какое-нибудь одно любопытное лицо, но в упор не видел никого, с кем можно было бы потолковать о вещах серьезных.       — Ну, вот, — журналист хлопнул короткими руками о бока, точно пингвин, — здесь помелькай немного, к кому-нибудь прибьешься, а по своему вопросу пока к людям не приставай, им твоя кровища тут будет очень даже нежелательна. Вот проиграют пару вальсов, тогда можешь аккуратненько и выспросить, что тебе там надо… заключения, вскрытия — всю эту чепуху.       Офицер еще раз поискал глазами, надеясь в этот раз найти группку, к которой можно было бы, по словам приятеля, «прибиться», но тут Томпсон сам подсказал вариант:       — Гляди-ка, кажется, во-он в том углу стоят какие-то военные? Думаю, вы найдете тему для разговора. Про дам — тут он понизил голос до заговорческого шепота, — еще раз повторяю: не увлекайся.       Он коротко кивнул, чувствуя некое волнение, видно, пробужденное непривычной обстановкой и обилием незнакомых людей вокруг. Среди этих людей, их холеных рук и натянутых улыбок он всегда ощущал себя неуютно. Но, делать нечего, — приосанился, дернул головой и твердо зашагал через весь зал к небольшому кружку алых мундиров — таких же, как и он сам, отшельников на этом черно-белом поле.       Пока шел, вспоминал, как прежде, очень давно, вел под руку ослепительно красивую молодую девушку с блестящими золотистыми волосами и длинными белыми руками — свою жену. Он помнил ощущение ее теплой ладони, плавный изгиб длинной шеи, а вот лицо помнил смутно, но на нем, кажется, всегда было какое-то мечтательно-отрешенное выражение, словно она существовала параллельно в каком-то другом мире, где пряталась от несовершенства мира реального. Она смеялась, чуть откидывая голову, и приветствовала каких-то неопрятного вида дам в тяжелых платьях, и он тоже вынужденно раскланивался с этими дамами, а они глядели в ответ суровыми, осуждающими рыбьими глазами и цедили из себя по слову. Были какие-то молодые щеголи, какие-то пожилые джентльмены, и все они кланялись жене уважительно, а ему — снисходительно и говорили с заискивающим воодушевлением: «Боже, да неужели еще один храбрец?!»; пробегались смазанными взглядами по Кресту Виктории на груди, отрывисто пожимали руку и уносились прочь, а он наклонялся к жене и просил: «Уйдем?». И она почти всегда соглашалась, они уходили, пробыв на вечере не более часа.       Затем она медленно раздевалась, стоя перед зеркалом, и упрекала его в том, что так поступать глупо, что рано или поздно придется выйти в свет, а он сидел в кресле — мрачный, разбитый, и курил, глядя на то, как обнажаются ее плечи и гибкая спина. Его жена по возвращении из грязной, пыльной, кровавой Восточной Кампании казалась ему воплощением чистоты и непорочности: у нее была самая нежная кожа, самые мягкие губы, а еще ее тело было ослепительно-белым.       Однажды так и сказал ей, не удержавшись: «До чего же ты чистая, до чего же бела, — я таких белых женщин никогда не видел», и она кивнула, но на этом белом лбу отчетливо дрогнула крохотная складочка. Она ждала его пять долгих лет, а он ждать не захотел; у нее за эти годы не появилось ни одного мужчины, хотя были, были достойные претенденты, а он не знал отказа в женщинах. Всегда, начиная его упрекать, она перед этим непременно вспоминала о жутких днях своего одиночества, о том, что от него невозможно было дождаться письма; руки ее разлетались широко и вольно: «Это вздор, какая глупость! Нельзя же вечно прятаться, жить затворниками? Ну и что, если они не знают войны, и что с того, что ты ее знаешь?!» — спрашивала она снова и снова. Он качал головой, наблюдая за ее руками, и думал, что нельзя же, в самом деле, терпеть эти снисходительные взгляды и смешки: «Боже, да неужели еще один храбрец»…       — Надо же, вот еще один храбрец! — прогудел совсем рядом чей-то трубный голос, и Фред опомнился, тряхнул головой, гоня прочь назойливые воспоминания о бархатных плечах жены.       Перед ним стоял полноватый человек с хрупким бокалом, тонущем в его жирной ладони. Человек оказался подполковником Инженерных Войск: на погонах у него мутно поблескивали золотая звездочка и небольшая корона — символ старшего офицерства. Звякнув шпорами, Фред остановился и резко вскинул прямую ладонь ко лбу.       — Господин подполковник, сэр, — привычно отстучал он и только потом заметил, что толстый человек с бокалом добродушно посмеивается, а ему вторят остальные: веселого вида пехотный капитан, два лейтенантика: один — с пышными ухоженными усами, второй — с бритыми до синевы щеками, да какой-то особо отличившийся румяный рядовой.       Подполковник фамильярно похлопал новоприбывшего в их компанию гостя по плечу.       — Э-эх, капитан, будет вам, неужто не навоевались? Здесь не армия, вы мне честь отдавать не должны, и они вам — тут он указал на стоящих за его спиной людей, — тоже. Давайте руки пожмем и выпьем за знакомство.       Фред опустил руку, чувствуя себя будто бы сметенным этими словами. Подошел официант с шампанским, выпили за знакомство. Выяснилось: в реальных боевых действиях участвовал только румяный рядовой – там, на Востоке, он и отличился; подполковник предпочитал корпеть над картами в отдельной палатке, оба лейтенанта еще не закончили обучение, а пехотного сильно ранило сразу по прибытии в Афганистан, правда, чем и как Фред так и не понял.       — А вы, собственно, из какого полка будете? — интересовался подполковник, подзывая официанта с шампанским.       — Из Семнадцатого Кавалерийского.       — Вот это я понимаю! Как там этот полк прозвали? «Дерущийся Семнадцатый», кажется? Знаю, знаю, не было ни единого масштабного сражения, в котором эти дьяволы не принимали участия. И где же вам довелось побывать?       Подполковник проявлял настолько живой интерес, что Фред даже в среде военных почувствовал себя не в своей тарелке. Он отвечал охотно и легко, даже с некой гордостью и ощущением превосходства над собеседником, пусть даже и старшим по званию, но вот это неуместное любопытство человека, пороху не нюхавшего, неприятно удивляло его.       — В Афганистане с 1878 года сражался под командованием генерала Фредерика Робертса, Крест за доблесть получил после сражения на Асмайских Высотах.       Он взял второй бокал и сделал объемистый глоток чтоб хоть как-то отвлечься от глазеющих на него в полном молчании офицеров. Лейтенантики о чем-то перешептывались вполголоса, а подполковник со значением покачал головой.       — Не так давно я видел старика Робертса – зол, как черт. Ходят легенды как о нем самом, так и о зверствах его армии на захваченных территориях. Вот скажите, знаете вы историю про набор в Кабульский Отряд? — Фред принужденно покачал головой, приготовившись услышать очередную нелепую байку; собеседник же расцвел и заговорил важно, со знанием дела: — Говорят, он отбирал людей так: выставил в длинную шеренгу пленных индусов и внушал солдатам и офицерам: «Они — ваши, вы вольны делать с ними, что хотите»; некоторые отпускали пленных, некоторые — стреляли. Так вот Робертс брал в отряд тех, кто стрелял более двух раз.       Под конец оратор растянул полные губы в улыбке и следом за ним несколько сконфуженно улыбнулись остальные, но лица всех, кроме румяного рядового, сохраняли настороженное выражение хотя бы потому, что Фред вдруг искренне рассмеялся. Глаза его недобро блеснули, он поспешно осушил бокал, пряча усмешку.       — Нет, это чепуха, — все еще со смехом в голосе ответил он. — К тому же, генералу Робертсу не пришлось во мне сомневаться: я был отобран в Кабульский Отряд, проведя до этого три года в Индии — подавлял восстание «Намдхари», и, поверьте, к тому моменту стрелял более сотни раз.       Он ждал следующего вопроса, причем непременно от переглядывающихся лейтенантиков, чего-то вроде: «А правда пленных разрывали пушечными ядрами?», и готовил ответ: «Да, правда, если хотите подробностей, уберите бокал дальше ото рта — поперхнетесь». Но вопрос этот задал пехотный капитан, которому, видно, очень хотелось знать, каких привилегий лишило его предательское ранение, но Фред ответил точно так, как и планировал, а затем, усмехнувшись, спокойно и сухо описал процесс, как повстанца за локти привязывают к жерлу пушки, как стреляют — без ядра, одним порохом.       — Естественно, господа, что при этом человека неминуемо разрывает на куски. Очень масштабная, грандиозная казнь… — он сделал еще один небольшой глоток из бокала и долго смаковал шампанское, не торопясь продолжать: слушатели должны были всецело прочувствовать первое впечатление. — Не лишенная даже некой своей эстетики.       Все с этим неминуемо согласились, кроме задавшего вопрос пехотного, — лицо его побурело, однако он не отказался поднять тост за процветание Британской Миссии на Востоке. Отличившийся рядовой, все больше краснеющий не то от счастья присутствовать рядом с высшими чинами, не то от количества выпитого, напыщенно сказал:       — Надеюсь, однажды я стану таким, как вы, сэр!       Фред снисходительно повернул к нему голову; побледневшее лицо его нервно дернулось, однако тень усмешки все же скользнула по нему спустя мгновение.       — Опасайтесь своих желаний, молодой человек: сбудется — пожалеете.       Голос его прозвучал спокойно, но с прохладцей, и всем собравшимся стало немного неловко. Кто-то покашлял и провозгласил тост за Королеву. Выпили и за нее: с должным почтением, затем немного помолчали.       Прочие гости проходили мимо, пролетали стайки нарядных девушек, грузно плыли, колыхая юбками, суровые замужние дамы и еще более суровые старые девы со строгими овечьими лицами, сновали суетливые официанты с напитками, и никому не было дела до небольшой группы военных, приглашенных, очевидно, исключительно для того, чтобы расцветить черно-белое марево фраков и сюртуков, да еще для того, возможно, чтоб хоть немного развлечь откровенно скучающих дам. В остальном для всех являлось очевидным, что почти на любых официальных вечерах офицеры, как правило, сдвинувшись в тесный кружок, обсуждают исключительно войну и еще какие-то дела, мало касающиеся обычных людей. А уж думать о войне, когда за спиной оркестр настраивает инструменты, чтоб заиграть очередной мирный, летящий вальс? — немыслимо!       Действительно заиграли вальс, и молодые девушки, одергиваемые матерями, выпархивали из духоты на расчищенную посреди зала площадку, увлекаемые черно-белыми кавалерами. Лейтенантики бодро стреляли глазами то в одну сторону, то в другую, а затем, разом откланявшись, направились к двум на удивление похожим девицам.       Разговор меж тем зашел о карательных мерах, применяемых на захваченных территориях, а также о том, как эти территории наиболее продуктивно использовать в будущем. Подполковник предлагал на пустынных землях выстроить тюрьмы и ссылать туда каторжников «на доживание». Пехотный надеялся в будущем освоить эти земли, проведя по ним сеть железных дорог до самого Кале, чтоб без особых трудностей свозить к Ла-Маншу товары, поставляемые Индийскими, Афганскими и Африканскими колониями. Фред пытался внедрить новую идею возведения на захваченных территориях специальных лагерей для местного населения.       — Представьте: мы создаем за фортификационной линией такие лагеря, вроде Андерсонвилля, — палаточные городки, куда перевозим значительную часть работоспособного населения страны. Окружаем пространство двойной стеной и вышками для вооруженных часовых — получаем простреливаемый периметр. Плодом наших стараний явится достаточно компактное поселение, вмещающее в себя не менее сорока тысяч человек, а это сорок тысяч пар рабочих рук, достающиеся нам практически даром. Рядом с этими лагерями можно возвести завод, скажем, военной промышленности и — voilà: наши враги изготавливают для нас пушки и карабины, с которыми мы пройдем войной по их же земле. Приятно, и я еще не упомянул экономическую выгоду от данного предприятия…       Но ему не суждено было сказать ни об экономической, ни об общественной выгоде, равно как и слушатели не успели задать ряд назревших вопросов, потому что ровно в ту минуту, когда вальс, точно набрав в легкие побольше воздуха, притих перед взятием очередного головокружительного вихря, в речь о пользе лагерей вероломно вторгся незнакомый звенящий яростью голос:       — Нет, в конце концов, кто-нибудь угостит леди сигаретой?       Фред недовольно повернулся, надеясь немедленно испепелить взглядом эту внезапно объявившуюся даму. Он отлично продумал речь и уже видел, как объезжает на норовистой кобыле десть гектаров земли, где трудится сорок тысяч человек, жизнь каждого из которых стоит не дороже яблока на базаре, а все они вместе принадлежат ему одному, — делай, что хочешь, как в старые добрые времена.       Молодая девушка в бледно-голубом шелковом платье с крошечными рукавчиками направлялась к небольшой группе военных стремительно, порывисто и совершенно не по-женски уверено. Мужчины переглянулись: у всех сейчас была одна мысль, что леди вести себя так совсем не полагается. Только если подполковник, пехотный капитан и рядовой мысленно осудили даму, то Фред счел это обстоятельство интересным, придающим таинственной незнакомке еще больше очарования. Она приблизилась, схлопнула совершенно ненужный ей веер и дернула им так, точно хотела наградить кого-нибудь из офицеров звонким щелчком по спине.       Глупый вид мужчин, совершенно опешивших от этой просьбы и главным образом от того, каким тоном она была озвучена, видимо, доставил девушке немало удовольствия. Уголок ее губ пополз вверх в торжествующей ухмылке, а в красивом лице промелькнуло что-то от непоседливого бесенка.       — Так что же, господа офицеры, никто не угостит леди сигаретой? — легко, с чувством явного превосходства повторила она, наслаждаясь произведенным эффектом. За спичками немедленно потянулись все, кроме остолбеневшего полковника, но девушка, очевидно, ждала именно встреченного на лестнице капитана. Фред чуть улыбнулся и хотел было протянуть ей пачку сигарет и спички, но девушка резко мотнула красивой головой.       — Здесь душно, проводите меня на улицу.       Приглашающе дернув плечом, она размашисто двинулась к дверям, но как только Фред поравнялся с ней, замедлила шаг, возможно, для того, чтобы он успел рассмотреть ее как следует. Он действительно не спускал глаз с ее плеч, с красивого изгиба тонкой шеи, со строгого, но любопытного лица, слишком, пожалуй, угловатого и резкого для женщины. Тогда, на лестнице, в тусклом свете фонаря, она показалась хорошенькой, сейчас же он удостоверился, что ошибся, но не почувствовал разочарования: ее чудные манеры с лихвой компенсировали внешние несовершенства.       — Я искал вас, — сказал он, оглядывая ее уж слишком откровенно, так что любая леди на ее месте, скорее всего, почувствовала бы себя ужасно оскорбленной. Но она снова усмехнулась; голубые глаза горели затаенным любопытством.       — Знаю, — с вызовом отозвалась она, в свою очередь оглядывая мужчину с головы до ног так, словно выбирала породистую лошадь. — Только плохо искали. После того, как я неосторожно поглядела на вас во дворе, я ждала, что вы хотя бы пройдете по залу для приличия, а не сразу броситесь обсуждать Восточный фронт. Или вы ждали, что я сама побегу вас искать, точно полоумная дурочка? — она глядела на него, сощурившись, и лицо ее смеялось. — Впрочем, так и случилось, верно? Я бросилась на поиски, а вы просто ждали. Смешно!       Он хотел опровергнуть это заявление, сказать, что нашел бы ее сразу по окончании разговора, как и планировал, но промолчал. Приятно было думать, что она разыскала его сама.       Подошли к широкому подоконнику. В открытые окна билась прохладная ночь, неся с собой стук колес, бодрые оклики извозчиков, понукающих лошадей, и даже мерный стук тросточек и зонтиков о мостовую.       — Ну, давайте спички, — деловито потребовала девушка, доставая из крошечной расшитой бисером дамской сумочки резной мундштук, и Фред снова извлек из брючного кармана коробок.       — Не думал, что вы курите, — усмехнулся он, наблюдая за тем, как она привычным отточенным движением подносит кончик тонкой дамской папироски к огню.       — В наше время независимая женщина буквально обязана курить, иначе какая же она независимая? Хотя, — она скучающе выпустила изо рта легонькое облачко дыма, и оно тотчас рассеялось в воздухе, — Тревильян утверждает, что это вредно для организма. Не знаю, насколько это правда, врачи любят преувеличивать. Я слышала, вы тяжко кашляли там, во дворе, — как полагаете, что этому виной?       — Виной этому сквозное ранение в легкое.       — Ранение? — оживилась она, и острое лицо ее напряглось, черные зрачки так и впились ему в грудь, разглядывая медали и нашивки. Вероятно, она осталась довольна осмотром, потому как не без уважения покивала головой. — Неплохо. Меня всегда интересовало, что чувствует человек при смерти. Вы случайно не знаете?       Он удивился этому вопросу и пожал плечами, не будучи уверен, что отвечает честно:       — Да ничего не чувствует, только ждет — поскорее бы. Перед тем, как афганцы дважды прошили меня насквозь, моего… знакомого разорвало гранатой у меня на глазах. Вот стоял человек — и уже не стоит, а между этими двумя состояниями — секунда.       Девушка выдохнула еще одно облачко дыма. Взгляд ее голубых глаз — пристальный, внимательный — был обращен куда-то за окно, в ночную темень; губы кривились в странной блуждающей улыбке.       — Поскорее бы… — задумчиво повторила она, а затем зачем-то добавила: — Разорвало гранатой… Да-да, это очень интересно и очень хорошо. Алиса, — вдруг представилась она, протянув ему руку, но не для поцелуя, а для пожатия. — Алиса Фарренгот. Независимая женщина и невеста скучнейшего человека.       Фред с удовольствием пожал протянутую руку, чувствуя расположение к собеседнице. С нею не было нужды в льстивых глупостях и нарочитом джентльменстве; она не могла называться женщиной в том смысле, который вкладывает в это понятие высшее общество, - нет, она была честна, прямолинейна и несколько резковата, как и многие подчеркнуто передовые женщины. Он долго не выпускал ее пальцев и, глядя в заостренное личико, вдруг подумал, что она очень несчастна, очень скучает и, должно быть, никогда не сможет стать хорошей женой.       — Неужели вас совсем ничего во мне не коробит? — лихо подбоченясь, удивленно спросила она.       — Да нет, ничего. Изначально думал, что вы такая.       — Лжете, — отозвалась она с тонкой улыбкой, но он смотрел на нее прямо, не отводя взгляда, и совсем не лгал. — Впрочем, не имеет значения. О чем вы там говорили с этими офицерами?       Усмешка тронула его губы, и Фред поспешно отвернулся, не желая обидеть собеседницу, однако это движение все же бросилось в глаза, и брови ее сошлись на переносице.       — А леди точно хочет это знать?       — Леди бы не спрашивала, если б не хотела знать, — сердито отозвалась она, засовывая мундштук обратно в сумочку.       — Хорошо, мы обсуждали создание на захваченных землях Индии и Афганистана специальных лагерей для… военнопленных. Каждый такой лагерь обеспечит Англию десятками тысяч бесплатных рабочих рук, готовых трудиться по восемнадцать часов в день без выходных. Возможно, что-то подобное, но с лучшими, разумеется, условиями следует создать и в Ирландии…       Сказал и осекся, замешкался на секунду, и продолжил спокойно, механически, особо не думая о том, что говорит: описывал экономические и политические последствия такого хода, великую важность этого решения для английского народа в целом, потому что это, во-первых, оградит нацию от дурного восточного влияния, во-вторых, раз и навсегда покажет, что каждому на этой земле дается по справедливости, а человечество классифицировано на людей Высших и Низших. Он говорил, но думал совсем не о том.       Фред никогда не бывал в Ирландии. «Благословенная земля» представлялась ему прекрасным краем с поросшими изумрудом лугами до самого горизонта, у которого тонкой зыбкой лентой плещется о скалы море, уходящее под самые небеса. Там непременно светит солнце — неяркое и холодное, но, в отличие от Лондона, оно там хотя бы появляется чаще трех раз в месяц. Самих ирландцев он видел непременно рыжими, — нет, разумеется, за все время работы в полиции через его руки прошел не один десяток ирландцев, он знал лучше других, что они, конечно же, разные, но в общем и целом, представляя типичного ирландца, он вообразил бы себе, пожалуй, человека с огненно-рыжими волосами, в которые словно вплелось само солнце.       Воображение нарисовало картину: черно-серый шлаковый лагерь, — кровоточащая язва на коже этой сочно-зеленой земли, — двойной ряд крепких серых стен, угрожающие растопыренные громады серых часовых башен, серые солдаты курят и сплевывают в пушистую изумрудную траву. За стенами — хаос из кое-как раскинутых замызганных шатров и палаток, на расчищенной площади оборванные, искалеченные люди, рыжеволосые люди с отпечатком солнца в волосах, за их спинами, в отдалении, черно коптят небо трубы местных заводов. И он, капитан гвардии, объезжает лагерь. Он в серой шинели и в серой же фуражке сливается со стеной, и только мелькают белые перчатки, точно натянутые на руки дирижера: раз-два-три, раз-два-три. Скучно! Не вспомнить ли старую добрую игру? Нет, не сегодня. Все с облегчением вздыхают, а в голове упорно проносится: раз-два-три, раз-два-три. Рассчитайсь!..       — Браво, — отозвалась Алиса, когда он закончил. — Браво. Вижу, вы читали Гегеля?       — Нет, до этого я дошел своим умом, когда был на Востоке.       — А мы устраиваем публичные чтения на собрании Женского социально-политического союза. Да-да, думаете, леди позволяется пролистывать только приторные бульварные романчики? На собраниях я ознакомилась, к примеру, с трудами Канта и Ницше!       Она метнула на собеседника взгляд, преисполненный гордости и превосходства, а тот усмехнулся и поинтересовался, прищурившись:       — Надеюсь, вы хотя бы не приковываете себя к оградам(4)? Помнится, мне доводилось снимать пару отважных активисток с плакатами «Право голоса для женщин». Надо сказать, прикованные они выглядели лучше…       — Ах вы садист! — безо всякого, впрочем, укора протянула девушка, пряча улыбку за развернутым веером. — Между прочим, такие методы поощряет сама Эммелина Панкхерст(5)! А как еще прикажете достучаться до этих чурбанов из Парламента?..       Она хотела добавить что-то еще, но не договорила, да и он не успел ответить, потому что ровно в эту минуту набравшийся сил оркестр стройно грянул мазурку, и заметались в черно-белом частоколе фраков кремовые, нежно-розовые, бледно-зеленые крылышки женских платьев, и вся эта нестройная толпа понеслась, полетела под музыку, закружилась, подобно первым бабочкам по весне.       — О, боже, мазурка! — дрожащим от возбуждения голосом воскликнула гордая «передовая женщина». — Вы танцуете?       Фред рассеянно кивнул. Он вспомнил о данном Томпсону обещании не компрометировать дам и еще — о цели своего пребывания на вечере, о которой уже совсем почти успел позабыть за разговорами, но отказать гордячке никак не мог, — танцевать на вечере с передовой женщиной по ее же просьбе дорогого стоило.       — Ну-ка пригласите меня, — потребовала Алиса, и офицер не заметил, как согласился и пошел с нею в круг танцующих, а спустя минуту уже сам вел ее, занеся руку за спину.       Девушка оказалась на удивление легкой и верткой, — куда только подевалась несносная, подчеркнутая тяжеловесность «передовой женщины»! — она была сама грация, и многие сверстницы завистливо оглядывались на ее тонкую фигурку, завидовали непринужденности движений. А уж дамы постарше и вовсе глазели на нее хмуро и осуждающе.       — Знаете, знаете, почему они так смотрят? — шептала Алиса, безо всякого стеснения смеясь и улыбаясь; щеки ее обжигал лихорадочны румянец, и дыхание приятно и жарко сбивалось в груди. — Это потому, что я а-мо-раль-на-я женщина, ясно вам?       Она так произнесла это слово — «а-мо-раль-на-я», точно оно могло показаться собеседнику непонятным, или как если бы она сама очень желала подчеркнуть эту характеристику, считая ее чрезвычайно лестной.       — Глядите, глядите на их лица, — вот умора! Они смотрят, смотрят на нас, смотрят потому, что я с вами так откровенно шепчусь и смеюсь! Надеюсь, я вас этим не очень смущаю? Ха, а Лавиния вообще позеленела от злости, ей выпало танцевать с каким-то скрюченным стариком, а она, глупая, не смогла отказаться!       На них действительно глазели многие. Фред чувствовал скользящие по своей фигуре девичьи взгляды и улыбался всем и в то же время никому. Он танцевал не хорошо и не плохо, а именно сносно, — знал тот набор вальсов, мазурок и полек, который просто необходимо знать каждому мало-мальски уважающему себя человеку, не желающему на званном вечере выставить себя посмешищем.       Отыграли мазурку, и оркестр плавно перевел пары в нежный Венский вальс, напоминающий пожившим людям о славных 1850-х годах, на которые пришелся самый расцвет вальсов.       — О, погодите, не хочу вас отпускать. Не устали? — весело спросила раскрасневшаяся Алиса, и офицер с улыбкой покачал головой, подхватил ее летящую руку, снова увлекая в крутящийся легкий вихрь танцующих.       — Ваше лицо мне знакомо, — рассуждала девушка, едва успевая перевести дух. — Ну-ка повернитесь! Право, вас не так просто забыть, где же, где я могла вас видеть? Вы случайно не тот инспектор, что расследовал нашумевшее дело леди Гризельды Бэллингтон в августе?       — Угадали. А вы что же, знакомы с леди Бэллингтон?       Девушка подняла остренькое озорное личико. В голубых глазах ее поблескивали искорки массивных тусклых люстр и кружились, кружились, кружились снежистыми хрусталиками желтоватые электрические отсветы.       — Видели бы вы свое лицо, — рассмеялась она, хотя лицо мужчины ничуть не изменилось при отзвуке имени престарелой графини, разве только брови чуть нахмурились и взгляд с ослепительно-белого плеча переместился точно на сердцевинки черных подвижных зрачков партнерши. — Судя по всему, старуха вам здорово докучала! Я бывала в ее доме и знала ее племянников, которых вы так некрасиво упекли за решетку. Знаете, никто бы особенно не опечалился, если б Гризельда внезапно отдала концы, — за всю свою жизнь она извела столько соседей и прочих добрых людей своими неуемными подозрениями, что многие помышляли ее отравить или ненароком столкнуть в Темзу, в том числе и я. А бедным молодым людям вы безжалостно сломали жизнь: Эмма сейчас могла бы блистать в тетушкиных драгоценностях!       Закружившись, она стала к мужчине спиной и подпустила его к себе совсем близко, так что ее шея оказалась от него всего в паре дюймов. Он с трудом удержался от того, чтобы приникнуть еще ближе, накрыл ладонью ее плечо и рывком развернул девушку к себе лицом, закружил, повел по кругу, то выводя вперед, то выпуская, то снова прижимая ближе и крепче.       — Что же я мог, леди, я человек подневольный, служу закону, а не личным пристрастиям. Возможно, в душе я с вами согласен, но английское правосудие едва ли встанет на нашу с вами сторону в таком вопросе.       — Ох, бросьте, трудно поверить, чтобы вы могли кому-то служить, в том числе закону, — кокетливо заметила она и задорно подмигнула, чуть сильнее сжимая руку, покоящуюся у него на плече. — Значит, если вы тот самый инспектор, теперь именно вы занимаетесь расследованием этих диких убийств в Уайтчепле? В нашем союзе остро обсуждается этот вопрос, — убийца должен быть пойман в ближайшее время, иначе…       — Иначе «передовые женщины» возьмут Скотланд-Ярд штурмом? — докончил он, хитро улыбаясь. — Буду только рад.       — Не смейтесь! — острое лицо ее нахмурилось и посерьезнело. — Общественность возмущена самим фактом этих преступлений, а уж то, что жертвами становятся женщины, и вовсе неприемлемо! Некоторые мои знакомые опасаются выходить на улицу по ночам, а другие предлагают носить, знаете, такие специальные стальные колючие воротнички. Как думаете, это действенно против такого убийцы, как Потрошитель?       Фред поморщился: имя для убийцы, выдуманное Джорджем Томпсоном, явно пришлось по душе как редакторам большинства газет, так и самим лондонцам. Действительно, трудно было не согласиться: столь емкое, угрожающее и запоминающееся, оно оседало на языках и в печати быстрее, чем прочие изобретения пронырливых писак. «Томпсон может собой гордиться, — пробормотал про себя офицер, — он создал чудовище, почище монстра из романа Мэри Шелли…(6) Вот ведь какая привязчивая дрянь, уже и самого тянет назвать этого убийцу Потрошителем. Все же у Джорджа есть какой-то зародыш таланта, черт его возьми, и цены бы не было журналистику, если б он изволил свои умения употреблять не для выдумывания страшных сказок, а хотя бы для рекламы папирос!».       — Боюсь, если преступник захочет вас убить, — серьезно сообщил Фред, — воротничок его не остановит. Облачись вы хоть целиком и полностью в рыцарские доспехи, он найдет способ до вас добраться. Потому следуйте испытанной схеме: не выходите на улицу по ночам и старайтесь держаться людных мест, а в остальном живите как жили. Насколько мне известно, Потрошитель — черт! – кхм, прошу прощения… Так вот, жертвами убийцы становились исключительно падшие женщины; не думаю, что в ближайшее время его пристрастия изменятся.       Музыка оборвалась, музыканты переводили дух, шуршали нотными тетрадями. Офицер коротко поклонился и поцеловал тонкую руку, приятно пахнущую фиалками. Глаза его смеялись, но лицо оставалось преувеличенно серьезным, Алиса же хохотала вовсю, наслаждаясь целой волной взглядов, давно буравящих ее спину.       — При мне можете ругаться смело, это как глоток свежего воздуха среди этих каменных изваяний, называющих себя джентльменами. Оглянитесь, смотрите, как они глазеют!       Ей явно чем-то нравилось столь пристальное внимание к своей персоне, и стоило признать, эпатировать публику девушка умела мастерски, в этом ей не было равных. Ни одна леди на вечере не собрала столько недоброжелателей, ни об одной не судачили так много, как о ней. Почтенные дамы сдвигали головы поближе друг к другу и, прикрывшись пышными веерами, сплетничали об «этой невоспитанной девице» и ее никому не известном избраннике. Сошлись во мнении, что девчонка дурна, что позорит своим поведением не только себя и своего жениха, но и всех приличных гостей, а военный, что танцевал с ней весь вечер, скорее всего, человек беспринципный, аморальный и вообще — бретер. «И это наши герои, и это гордость Британской Армии!» — восклицали возмущенные дамы из лучших семейств и качали головами.       — А окажете честь, пригласите еще? — едва успев отдышаться, попросила разрумянившаяся Алиса, истерично обмахиваясь ладонью. В зале становилось жарко, и ни открытые окна, ни вынесенные ведерки со льдом не могли остудить раскалившийся от все более быстрых танцев воздух.       — Приглашу, — выдохнул Фред, устало проводя рукой по жестким волосам, — только потом, прошу: отпустите покурить, уж очень хочется.       — Ай-ай-ай, Тревильян на это вам бы прочел целую лекцию, — она позволила в который раз подхватить себя за руки как раз в тот момент, когда собравшиеся с силами музыканты грянули задорную польку, да так шустро, что только поспевай.       — Куда же вы так летите?! — прерывисто дыша, удивлялась «передовая женщина». — Так только в полковых клубах танцуют! Ах, с вами — как с горы летишь: вроде и страшно, а вроде уже и все равно.       Лицо у нее на секунду сделалось задумчивое и даже испуганное, точно она сама не верила, что говорит такие слова, и не понимала, зачем они так легко срываются с языка, и, больше для того, чтобы подавить это внезапное горькое и неприятное чувство, она вдруг снова рассмеялась: голос зазвучал задорно, но немного натянуто.       — А представляете, Тревильян считает, что танцы вредят здоровью! — немыслимо, правда? Вот он и отказался меня сегодня пригласить; но я думаю, это все из-за моей репутации. Есть что-то бесконечно глупое в людях, которые боятся выглядеть смешными. — Она понизила голос до заговорческого шепота и придвинулась настолько близко, насколько позволяла прыткая, разудалая полька. — Тревильян вообще склонен полагать, что все вокруг вредит здоровью: не танцует, не переутомляется, не пьет даже шампанского и, вообразите, моет руки после каждого пожатия. Как он после этого согласился жениться на мне — загадка, ибо доподлинно известно, что жены непоправимо убивают здоровье мужей.       Звонко хлопнув в ладоши, она ненадолго улетела к другому партнеру, а офицеру досталась крупная и невероятно сосредоточенная блондинка, отрывающаяся от паркета так тяжело, будто к ногам ее были привешены гири. Потому, когда Алиса вновь впорхнула в его руки, он облегченно вздохнул, приготовившись слушать ее чуть истеричные восклицания сколь угодно долго.       — Зачем же вы тогда выходите замуж, раз так его ненавидите? — поинтересовался Фред.       «Нет, она положительно никогда не станет хорошей женой, — думал он, глядя в острое гордое личико. — Независимые женщины редко становятся хорошими женами: в браке они испытывают наслаждение лишь тогда, когда изводят мужей. А уж если мужчина при этом еще и не может поставить избранницу на место, то обрекает себя на вечные муки».       — Потому что хочу ему насолить, — невозмутимо подтвердила его мысли Алиса. — Знали бы вы, как выводит из себя его вечное спокойствие, его окаменевшее лицо, запомнившее только одно, может, два выражения — и только-то! Как раздражают эти вечные запреты, монотонный голос: «Алиса, вы промочите ноги», «Алиса, не забудьте зонт», «Алиса, ведите себя прилично»! О, если он хочет, чтобы я вела себя прилично, пусть сперва внушит уважение к своей персоне. Как бы мне хотелось заставить его ревновать… — взгляд ее метнулся на лицо офицера, глаза хитро прищурились. — Например, к вам? Если бы я была мужчиной, то точно вызвала бы вас на дуэль.       — И допустили бы последнюю ошибку в своей жизни, — закончил за нее Фред.       Девушка подняла на него оживленное лицо, и губы ее невольно растянулись в улыбке, преисполненной какой-то особой гордости, точно в его умениях содержалась крупица ее заслуги. Ей было приятно глядеть на его упрямое лицо, так резко отличающееся от физиономии ее жениха, и еще приятнее становилось от того, что он никогда не отводил взгляд и всегда отвечал прямо, почти как равной. Она слегка пожала его руку и мелко кивнула.       — Да, я этого и ожидала. Вы, значит, совершенно ничего не боитесь?       — Ничего не боится только тот, кто не жил, — офицер нервно дернул углом губ и второй раз за вечер подумал, что если и не лжет открыто, то, по крайней мере, недоговаривает. «Если бы ничего не боялся, — подумалось ему, — ответил бы, что боюсь. Высшая храбрость — в умении признать свой страх, а ты, сволочь, хвост поджимаешь, сыплешь прописными истинами…». Но Алиса, кажется, ничего особенного не заметила, хотя и сверкнула глазами лукаво.       — Что ж, значит, почти ничего не боитесь, что, по сути, не меняет дела. А Тревильян боится… Потрошителя! Представьте себе, уже начиная с восьми часов вечера он носа на улицу не кажет и мне строго-настрого запрещает. Вот прошлой ночью, к примеру, я сама пришла к порогу его дома и сказала, что если не выйдет он ко мне, то я расторгну помолвку. И что же он сделал, как полагаете? Он выслал ко мне вниз лакея с наказом проводить меня до дома, а этим утром зашел сам с извинениями и упреками. Снова тряс руками: «Алиса, да неужели вы не понимаете?!». Он за собственную шкуру боится больше, чем за все в этом мире, но приличия ради делает вид, что радеет за невесту. Скажу вам, его учитель — и тот храбрее него, а старику уже под семьдесят!..       Музыка распалась на тысячу разрозненных отзвуков и затихла плавно и нежно, точно вразрез былой удали. Девушка беспокойно завертелась на месте, пробегаясь взглядом по головам и спинам собравшихся, надеясь среди этого однообразного черно-белого марева разглядеть такую же черно-белую фигуру жениха. К ее вящему удивлению примешался полуистерический восторг, когда узкоплечий невысокий молодой человек с озабоченным задумчивым лицом отделился, наконец, от группы убеленных сединами джентльменов, стоящих достаточно далеко от оркестра и танцующих.       — Надо же, — протянула она, — кажется, Тревильян решил обратить внимание на поведение своей невесты… Ах, неужели я дождалась новой сцены?!       Фред усмехнулся; сцен он не боялся, хотя и предпочитал их избегать, но в данном случае почти желал, чтобы скучный жених проявил себя во всей красе — предельно нелепо. Он столько слышал за вечер о злосчастном боязливом Тревильяне Паркинсоне, которого не успел, к несчастью, хорошенько разглядеть на лестнице, что уже представлял себе тщедушного, хирургически чистенького и аккуратного молодого человека, непременно в очках, непременно гнусавого или заикающегося. Увидеть то, как такой человечишка начнет закатывать «передовой женщине» сцену, было крайне любопытно.       Фред выпустил ее руку и отступил на шаг, склоняя голову.       — Где же мне можно будет найти вас? — спросил он, вглядываясь в ее лицо и еще не решив про себя, хочет ли знать ответ.       Алиса не рассмеялась, как он ожидал, но покачала головой с некоторым даже сожалением и грустью в светлых глазах:       — Только не говорите, что влюблены, — очень меня этим разочаруете. — Она независимо дернула плечиком и отошла подальше от круга танцующих, где оркестр собирался грянуть что-то еще столь же веселое и лихое, покуда у гостей доставало прыти на рискованные па и быстрые волнующие кровь ритмы.       — Да нет, и не думал; я так…       — Ну, раз «так», — усмехнулась она, — то в Девоншире, как раз неподалеку от этой новой больнички. Тревильян меня туда ссылает якобы чтобы я приглядела за тем, как идут дела, но я-то знаю, что он стыдится меня и хочет увезти подальше от лондонского общества. Сегодня мой последний выход в свет, — девушка разочарованно обвела рукой зал и собравшихся, шушукающихся за ее спиной, — а затем я добровольно отправлюсь в глушь. Спасибо вам, кстати: я и не чаяла в такой день увидеть хоть один доброжелательный взгляд, почувствовать хоть одно крепкое пожатие. — В глазах ее подмораживала грусть, но губы улыбались благосклонно и даже внезапно нежно, совсем не так, как должна улыбаться «передовая женщина». — Ах, знали бы вы, как мне хочется вас сейчас поцеловать… Но — не могу, иначе эти старые мегеры попросту перегрызут мне горло!       Офицер снова склонил голову, тоже улыбаясь: слышать такое было лестно и чертовски приятно, и даже стало жаль, что все эти, как выразилась девушка, «старые мегеры» стоят здесь, совсем близко, прилепив жадные взгляды к хорошенькой фигурке в голубом платье. А если б их не было, — решилась бы?       — Тогда позвольте руку, — попросил он, уже зная, что она не откажет.       Наклонившись, он коснулся губами костяшек ее пальцев и чуть сильнее, чем нужно было, пожал маленькую ладонь.       — Забавно, — тихо выдохнула она, глядя на него так, точно читала какую-то таинственную старинную книгу, — вы мне руку целовали, но и в этот момент смотрели не на меня, а на то, как изменится мое лицо…       Ей очень хотелось добавить что-то еще, но как раз тогда, когда мужчина выпрямился и выпустил ее пальцы, из сгустившейся вокруг толпы вынырнул неприметный господин лет тридцати в черном бархатном фраке, кремовом жилете и кипенно-белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Вялой, едва ли не старческой походкой горожанина, чья нога никогда не тревожила диких, неизведанных ландшафтов с оврагами и возвышенностями, он шел, по рассеянности запинаясь о ноги подвернувшихся по пути гостей, извинялся, кланялся и пожимал руки.       Сейчас офицер лучше, чем тогда, на лестнице, разглядел лицо этого господина: мягкое, плавное, сглаженное. Ни единой резкой черты, ни единой несимметричной неровности, даже подбородок казался нарочито округлым, избегающим острых граней. Фред не любил такие лица, — в них точно сквозило что-то изнеженное, господское, что-то, доставшееся в наследство от тех джентльменов, которые целыми днями возлежат на кушетках, лениво отмахиваясь от забот холеными белыми руками. Несмотря, однако, на эту внешнюю водянистость его лица, будто принадлежащего какому-нибудь мягкотелому аристократу, Фред разглядел в молодом человеке свою, неблагородную породу. Он и сам затруднялся пояснить себе, что натолкнуло его на такую мысль. Быть может, некоторые жесты мягких рук или этот особый суетливый взгляд? Скорее, да, именно во взгляде заключалось все дело: Тревильян Паркинсон имел привычку смотреть на каждого собеседника немного растерянно, как если бы ему было очень неловко или это был бы самый первый в его жизни выход в свет.       — Алиса! — воскликнул он, но восклицание это показалось Фреду вялым, точно Тревильян Паркинсон на самом деле окликнул невесту только оттого, что она ждала и хотела услышать свое имя из его уст. — Алиса, где вы пропадали, я искал вас!       Вид у него был такой, точно каждую секунду этой недолгой пораженческой речи его отвлекали какие-то безумно важные дела, и гениальные идеи о происхождении видов вспыхивали в его мозгу яркими снопами искр.       Не сдерживаясь, Алиса ухватила офицера за рукав мундира и, перебив и без того отрывистый поток негодований жениха, скучающе протянула:       — Ах, как плохо сегодня все меня ищут! Тревильян, знакомься: гвардейский капитан Фредерик Эбберлайн, кавалер Креста Виктории и попросту нескучный человек.       Принужденный поднять глаза на стоящего рядом с невестой военного, Паркинсон вздохнул и выпрямился. На мгновение взгляды их встретились, и офицеру показалось, что вот сейчас или в следующую секунду молодой человек непременно отвернется, но он все не отворачивался и не опускал глаза очень долго, смотрел с некоторым удивлением.       — Рад, очень рад, — рассеянно отозвался он, словно мыслями до сих пор витал в каких-то совершенно иных областях. Руки, ожидаемо, не подал, да не больно и хотелось. — Алиса, — обратился он к девушке, — прошу, ведите себя прилично и оставьте нас.       Она закатила глаза и напоследок хмыкнула:       — Не вздумайте ссориться, джентльмены.       Ее пальцы соскользнули с жесткого рукава мундира, и «передовая женщина» гордо удалилась к выходу на террасу, на ходу расстегивая крохотную бисерную сумочку и вытягивая оттуда длинный тонкий мундштук.       Оба мужчины проводили ее долгими взглядами, а затем обернулись друг к другу, не зная, с чего начать разговор, теряясь в догадках, зачем, собственно, вообще остались вот так стоять друг против друга. Фред ожидал, что оскорбленный жених обратится к нему первым и все раздумывал, уж не решится ли новый знакомый в самом деле на дуэль? Вышло бы положительно забавно, но надежды на такой исход было мало, и она полностью рассеялась, когда Тревильян, вздохнув, сказал:       — Я вынужден просить прощения за свою невесту. Видите ли, Алиса, она немного… — он замялся, не зная, очевидно, стоит ли о таком говорить, и все же продолжил: — Я хотел отправить ее на воды в Карлсбад, но не смог уговорить, и вот результат — подозрения на истерию. Надеюсь, она вам не слишком докучала?       Голос у него был приятный, но чуть встревоженный, обеспокоенный. После слов «подозрения на истерию» он неловко засмеялся, потом провел ладонью по рано начавшему лысеть черепу и прибавил: «Мда, дела…». Были видно, что ему страшно неловко, и Фред даже почувствовал некую жалость к этому человеку.       — Да нет, что вы, наоборот, я был очень рад познакомиться с вашей будущей женой. Очень сообразительная, живая девушка.       — Вы находите? — уныло отозвался он и покачал головой. — Может быть. Я, прошу простить, не представился: Тревильян Паркинсон, право, очень рад знакомству, капитан.       Видно, совершив над собой некое усилие, он все же протянул ладонь, и рукопожатие состоялось. Рука его оказалась вялой и безжизненной, офицер дернул ее достаточно сильно и, к своему удивлению, не встретил сопротивления: новый знакомый послушно дрогнул следом.       Они без особой цели бок о бок вышагивали по залу и молчали: разойтись в разные стороны было бы разумно, но нетактично, потому каждый ждал, пока заговорит другой.       — Чем занимаетесь? — наугад поинтересовался Фред к величайшему облегчению спутника. Припомнив цель своего визита, он подумал воспользоваться новым знакомством с пользой для дела. — Ваша невеста, кажется, обмолвилась о том, что вы врач?       — О, в некоторой степени, — с готовностью отозвался Паркинсон. — Область, в которой я работаю, может показаться чудной на первый взгляд, она еще не так хорошо изучена… Я специализируюсь на душевнобольных. Вы что-нибудь слышали об электротерапии?..       Офицер устало вздохнул. Ему до дрожи хотелось курить, и в электротерапии, как и в прочих методах лечения апатии и «инвалидизма», он ни черта не понимал. Меж тем доктор удивительно расцвел и разом растерял добрую половину своей неловкости, остановить его было уже невозможно: он самозабвенно рассказывал о фарадизации — лечении переменным током и франклинизации — применении разрядов статического электричества, рассуждал о пользе ртутных микстур при истерии и мышьячного раствора Фаулера — при помешательстве, прочел целую лекцию о новом биче общества — «истерической анорексии», над созданием препарата от которой он бился вместе со своим учителем — сэром Уильямом Галлом.       Когда Паркинсон закончил свою более чем трепетную речь, Фред, не позволив ему перевести дух и начать новый виток рассуждений об анорексии, сказал:       — Вы, похоже, редкостно хороший врач, а как раз теперь мне очень нужен совет специалиста по одному… нетривиальному делу. Не откажете в помощи?       — Не откажу, — доброжелательно отозвался собеседник, снова сконфузившись, — но все зависит от того, о каком деле вы говорите.       — Вы конечно слышали о Уайтчепльских убийствах?       Паркинсон выглядел несколько удивленным, точно думал, что речь зайдет совсем не об этом, но все же обреченно покивал головой:       — Эх, мало кто сейчас может похвастаться тем, что не слышал об этих чудовищных преступлениях! Скорее бы уже убийцу поймали, — он горестно вздохнул, — признаюсь, он доставляет честным людям массу хлопот. Я очень беспокоюсь за Алису, она так безрассудна! — потому я и принял решение отправить ее если не на воды, то хотя бы подальше от Лондона: здесь пока слишком опасно. Из-за этого Потрошителя я и сам опасаюсь выходить на улицу в иные часы, даже отменил однажды встречу со своим учителем. Сэр Уильям до сих пор недоволен этим; старик совсем не заботится о себе, мне даже кажется, что он немного тронулся умом, как и все любители ночных прогулок по Ист-Энду!       — Что ж, Скотланд-Ярд работает над тем, чтобы поймать убийцу, — максимально уверенно ответил Фред, отметив про себя, что некий «сэр Уильям» на старости лет бродит по улицам Уайтчепла. — Возможно, и вы сможете посодействовать расследованию. Дело в том, что мне пригодится помощь человека, знакомого с хирургией и психологией. Врачи, осматривавшие тела жертв, либо не обладали достаточной квалификацией, либо не уделяли внимания некоторым важным деталям, которые мне хотелось бы прояснить с совершенной точностью. Я принес с собой все имеющиеся у меня на руках медицинские заключения, отчеты полицейского врача (на вашем месте я бы им не доверял) и даже несколько фотокарточек с места преступления. Так что скажете?       Он вытащил из кармана наиболее удачную карточку и в который раз про себя вздохнул с облегчением: ничего подобного, к счастью, так и не просочилось ни в одно печатное издание. Хотя черно-белая фотокарточка все равно не могла передать кроваво-бежеватого ужаса вскрытого тела, небрежно разрезанного, как только что вынутый из печи яблочный пирог с дымящейся, сочащейся приторным сахарным сиропом начинкой, со слезисто-прозрачными кристалликами сахара и тоненькими шоколадными жилками на чуть завертевшей кожистой мякоти яблочных долек. Черно-белая женщина на черно-белой земле, возле черно-белого забора. Разве это хоть краешком похоже на пего-розовое зыбкое марево, подобное вывернутой наизнанку подвядшей розе, раскинувшей побуревшие лепестки? И если бы не выражение тупого удивления на лице жертвы, можно было бы сказать, что убийство, на самом деле, хорошо продуманный художественный ход мастера, пишущего очередное абстрактное полотно.       И мастер этот оказался настоящим ценителем искусства: он не опустился до простого и банального выстрела в грудь с расстояния в несколько футов. Не-ет, ведь он пошел много дальше. В конечном итоге, столь хладнокровное убийство — очень личное, выстраданное, похожее на давно дремлющее в душе желание, как у ребенка, после долгих поисков обнаружившего в буфете вазочку со сладостями. Огнестрельное оружие было выдумано людьми невероятно брезгливыми, моющими руки после каждого пожатия, людьми в белых перчатках. А холодное стальное лезвие существовало еще тогда, когда никаких перчаток не было и в помине, когда теплая, чуть вяжущая руки кровь заливала ладони, и разрывалось зубами мясо, и пальцы погружались в горячую трепещущую плоть.       Самого себя Фред всегда считал человеком в белых перчатках; его руки знали каково это — держать револьвер, винтовку, метить в человеческую жизнь в нескольких шагах от себя и ощущать себя ее полноправным властелином, но никогда он не думал, до чего близко может биться жилка этой горячей жизни, буквально в паре дюймов, на бритвенно-остром лезвии ножа.       Офицер размышлял медленно, тягуче, точно каждая из этих мыслей растекалась по венам вязкой медовой лавой, и думал, что каждая крохотная картинка отражается на дне его зрачков, и именно это, именно эти крупицы воспоминаний, оставляющие во рту солоноватый железистый привкус, и ищет в его глазах упрямо не отводящий взгляда собеседник.       Он снова вспомнил ту афганскую девушку и ее глаза, напоенные янтарным медом, с завязшими в нем мушками зрачков. Тогда на секунду стало жаль, что все же решился выстрелить, а точнее, что выстрел пришелся именно в горло. Кровь била из пробитого отверстия, как вино из откупоренной бочки, заливала красивую грудь, струилась по впалому животу. Он смотрел на ее припухшие искусанные губы и жаждал коснуться их еще раз, именно сейчас, когда из ее красивого тела по капле вытекает жизнь, когда вся она дрожит в агонии. Но нет, нельзя, — не хотелось марать форму; перчатки и так уже приобрели глубокий темно-бордовый цвет из-за брызнувшей на них крови. Вот если бы выстрелил в живот или, что лучше, пробил бы легкое, вот тогда да, тогда можно было насладиться, можно было бы в последний раз приникнуть ртом к ее губам, чувствуя, как бешено колотится сердце, а затем тише, все тише, тише…       Трэвильян Паркинсон бережно сжал пальцами фотокарточку, опустил взгляд, и Фред с легким оттенком презрения и торжества без труда разглядел на его гладеньком лице выражение крайнего отвращения и трепетного ужаса. Щеки его позеленели, на лбу выступил пот, губы скривились и задрожали, точно ему вдруг стало дурно. Он торопливо прижал ко рту надушенный платок и, судорожно вздохнув, повернулся к снисходительно улыбающемуся офицеру.       — Это ч-чудовищно, — заикаясь, пробормотал он, — это просто чудовищно… Журнал «Ланцет» приводил подробное описание ран, нанесенных бедной девушке, но читать о этом и видеть своими глазами!.. — сделав над собой невероятное усилие, он попробовал взять себя в руки, но унять дрожь в голосе так и не смог. — Рад бы вам п-помочь, но я, к счастью, не хирург, — только по части д-душевнобольных. Если это так важно, я мог бы обратиться к своему наставнику — сэру Уильяму Галлу. Он просто гений хирургии: знаете, однажды сумел ампутировать ногу всего за т-тридцать секунд! Думаю, он не откажет в совете по вашему делу… К слову, он тоже здесь, на вечере. Хотите, я т-тотчас о вас сообщу?       Фред медленно кивнул, и Паркинсон торопливо отправился на поиски сэра Уильяма Галла — лучшего хирурга современности.       Об этом знаменитом враче было сказано немало хороших слов. Имя его гремело на всю страну, если не сказать — на весь мир. В 1871 году, во время эпидемии брюшного тифа, он возглавил лечение Эдварда Альберта Виктора — внука самой Королевы и буквально вырвал юного принца из лап смерти, а в 1884 году был единогласно избран президентом лондонского Королевского Общества Врачей. Он по праву мог называться «светилом современной медицины», «последней надеждой» для отчаявшихся, и не знал себе равных. Воплощение энергии, бдительного внимания, даже в свои семьдесят он никогда не уставал и проводил за исследованиями, за операционным столом или у постели особо тяжелого больного по четырнадцать часов и, чаще всего, в ходе напряженной борьбы за жизнь, пациент получал из рук сэра Уильяма спасение от неминуемой гибели.       Паркинсон вернулся настолько быстро, насколько способен был на это человек, старающийся плавно обойти всех гостей и раскланивающийся с доброй половиной из них. Лицо его казалось взволнованным, бледные щеки слегка зарумянились от гордости.       — Сэр Уильям пока занят, но обещался подойти минут через двадцать. Многие врачи часами дожидаются аудиенции у него, а вам вон как повезло… — он едва ли не подпрыгивал на месте. — Мы с сэром Уильямом занимались сложнейшими исследованиями, а уж его вклад в развитие хирургии просто неоценим. Я в сравнении с ним, конечно…       Он вздохнул и со всей скромностью развел руками, но офицер первым делом отметил про себя осторожно-гордое: «Мы с сэром Уильямом» и снисходительно склонил голову.       — Ну, полагаю, вы сможете мне помочь именно как специалист по душевным болезням, если пожелаете, конечно.       — О, с удовольствием, — оживился собеседник, и лицо его приняло невероятно значительное выражение.       — Хорошо, тогда поделюсь с вами одной теорией… — он бросил на собеседника острый недоверчивый взгляд, но продолжалось это не долее секунды. — Впрочем, вы должны осознавать, если хоть что-то из сказанного мной сейчас попадет в газеты, бесследно это для вас не пройдет. Понимаете? — Врач коротко и испуганно кивнул, и Фред удовлетворенно продолжил: — Разумно. В таком случае сперва скажите, может человек быть безумным, так сказать, наполовину?       Ответный взгляд Паркинсона был долог и странен, и офицер на секунду почувствовал себя мухой, которую рассматривают в микроскоп, или даже сумасшедшим из «желтого дома». Он корил себя за простую и слишком глупую формулировку, но отступать было поздно.       — Не п-понимаю, — Тревильян торопливо покрутил головой и прищурился, будто это могло ему чем-то помочь. — Не понимаю, простите, что вы предполагаете под безумием «наполовину».       — Вы смотрели постановку в Лицеуме: «Загадочная история доктора Джекилла и мистера Хайда»?       Доктор неловко рассмеялся, а точнее — попробовал рассмеяться, ибо еще не определился, казалось, стоит ему изображать предельную серьезность или напускную легкость. Ни улыбка, ни, тем более, смех, совершенно не шли его скучному лицу. Офицер попробовал представить, как выглядит это лицо в гневе, в радости, какой отпечаток оставляют на нем восторг, любовь, желание, и перед глазами вновь и вновь представало вот это пугливое, довольно жалкое лицо абсолютно обычного человека.       «Обыкновенного человека… — повторял он про себя на все лады, — до неприличия обыкновенного. Нет ничего на свете постыднее, нежели быть обыкновенным человеком. Полутонов нет, серость презираема: мы либо совершенные глупцы, либо совершенные гении; либо безжалостные подлецы, либо сердобольные святые; человек в наше время может быть ангелом или демоном, но не дай боже ему оказаться где-то посередине, — тогда он прослывет невнятным безвольным остолопом. Необычность стала обыкновенной, обыкновенность — необычной».       — О нет, к несчастью, не смотрел, — наконец отозвался Паркинсон, — однако мой хороший друг — Уолтер Сикерт и Алиса рассказывали мне об этой постановке столько раз, что мне порой кажется, я видел ее собственными глазами. Я не большой любитель театра: все эти вытаращенные налитые кровью глаза, растопыренные пальцы, реки бутафорской крови, страшные загримированные лица — не для меня. Это Уолтер любит такие эффекты.       Он издал сдавленный опасливый смешок, настолько жалкий, что сам Джордж Томпсон в сравнении с ним мог показаться храбрейшим из львов.       — В связи с этим, как думаете, может у человека наблюдаться, так сказать, полярное сознание, когда в нем точно уживаются две разные личности, по необходимости сменяющие друг друга?       Паркинсон основательно задумался, затем серьезно заявил:       — Психология еще не знает точного ответа на ваш вопрос, капитан. То, о чем вы говорите, лежит пока за гранью исследованных человеческих возможностей. Многие мои коллеги, вероятно, сочли бы меня безумцем, если б я вздумал рассказать им о том, что думаю по этому поводу… А думаю я, что такое вполне возможно, даже если это сейчас и кажется нам чем-то фантастичным. Не уверен, правда, что сам человек может управлять этими состояниями, ведь, наверное, это далеко не так просто: из кровожадного хищника вдруг превратиться в респектабельного банкира с Уолл-Стрит.       Он застенчиво потупился, точно ожидал осуждения и непонимания со стороны собеседника, но тот кивнул точно так, будто такого ответа и ожидал.       — Вы привели достаточно радикальный пример. Значат ли ваши слова, что личности, уживающиеся в человеке, могут быть совершенно противоположны?       — Н-нет, не совсем… — неуверенно отозвался Паркинсон, пальцами пытаясь нащупать в воздухе какую-то невидимую, вечно ускользающую нить. — Видите ли, то, что я говорю, — лишь мои измышления, не более, я не могу утверждать, что ваша гипотеза вообще хоть сколько-нибудь может иметь место в реальной жизни. Ведь это же, как я понял, не официальная версия Скотланд-Ярда, так? Всего лишь ваши домыслы? А если домыслы, так и мои слова не принимайте всерьез. Человеческий мозг, человеческая душа — неизмеримо глубокие понятия. Боюсь, ни в грядущем веке, ни еще много веков спустя наука не ответит нам на большинство вопросов, связанных с этими тонкими материями.       Врач широко развел руками, случайно задел какого-то усатого джентльмена, принялся извиняться, расшаркиваться, затем представился, поклонился его крупной невнятной спутнице и едва не нарвался на очередную беседу о перспективах развития медицины, но Фред настойчиво оттащил его за рукав. Снова шли молча. Казалось, Паркинсон каждую секунду готов заговорить, но он лишь глотал воздух, словно выброшенная на берег рыба, и косился на спутника.       — Беда в том, капитан, — наконец, заговорил он, точно и не прерывал речи, — что мы и сами не догадываемся о том, что сидит внутри нас, какой зверь прячется там, за маской благопристойного джентльмена, а главное — не можем предсказать, когда этот зверь рванется на свободу. Возьмем в качестве примера что-то близкое вам… — с мгновение он повременил, задумавшись, но, сообразив, со всей важностью поднял вверх указательный палец. — Многие военные, например, рассказывали мне о некой «жажде крови», что опьяняла умы во время или даже после сражений. Говорили о дикой жестокости, с которой они сами или некоторые из их сослуживцев расправлялись с пленными, о чудовищном первобытном желании обагрить руки вражеской кровью, и признавались, что были беспощадны, дьявольски искушены в пытках и унижениях. — Он пристально посмотрел на собеседника и поспешно отвел глаза. – Или, скажем, другой пример: мой друг, Уолтер Сикерт — замечательный художник, большой талант, человек открытый, дружелюбный, любитель светского общества и шумных празднований, к слову замечу, — состоятельный джентльмен. Что же, скажите, заставляет его подчас бросать все дела, оставлять красавицу-жену и месяцами жить в самых грязных трущобах Ист-Энда, ночами бродя по мрачным улицам, проводя досуг с самыми сомнительными личностями? Это «второе я» прячется в каждом из нас, и немногие могут признать в себе его существование.       Фред недоверчиво покосился на врача. Трудно было вообразить себе, что этот забавный робкий человечек тоже прячет в недрах души некоего дикого зверя и выпускает его прогуляться на свободе.       — Положим, мое «второе я» вы угадали, — с усмешкой сказал он, вольно засунув руки в карманы брюк, — а свой «скелет в шкафу» не приоткроете?       Паркинсон мелко и тихо засмеялся, но густо покраснел и прошептал:       — Это очень личное, вы понимаете…       Офицер едва удержался, чтобы не расхохотаться, но постарался придать своему лицу как можно более серьезное и понимающее выражение. «Черт возьми, и этот туда же!» — сказал он, по-своему истолковав «личные» секреты застенчивого психиатра.       — По поводу убийцы, скажите, как на ваш взгляд: может он принадлежать как раз к такому типу людей, в котором уживаются две сущности, быть может, не противоположные, но определенно различные?       — Каждый из нас так или иначе принадлежит «к такому типу людей», как вы изволили выразиться; в конце концов никто не безгрешен. Мне кажется, — только, поймите, это лично мои домыслы, — Джек Потрошитель — в жизни самый обыкновенный джентльмен, посмотрев на которого, вы никогда не подумаете, что он способен на убийство: это жизнерадостный человек, полный сил и энергии, не чурающийся общества, знакомств. С первого взгляда на него вы подумаете, что он очень обходителен и дружелюбен, возможно, он даже будет первое время искать дружбы с вами. Но стоит копнуть глубже, понять, что стоит за этим бесхитростным желанием познакомиться, и вы будете поражены, какую зловонную бездну вскрыли. — На его лице в который раз появилось какое-то неловкое извиняющееся выражение. — Каждый из присутствующих здесь может оказаться Джеком Потрошителем, никто не может быть свободен от подозрений: ни вон тот господин, ни я, ни даже вы сами. Глядя на вас, я с уверенностью могу заключить, что вы вполне способны пролить кровь и даже более того — тяготеете к этому, я прав?       Фред резковато дернул углом рта, отрывисто кивнул головой, а затем повернул голову к собеседнику и смотрел на него долго и пристально, так что тому даже стало не по себе от столь пронзительного изучающего взгляда.       — Хорошо мыслите, господин доктор, — тихо заметил он, не отводя глаз. — Хорошо мыслите и смело говорите. Любопытно, а вы как раз не производите впечатление человека, способного на убийство.       — Так, стало быть, я тем более попадаю под подозрение, — Паркинсон понимающе улыбнулся и тяжело вздохнул. — Знаете, я позавчера выступал с докладом об атрофии щитовидной железы, так вот…       С первой минуты дальнейшей речи доктора стало ясно, что он наконец-то приступил к куда более волнующей его теме и поддерживать непростую тему о психических отклонениях убийцы более не намерен.       Фред слушал его и думал, что этот человек, наверное, родился в не слишком зажиточной семье, с раннего возраста интересовался книгами и какой-нибудь ботаникой и был через это невероятно непримечателен и скучен для сверстников. В школе блистал знаниями, безо всякого труда поступил на медицинское отделение в Оксфорде, где учился, не поднимая головы от ученических тетрадей, все оставшееся время своей жизни, и, поглощенный исследованиями, едва заметил, как впорхнула в его жизнь девушка в голубом платье, как заняла место рядом с ним. Или наоборот, заметил и принял сей раздражающий факт скрепя сердце? И офицеру ярко представилось, как Тревильян Паркинсон корпит вечерами над книгами, делает выписки из Британской Энциклопедии и голосом умирающего осла тянет через три комнаты: «Оставьте меня, Алиса, я занят».       На пятой минуте разговора об атрофии щитовидной железы офицер не выдержал и предложил сделать перекур. Врач отнесся к этой просьбе крайне неодобрительно, долго качал головой и счел нужным прочесть лекцию о вереде никотина, прибавив даже, что курение вызывает шизофрению. Фреду, впрочем, было это совершенно безразлично: он пребывал в абсолютной уверенности, что единственная сигарета сейчас не превратит его в шизофреника и не наградит какой-нибудь еще неизвестной науке болезнью с зубодробительным названием.       Он курил, заняв место у подоконника, а Паркинсон старательно воротил нос, видимо, желая спрятать его в стоящей рядом кадке с экзотическими цветами. Затем, осознав, что это бесполезно, он мелко вздохнул и в который раз пристально взглянул на офицера.       — Не знаю, право, как начать, — с неясным смущением заговорил Паркинсон, покачиваясь на каблуках своих начищенных ботинок, — возможно, эта тема покажется вам неприятной…       Он говорил тем самым тоном, каким доктор обычно обращается к больному, и тон этот действительно Фреду показался неприятным, но он постарался вложить в ответный взгляд как можно больше интереса и кивнул, поощряя собеседника продолжить. Тот кашлянул, шаркнул ногой и только затем спросил ровно и серьезно:       — Вы здоровы?       — Здоров ли я? — удивился офицер, с подозрением глядя на врача. — Благодарю за беспокойство, не жалуюсь. А что же, дурно выгляжу?       Он не спускал с нового знакомого глаз и даже на время позабыл о зажатой в пальцах тлеющей сигарете.       — Нет, как раз наоборот, — Паркинсон постарался улыбнуться. — Что ж, каждый здоровый человек наполняет сердце врача гордостью за свое дело.       — А я-то думал, — с невероятным облегчением отозвался Фред, — что это должно наполнять сердце врача беспокойством за свой кошелек, ведь чем меньше больных, тем меньше у него работы.       — Ну, что вы… Работа у нас не переведется, пока мир стоит, потому за свои кошельки мы с коллегами не волнуемся, а вот за пациентов — случается. Ведь и вам знакомо беспокойство по поводу очередного планируемого наступления, но и вас, наверное, настигает удовлетворение, если оно проходит удачно.       Задумавшись, офицер медленно кивнул и вперил взгляд в окно. Моросил мелкий дождик, кэбмены кутались в непромокаемые плащи, ловили сметаемые с голов ветром шляпы, нетерпеливо переминались могучие лошади, стучали копытами по мостовой, трясли мокрыми гривами. На долю секунды ему показалось, что какая-то часть его сейчас стоит там, на улице, под дождем. Стоит и смотрит в окна оттуда, извне, и эта таинственная тень видит его, облокотившегося о подоконник, взъерошенного и странно лишнего среди черных фраков и белоснежных манишек, среди речей о медицине, истерии, шизофрении, анорексии и прочих страшных болезней на «ии», что стали бичом общества в спокойный, ленивый и вроде бы даже почти «золотой» век расцвета и — упадка.       Поглощенный этим странным чувством присутствия в двух местах одновременно, он пропустил добрую половину очередной речи собеседника, услышав только последнее:       — …А вот лгать вы совсем не умеете. Впрочем, я так и подумал сразу, как только вас увидел, что вы очень плохо умеете лгать и предпочитаете отмалчиваться.       — Что? — непонимающе переспросил Фред, заранее хмурясь. Разговор ему определенно не нравился, равно как и тон, которым эта фраза была сказана. — И где я вам успел солгать?       — Да вот, собственно, пару минут назад, — спокойно и даже немного иронично ответил Паркинсон, — когда вы про «здоровье» свое говорили. Чтобы сойти за здорового, если хотите знать, вам не менее месяца надо провести на минеральных водах и питаться никак не реже трех раз в день. К слову, зрачки расширяет капля экстракта белладонны. И вот тогда вы сойдете за здорового; именно «сойдете», но здоровым, естественно, не станете. А пока обмануть меня вам не удалось, я заявляю со всей уверенностью, что вы — морфинист.       Иногда Фредерик Джордж Эбберлайн чертовски жалел о том, что выражение «стрелять глазами» ни коим образом не соответствует действительности. А Тревильян Паркинсон был страшно рад, что никакой «стрельбы глазами» еще не придумали, ибо в противном случае его фигура к тому моменту, как он кончил речь, была бы изрешечена пулями.       Офицер вновь вернулся к сигарете, которую едва не выронил под конец триумфаторской речи врача, и глубоко затянулся, успокаиваясь. Когда он заговорил, членораздельно, чеканя каждое слово, в голосе звенела сталь.       — С чего — вы — взяли?       — Я все же врач, разбираюсь в подобных недугах, — не без некоторой гордости ответил Паркинсон, думая про себя, однако, что для собственной безопасности тему лучше бы свернуть поскорее. — Это просто: у вас зрачки размером с булавочную головку, на свет не реагируют. К тому же некоторые иные признаки: нездоровая бледность кожи, явное физическое истощение… Думаю, у вас часты головные боли, да и легкие уже ни на что не годны, сердце шалит, скажете – нет?       — А что, если я скажу, что вы неправы?.. — взвешенно проговорил Фред и затушил сигарету. Он чувствовал себя так, будто вот сейчас сделал роковой шаг с обрыва, будто земля под ногами разверзлась и потянула его за собой в бездну.       — Да вы можете сказать, что угодно, — опасливо подметил врач, стараясь незаметно отодвинуться от нового знакомого, чтоб не попасть ненароком под горячую руку. — Суть ведь от этого не изменится…       Вдруг офицер развернулся, да так резко, точно Тревильян Паркинсон был каким-то важным генералом, принимающим парад. С пару мгновений игольчато-острые зрачки исследовали его лицо, затем жесткий и холодный голос спросил:       — Сколько — мне — осталось?       В этом вопросе, однако, вопросительная интонация едва угадывалась; он был озвучен как самое бесполезное и отчаянное утверждение. Ответа и не предполагалось, его знали оба: и задавший вопрос, и отвечающий.       — Доза? — формально спросил Паркинсон, ощутивший себя едва ли не в своей чистенькой приемной со стенами, облицованными белой плиткой, с белым шкафчиком, полным звонких инструментов.       — Два шприца трехпроцентного раствора утром и вечером. Без этого я полутруп.       Он стоял, выпрямившись, как приговоренный к расстрелу, и все не мог оторвать взгляда от водянистых голубых глаз врача, будто они и были жерлами винтовок, из которых с минуты на минуту раздастся дружный залп. Собеседник не торопился с выводами; он крепко задумался, что-то высчитывая про себя, затем, наконец, сказал:       — Два года. Если не ляжете в клинику, конечно, — он помедлил, рассудив, что человека после такого приговора надо бы утешить, да и сказать, право, следовало помягче… Или нет? На лице больного не читалось испуга, — оно казалось задумчивым и немного удивленным, не более того.       — Два года, два года… — проговорил офицер несколько ошарашенно и медленно, точно пробуя на вкус, сколько это — два года. — И вам, конечно, кажется, что это очень мало, да? Кажется, кажется, не отпирайтесь, вы потому и делаете такое скорбное похоронное лицо, что мне даже самому себя немного жаль становится, хоть я этого и не люблю.       Он побарабанил пальцами по подоконнику, и на минуту воцарилось молчание; затем вдруг поднял руки и сильно сжал голову ладонями, точно в тисках, зажмурился, а спустя несколько мгновений заговорил неторопливо и вдумчиво:       — А вы никогда не думали, что два года – это, может, очень даже много? Может, это вся жизнь… Наверное, не важно сколько живешь на свете — два года, или двадцать два, или даже две минуты, важно — как ты эти две минуты провел… — он скрипнул зубами и вымученно улыбнулся дрогнувшими губами. — Можно двадцать лет провести впустую и всего две минуты из них по-настоящему жить. Ведь чем больше у тебя времени, тем больше растрачиваешь его попусту. Вот если бы мне предложили на выбор: двадцать лет или два года, с условием, что эти два года будут наполнены самыми яркими событиями и впечатлениями из жизни более долгой, — не знаю, как бы я решил, что бы выбрал. Имея в запасе вечность, человек может позволить себе мыслить отдаленными категориями: для него существуют вчера, сегодня, завтра; и каждое «сегодня» у него уходит на заботу о «завтра» и память о «вчера». Но сколь богаче тот, кому дано лишь «сегодня»! — он может растратить его в свое удовольствие, не зная обязательств, может познать мгновение так полно, как не познает его ни один из тех несчастных, у которых каждое предыдущее мгновение уходит на беспокойство о следующем.       — Да, вы, наверное, в чем-то правы, — пробормотал Паркинсон, задумчиво постукивая кулаком по кадке с цветами. — Только возможно ли прожить жизнь вот так, не растратив ни единого мгновения?       — Нет, думаю, невозможно; я ведь только сейчас так говорю, потому что вы мне точные сроки сказали, а назавтра уже забуду и примусь жить так, как ранее, потеряю еще черт знает сколько мгновений, часов… — он судорожно выдохнул. — Главное, мне кажется, это секундное чувство. Вот вы мне сказали: «вам осталось жить два года», и в тот момент, когда договорили, я ощутил на какой-то безнадежно краткий миг, что что-то там, во Вселенной, вертится, и оно вертится вокруг меня. Знаете, меня уже посещало такое чувство, — стальные глаза безумно блеснули. — Я тогда только оправился от очень тяжелого ранения, — даже врач, лечивший меня, не верил в мое выздоровление. Так вот, я помню хорошо тот миг, когда впервые открыл глаза. Было ясное, прохладное утро, и солнце пронизывало дырявую крышу нашего барака, временно оборудованного под полевой госпиталь; за стеною слышались крики, сквозь это кто-то смеялся, а мимо меня прошла, шелестя подолом платья, наша сестра милосердия. Я лежал, забинтованный, и не мог пошевелиться не столько от полученных ран или истощения, сколь от величия момента, которое обрушилось на меня так, как если бы мне на плечи внезапно свалился целый небосвод. Наверное, нечто схожее ощущают новорожденные младенцы, впервые увидевшие мир, — чувствуют себя центром мироздания, чувствуют свою уникальность и неповторимость, величие данной им жизни, свое величие. Они ведь еще не знают о существовании других жизней, о том, что не менее тысячи таких же точно младенцев по всему земному шару в ту же секунду, что и они, пронзительно закричали в унисон, и каждый из них чувствовал то же самое. Вы говорите, можно ли прожить так целую жизнь? — он нервно усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, только умалишенные могут себе позволить подобное счастье…       — Очень неплохо, — внезапно прокаркал рядом чей-то отрывистый неприятный голос, — неплохо для военного. Похвальная попытка подумать о высоком. Я жду вас уже пять минут, пока вы тут философствуете.       Фред ошарашенно обернулся, так и не договорив: перед ним стоял очень высокий, но крупный пожилой человек лет семидесяти. Непропорционально маленькую щекастую голову его венчала шапочка жиденьких, прилипающих к черепу черных волос, полные губы были презрительно сжаты, большие глаза, осматривающие офицера из-под косматых бровей, казались суровыми и проницательными.       — Сэр Уильям, — официально начал Паркинсон, — позвольте представить…       — Не надо мне никого представлять, — нетерпеливым старческим жестом отмахнулся Уильям Галл, — сам вижу. Вы тот инспектор, что расследует дело о Уайтчепльских убийствах? Читал что-то о вас в «Дейли Мэйл» — мерзость. Предпочитаю «Ланцет».       — Приятно слышать, что мы в чем-то схожи, — пробормотал Фред, чувствуя невероятное отвращение к этому человеку с реденькими волосиками на продолговатой мелкой голове.       Знаменитый врач нахмурился так, что брови его почти сошлись на переносице, и сурово каркнул:       — То есть, вы читаете «Ланцет»?       — То есть, я не читаю «Дейли Мэйл», — отрапортовал офицер, и гневный ответный взгляд собеседника буквально прошил его насквозь. Полные губы сложились в презрительную гримасу.       — Великолепно. — Такое «великолепно», как показалось Фреду, мог выдавить психотерапевт на очередную бессмысленную реплику душевнобольного ребенка. — Вам хотя бы известно, что вчера на Хэнбери Стрит была убита еще одна женщина?       Вызывающий тон этого человека, его непонятное недружелюбие, презрение едва не заставили офицера поперхнуться. Если бы перед ним стоял не семидесятилетний старик, он, пожалуй, не преминул бы поставить наглеца на место, но сэру Уильяму Галлу трудно было даже возразить, да что там — слово вставить в его рубленную издевательскую речь не представлялось возможным.       — Представьте себе, мне это известно, — закипая, процедил Фред, с усилием заставляя себя выдержать пристальный взгляд престарелого джентльмена. — Мы работаем над тем, чтобы…       — Вижу, хорошо работаете, — спокойно перебил его Галл, оглядев фигуру мужчины с головы до ног и поблуждав глазами по залу. — Шампанское, сигареты, приятное общество, танцы. С той очаровательной особой, наверное, неплохо сработались?       До зубного скрежета спокойный голос этот имел возможность вывести из себя личность самую миролюбивую, и нечего уже говорить о том, какое действие возымел он на человека, и без того близкого к нервному срыву. Фред молчал, лихорадочно блестящими глазами глядя на врача, и бледнел как бумага. В лице его заключалось столько ледяной ненависти, столько злобы, сколько бывает только у матадора, израненного рогами разъяренного быка. Он положил руку на рукоять сабли, и только холодное стальное прикосновение заставило злость попятиться, по-волчьи скаля зубы, забиться поглубже, куда-то в сердцевину сумасшедших суженных зрачков.       — Вы, кажется, тоже не научными исследованиями занимаетесь, — с нажимом проговорил он, с трудом подавляя в голосе яростное шипение.       — Когда мне предстоит сложная операция, молодой человек, я с дамами не вальсирую, а занимаюсь своей прямой обязанностью — спасением жизни. И вам настоятельно рекомендую об этом подумать, — он сверкнул глазами и нетерпеливо спросил: — Что вам от меня нужно?       Усилием воли заставив себя успокоиться, Фред ответил быстро, четко и максимально формально. Меньше всего на свете он хотел обсуждать подробности дела с этим врачом, будь он хоть трижды знаменитым.       — Нужна помощь в расследовании, несколько советов по идентификации убийцы. У меня с собой свидетельство врача, осматривавшего тело, отчет о вскрытии, пара замечаний от коронера и фотокарточка с места преступления.       — И все? — сэр Уильям поднял на офицера все тот же презрительный взгляд, наглядно иллюстрирующий мысль: «Боже, с кем я связался?!».       — Все, чем я располагаю на данный момент, — сквозь зубы подтвердил собеседник.       — Негусто.       Водрузив на нос маленькие круглые очки, он углубился в чтение, но уже спустя пару минут негодующе воскликнул:       — Кто это писал?       — Полицейский врач, — сказал Фред, ощущая легкое удовлетворение и даже чувствуя благодарность к вечно пьяному неряшливому человеку в засаленном халате, что небрежно осматривал свежие трупы в сыром подвале старой ночлежки.       — Этот человек еще смеет называть себя врачом?! Да он не достоин туши на бойне разделывать! — и тотчас безапелляционно заявил: — Вашего полицейского шарлатана давно пора выставить на улицу: все, что здесь написано — безграмотная чепуха.       У офицера никогда не наблюдалось сочувствия, жалости или хоть отдаленно теплых чувств к грязному пропойце, выписывающему заключения таким почерком, что приходилось порой по полчаса разбирать их при свете газовой лампы. Он и сам был бы рад его уволить, если б начальство наделило необходимыми полномочиями. Но теперь, когда нерадивого врача в пух и прах разносил кто-то другой, ему безумно захотелось защитить беднягу ото всех нападок и из принципа сказать, что этот «полицейский шарлатан» очень неплох и кое-чего понимает.       — Тогда скажите, что есть не «безграмотная чепуха», — просто отозвался Фред, наблюдая за тем, как сэр Уильям медленно поднимает тяжелую голову и глядит на него так, точно желает прожечь насквозь. Стекла очков чуть подавляли силу этого взгляда, и выдержать его оказалось легче, чем раньше. А возможно просто прошло гневное оцепенение.       — Вы волчьи зубы-то спрячьте — хвост прищемите. А по поводу вашего убийцы следующее: человек он образованный, это ясно: не сапожник, не мясник, не парикмахер. Действовал аккуратно, профессионально, надрезы совершал левой рукой ножом, в самом деле применяющимся в хирургии. Но это ничуть не доказывает то, что он — исключительно врач. Скажу вам так: такие манипуляции с трупом мог произвести почти любой достаточно ловкий молодой человек, знакомый с основами анатомии. Тревильян, в каких еще профессиях необходимы такие специфические знания?       Паркинсон густо покраснел и напыжился, как ученик, приготовившийся декламировать известное стихотворение.       — С вашего позволения, сэр, анатомия необходима некоторым ученым, художникам и…       — Вот видите, — резко перебил его Галл, вновь обращаясь к офицеру, — круг подозреваемых у вас достаточно велик, потому довольно разговоров. Можете приступать к работе.       Старик напоследок еще раз придирчиво оглядел собеседника с головы до ног, остановил острый взгляд на крошечных блестящих зрачках и хмыкнул с демонстративным презрением. Казалось, от плевка его удержало только наличие ослепительно-чистого отполированного пола под ногами.       Он развернулся, предоставив новому знакомому возможность созерцать его ссутуленную спину, напоминающую бугристый замшелый холм, и отошел уже достаточно далеко, когда Фред холодно и уверенно окликнул его:       — Прошу прощения, но мы не закончили. Хочу уточнить: а где были вы в ночь с седьмого на восьмое сентября?       Куда делась важность и степенность пожилого врача, куда пропали его немолодые годы оставалось только гадать, — сэр Уильям Галл, светило английской медицины, подлетел к наглецу с такой феноменальной быстротой, точно ноги его были обуты в коньки, а зеркальный мраморный пол обратился в лед.       — Где я был хотите знать? — сквозь зубы прошипел знаменитый врач. — А больше ничего не желаете? Извольте: я был на важнейшем заседании лондонского Королевского Общества Врачей, что могут засвидетельствовать не менее десяти ученых, имена которых, конечно, известны каждому образованному человеку в Англии, но вам скажут немногое. Если полученная на войне контузия не слишком повредила ваш мозг, вы не станете строить против меня обвинительных теорий. Но если мои слова вас не убедят, я потрачу несколько минут своего драгоценного времени и напишу сэру Чарльзу Уоррену небольшое письмо, в котором укажу как минимум три причины, по которым вас не стоит допускать до столь нервной и вредной работы.       Он отступил на шаг, все не спуская с офицера горящего взгляда колючих глаз, а затем резко наклонил голову:       — Наслаждайтесь жизнью, капитан. Тревильян, — обратился он к ученику, и тот выступил вперед, втянув голову в плечи, — пройдемте, несколько моих коллег желают с вами познакомиться.       Проходя мимо Фреда, Паркинсон быстро приблизился и шепнул:       — Сэр Уильям не в себе, по всем вопросам пишите, я вам помогу.       А затем покорно засеменил следом за уродливой картофельной фигурой своего учителя. Офицер в бессильной ярости скрипнул зубами и сунул руку в карман брюк, где наткнулся на жесткую прямоугольную визитку с простой надписью: «Тревильян Брайан Паркинсон, 45 Графтон Уэй».