Бог Муравейника

      День выдался промозглый, со свистящим колючим ветром, от которого не спасал поднятый воротник. Фред стоял у подъезда дома №26 на Дорсет Стрит и оглядывал улицу, в обе стороны раскинувшую свои неширокие грязные рукава, с видом человека, получающего от окружающего запустения какое-то противоестественное мучительное наслаждение.       Смертельно хотелось курить, в горле скребло стальными когтями, давило на виски, но холодный ветер напрочь отбивал желание вытаскивать руки из карманов. Потому он продолжал стоять в нерешительности, мерзнуть, проклинать погоду, уайтчепльские трущобы, всю эту грязь и мерзость, а еще ― генерала Уоррена, в приемной которого провел несколько драгоценных утренних часов, которые надеялся потратить на сон.       Визит получился коротким и совершенно бесполезным, ― сказывалась привычка старого штабника к демонстрации собственных силы и власти. За четверть часа, проведенных в кабинете сэра Чарльза, Фред выслушал о политике, о Монро, об Уайтчепле и о самом себе столько, сколько вообще не чаял услышать хоть когда-нибудь. В ответ на гневные замечания начальника он достаточно резко заявил, что немедленно сложит с себя полномочия и отправится на Восток, а тут пусть хоть сам черт разбирается, на что генерал непривычно долго молчал, мусолил в пальцах какие-то бумаги, затем протянул через стол пустой бланк и взвешенно, отчетливо выговаривая каждую букву, сказал: «Попридержите язык, капитан, иначе однажды я соглашусь и отправлю вас в Кандагар». Железный тон, недоверчивый издевательский взгляд ― Фреду все это чертовски не нравилось, и в любой другой момент он вырвал бы из рук Уоррена проклятую бумагу, в тот же день ушел бы со службы, а следующее утро уже встречал бы с винтовкой и вещмешком за плечами в поезде, мчащемся к Ла-Маншу…       Но останавливало единственное и самое банальное обстоятельство: ни в физическом, ни в психическом отношении доверять себе он больше не мог, ― это было кристально ясно. Можно ли быть капитаном и посылать людей на смерть, когда душу и тело раздирает на части нечеловеческая боль? Можно ли доверять командование тому, кто ставит выше всего живого крохотную ампулу с растворенными в воде кристаллами? Можно ли вообще хоть что-нибудь доверить сумасшедшему, жалко ползающему на четвереньках? А человеку, которого от нехватки морфина выворачивает наизнанку? Черт возьми, да можно лгать кому угодно: солдатам, офицерам, женщинам, Уоррену, но самому себе ― никогда.       Он раздраженно скрипнул зубами, нехотя вытащил руки из карманов, чиркнул спичкой, закашлялся, сплюнул. «А метил-то, метил!.. Черт возьми, целый мир был открыт, мнил себя будущим фельдмаршалом... Да что там фельдмаршалом, ― тьфу! Вот Дарвин сказал, что человек ― хозяин природы. Или царь. Или Бог. Может, он этого и не говорил… Черт, тогда как же он говорил-то? ― не суть.       Просыпался от радости, от новизны. В церковном саду ― огромные розы, их рвал и нес дочери часовщика на Оксфорд Стрит. На ней женился. И сразу на фронт. Проклятые годы… А ведь ни на что бы их не променял! Пришлось бы жить второй раз, так же бы прожил, день-в-день, ни о чем не жалея. По возвращении мог, ведь мог устроиться по-человечески: собственная часовая мастерская, мягкое кресло у камина, огромный маятник, буфет с фарфоровыми тарелками, выводок детей, доберман с грустными глазами на коврике у ног; потрескивают угли, сосредоточенное лицо жены склонилось над вышивкой, в руках «Таймс». Тепло, уютно, добротно. Здесь ценят прочность домашнего очага. Ходики идут, жена вышивает, муж читает газету, собака смотрит на огонь. Так изо дня в день.       Рутина? Зато как звучит: благоро-одный джентльмен, господин образцо-ового поведения! Часовая цепочка непременно на животе, портсигар в кармане; ежемесячные денежные отчисления в «Общество Защиты Обездоленных Сирот Уайтчепла от Трудовой Эксплуатации». Дружная семья, сочувствие всем и всему, весьма узкое образование и весьма широкие связи, приличный внешний вид, включающий в себя фрак, десяток жилетов и непременно сверкающие ботинки ― вот что в глазах общества составляет образ настоящего джентльмена.       Ведь мог бы! Обывательское, мещанское счастьице? Да, определенно. Но сидел бы сейчас в уютном кресле где-нибудь на Риджен Стрит, пил кофе с коньяком. А так ― мерзнешь у заплеванного крыльца с сигареткой в зубах. Больной, пропыленный, небритый. Для всех ― недобитая фронтовая сволочь, на такого ленивый не поднимет руку с камнем! Может, и заслуженно...».       Он огляделся: положительно все на улице вызывало нестерпимое отвращение, но еще сильнее было острое наслаждение от осознания низости и мерзости собственного незавидного положения. Внезапно он открыл в себе интересную способность: долго и упорно расписывать то, кем бы мог стать, и сравнивать это с тем, кем в итоге стал. Гнетущая бездонная пропасть между двумя этими состояниями придавала размышлениям налет особенной щемящей тщетности и наполняло сердце мрачной веселостью.       Фред надвинул фуражку на глаза, еще постоял немного, собираясь с мыслями, затем отбросил окурок, поднялся по лестнице и без стука, как можно тише повернул дверную ручку.       Дверь сразу же поддалась, скрипнули несмазанные петли. Заходя, он забыл пригнуть голову и едва не ударился лбом о низкий дверной косяк, ― происшествие мелкое и досадное, но оно обернулось новым приступом едкой самоуничижительной иронии.       В холле у стены были грудой навалены какие-то узлы, тюки, ящики непонятного назначения, ведра, серые тряпки и прочий хлам, в приличных домах никогда не выносящийся из чуланов на суд публики.       По левую сторону от входа, в гостиной ― самой просторной комнате ― вытянулся огромный стол, укрытый белой, в жирных желтоватых пятнах скатертью. При ближайшем рассмотрении он оказался двумя небольшими столиками, поперек которых были уложены грубые неровные доски. Эту конструкцию окружал венец из разнокалиберных стульев, табуреток и кресел, вынесенных из разных квартир.       Справа от входа поднималась наверх деревянная лестница со стертыми ступенями, виднелась облупившаяся белая дверь. Дальше лестница заворачивала и уходила выше, на третий этаж, где и терялась из виду.       Неровные стены, закопченный потолок, рваные обои в пошлый мелкий цветочек; пахло пылью и еще каким-то затхлым слежавшимся хламом. И все это омерзительно грязное трущобное великолепие не нарушал ни единый звук; казалось, не шевелились даже тараканы под пузырящимися обоями.       Фред притворил за собой дверь и прислушался, ― ничего, тихо. «Черт знает что… ― пробормотал он не то про себя, не то вслух. ― Здесь все сквозь землю провалились?». И тотчас вздрогнул от пронзительного отчетливого хруста. Сразу затем ленивый голос протянул:       ― Вам чего надобно, сэр?       Офицер удивленно повернул голову. У двери на одном из ящиков сидел тощий мальчуган лет десяти в несвежей рубашке и заплатанных штанах, подпоясанных грубой веревкой. Он болтал босыми ногами и кривил в нахальной улыбочке рябое лицо, светлыми глазами внимательно и недоверчиво оглядывая незваного гостя.       ― Эй, мальчик, ты здесь один? Кто-нибудь из взрослых есть дома? ― поинтересовался Фред, оглядывая пустую гостиную.       Мальчишка меланхолично пожал плечами и, помусолив в грязной руке яркое зеленое яблоко, надкусил его с оглушительным сочным хрустом.       ― Они все ушли, ― пробубнил он, не переставая жевать. ― Хозяйка сейчас в доме напротив; Кэтрин и Элизабет пошли на рынок; отец мой со вчерашнего дня гуляет; мамка в церкви еще. Здесь еще Джон бывает, но он с утра убежал, скоро вернется. Если вы за этим безумным русским пришли, ― тут у него заблестели глаза, но голос остался столь же ленивым и будто бы незаинтересованным, ― то он вечно околачивается возле лавки старьевщика. На самом деле, ― продолжал он, радуясь, что его слушают, ― как покойницу в дом доставили ― так все сразу разбежались. И немудрено: видел я ее руку ― вся синюшная, в пятнах, а вонища такая, что хоть сам помирай. И я бы ушел, да меня тут оставили сторожить.       ― Что сторожить-то?       Мальчик снова пожал плечами и лениво обвел рукой комнату:       ― Все это. Они тут поминки устраивают, мистер Джон строго-настрого запретил кого-нибудь пускать без его ведома. ― И не сдержал любопытства: ― А вам кого надобно?       ― Мисс Келли. Она где? Не в церкви случайно?       Снова хрустнуло яблоко, мальчик долго и сосредоточенно жевал, сплюнул на дощатый пол пару мелких блестящих косточек и вновь широко и нагло улыбнулся щербатым ртом.       ― Тю-ю! Мисс Келли! Мэри что ль? ― он закатился смехом, наигранно вытер глаза липким от сока кулаком. ― Вот умора! Да какая же она «мисс»? ― девчонка еще, всего-то на… ― тут он принялся старательно загибать пальцы, задумчиво чесать макушку и вообще изображать бурную умственные усилия. ― Всего-то на шесть лет меня старше.       Фред сурово нахмурился.       ― Ты особенно не умничай, парень. Когда она вернется?       ― Тю-ю! ― снова воскликнул мальчишка и свободной рукой хлопнул себя по коленке. ― Так она никуда и не уходила! Наверху, у себя.       ― Так что же ты мне раньше плел, паршивец? ― нетерпеливо спросил Фред и резко шагнул к ребенку, борясь с желанием как следует встряхнуть сорванца за шиворот. ― Куда к ней?       ― На второй этаж, белая дверь, ― незамедлительно отозвался мальчишка, отложив яблоко и с вящим любопытством оглядывая грубую серую шинель, широкий ремень с массивной пряжкой и внушительную кобуру на поясе офицера. Сообразительные живые глаза его заблестели обожанием, а лицо приобрело выражение в высшей степени уважительное. Что не помешало ему нехотя протянуть следующую фразу:       ― Только нельзя к ней, сэр. Мистер Джон сказал…       ― А что если мне плевать на мистера Джона и его распоряжения?! ― рыкнул Фред и попытался было пройти к лестнице, но белобрысый мальчишка немедленно возник у него на пути, несколько смущенно растопырив руки.       ― Не велено мне никого пускать, сэр… ― пробормотал он, потупившись.       Фред раздраженно вздохнул, опустился перед мальчиком на колено, из-под козырька фуражки внимательно взглянул ему в глаза.       ― Хорошо, ― спокойно произнес он. ― Я вижу, ты парень толковый. Говори, чего хочешь? Мне очень нужно пройти к Мэри. Она уже взрослая девочка и сама решит, хочет меня видеть или нет. Если нет ― я тотчас же уйду и сегодня уже ее не потревожу. Теперь: чего ты попросишь взамен?       Мальчик задумчиво почесал белобрысую голову и качнулся на пятках. Конечно, ему очень хотелось револьвер. И еще погон, и фуражку, и, наверное, этот ремень, и такую же шинель, и тяжелые высокие сапоги со звездочками шпор, и часы, и еще, быть может, саблю ― ведь должна быть у офицера сабля? ― и еще, и еще, и еще… Но что-то подсказывало ему, что просить надо нечто более осуществимое, иначе можно прогадать и вовсе остаться с носом. Потому он пробурчал будто бы неохотно:       ― Патрон дайте, ― и, чуть помедлив, добавил: ― Еще выстрелить хочу.       Офицер поднялся на ноги, поглядел сверху вниз на хитрое и довольное курносое лицо и недоверчиво прищурился:       ― Патрон дам, про выстрелить ― подумаю. Но за это ты меня пропускаешь к Мэри, ― идет?       ― По рукам, ― с широкой улыбкой закрепил сорванец и пожал протянутую ладонь.       ― Не врешь?       Мальчик с готовностью помотал головой так, что волосы заметались в разные стороны:       ― Тю-ю, больно надо мне врать!       Фред удовлетворенно кивнул и подтолкнул сорванца к двери:       ― Что ж, тогда идем стрелять.       Ветер ерошил волосы, все норовил снести с головы фуражку, так что приходилось придерживать ее рукой. Присели на осыпавшихся ступенях, Фред достал из кобуры револьвер и, не торопясь, переломил рамку, пересчитал патроны, ― все шесть на месте, ― дал мальчику защелкнуть. Счастливое рябое лицо мальчишки быстро приняло выражение самое сосредоточенное и умное. Он долго вертел оружие в руках, взвешивал, фыркал от удовольствия мотал головой, изумленно таращил глаза, точно в ладонях его грелась какая-то диковинная тропическая птица.       ― Ну давай, решай уже куда стрелять будем, ― поторопил его офицер.       Ему бы чертовски нравилось вот так сидеть на ступенях крыльца, праздно оглядывая улицу, если б не лютый осенний холод.       ― Во-он туда давай, хочешь? ― предложил он, указывая на ржавый флюгер, в незапамятные времена укрепленный на крыше дома напротив.       ― Да разве туда попаде-ешь! ― присвистнул мальчик, щурясь и прикладывая ладонь козырьком ко лбу. Фред пожал плечами:       ― А почему нет? Ну-ка, дай сюда.       И забрал револьвер. Маленький железный флюгер был виден как на ладони. Белобрысый мальчуган придвинулся поближе и затаил дыхание, но выстрела все не было.       ― Ну-у же! ― в нетерпении он постучал кулаком по колену.       ― Не говори под руку, ― хмурясь, отрезал офицер.       ― И целитесь вы не туда! Надо левее! Э-эх!       Фред прищурился, дернул углом рта и неохотно отозвался, почти не разжимая зубов:       ― Ветер сильный. Дюймов тринадцать вправо придется брать.       Он выдохнул и нажал на курок. Револьвер отозвался резким щелчком, рука чуть дернулась, а спустя мгновение крошечный черный флюгерок лязгнул и бешено завертелся. Мальчик захлопал в ладоши.       ― Тю-ю! Ничего себе, сэр!       Фред слабо улыбнулся, привычным движением переломил рамку, извлек один из блестящих патронов.       ― Держи. За услугу и на долгую память.       Тонкие грязные мальчишеские пальцы с благоговением приняли маленький и невероятно бестолковый подарок. Губы растянулись в широкой улыбке.       ― Спасибо, сэр! ― он заговорчески подмигнул. ― Мэри-то, как я говорил уж, на втором этаже, комната за белой дверью ― не ошибетесь. Только, между нами говоря, все девчонки скучные…       ― Мал ты еще о таком рассуждать, ― усмехнулся Фред. ― Беги обратно на свой пост. Я, наверное, скоро спущусь…       Вернулись в дом. Как только дверь захлопнулась, мальчуган немедленно плюхнулся обратно на ящик и занялся внимательнейшим осмотром патрона. Как опытный ювелир, он рассматривал небольшой гладкий кусочек свинца, казавшийся ему куда большей драгоценностью, нежели все бриллианты в мире.       На второй этаж вела узкая деревянная лестница с вытертыми, скрипящими от каждого шага ступенями; она почти сразу упиралась в обшарпанную низкую дверь, некогда белую, а теперь ― в рваных клочьях облупившейся краски.       Фред остановился, прислушался: из-за двери не доносилось ни звука. Внизу мальчик хрустел яблоком и что-то бормотал себе под нос. Он занес руку чтобы постучать, но из комнаты тотчас послышался усталый бесцветный голос:       ― Заходи, Джон.       Для соблюдения приличий стоило все же представиться, но рука уже легла на железную ручку, толкнула дверь, ― было поздно, да и объяснять ничего не хотелось; он снял фуражку и молча замер на пороге.       Комната, оклеенная грязно-желтыми, в разводах цветастыми обоями поражала своими размерами. Невозможно было поверить в то, что когда-то здесь впятером ютились взрослые женщины, ― от такого количества жильцов тонкие холодные стены должны были распухнуть, а после неминуемо лопнуть. Каморка ― четыре фута в ширину и восемь в длину ― вмещала: узкую железную кровать, у изголовья ― закапанный воском деревянный табурет, в изножье ― маленький низкий комод с отломанными ручками; у левой стены, точно под крохотным грязным оконцем, прорубленным абсурдно высоко, лежал тонкий матрац, поверх было в беспорядке набросано какое-то тряпье, застиранные простыни, рваный клетчатый плед; правый угол возле двери занимала самодельная ржавая печь с трубой, выведенной в стену. Над кроватью на тошнотворно-желтом цветастом фоне обжигающе-черным крестом горело распятие.       Посреди этого побитого молью великолепия спиной к двери стояла Мэри: маленькая, хрупкая, в шерстяном черном платьице, какие еще носят приютские девочки.       Ветер задувал в щели между досками, и Мэри то и дело переминалась босыми ногами. Склонив голову, она крайне сосредоточенно заплетала рыжие волосы в косу и выглядела всецело поглощенной этим занятием.       ― Я тут подумала… ― начала она, но осеклась. Видимо, она каким-то образом почувствовала, что в дверях стоит не Джон: наверное, он не имел привычки так долго молча таращиться ей в спину.       Она резко обернулась, вздрогнула и неуловимо быстрым движением вскинула ладони к губам. Замотала головой, как бы не веря своим глазам.       Фред пригляделся: что-то смутно знакомое почудилось ему в этом простом жесте. Будто уже когда-то было…       Слабая тень улыбки тронула губы, ― вспомнил. Восемь лет назад он так же стоял на пороге, правда, совсем другого дома: усталый, голодный, с ввалившимися воспаленными глазами на сильно исхудавшем лице. Другая женщина глядела на него совершенно отчаянно, с какой-то щемящей обреченностью и зажимала руками рот, и мотала головой, и слезы стояли в голубых глазах. А он, замерев в дверях, с жадностью глядел на эту женщину, на ее заплаканное лицо, на ее руки и плечи; осматривал все вокруг: стены, хрусталь в буфете, портрет на низкой тумбе в холле, кружевные салфетки, нежные полукружья штор. И было совестно за то, что он здесь, ― здесь, в этом раю! ― очутился таким пыльным и грязным, что ехал на полу в самом дрянном вагоне среди таких же оборванных, голодных, обовшивевших солдат. Почему, почему же эта самоотверженная женщина тогда простерла к нему руки?..       Удивительное сходство какого-то незначительного жеста у этих двух абсолютно не похожих друг на друга людей ошарашило и будто бы немного тронуло его. Он сказал совсем не то и не так, как планировал изначально:       ― Должно быть, стоило предупредить… Если я не вовремя, то тотчас же уйду. Прошу прощения, если побеспокоил.       И по-военному резко поклонился. Выждав с пару мгновений, исподлобья глянул на девочку и приготовился уйти, но она поспешно отняла руки от лица, облизнула пересохшие губы и неуверенно шепнула:       ― Проходите же, н-не стойте в дверях…       Он выпрямился и шагнул в комнату. Мэри засуетилась, подбежала к двери, с трудом притворила. Ищуще осмотрелась, ― наверное, нужно было что-то сказать, ― но ни один предмет не цеплял взгляда. Забеспокоилась; подумать только: пришел человек, а даже усадить его некуда. Она сдалась и смущенно развела руками:       ― Вы простите, пожалуйста. Сами видите, вон оно у нас все как…       Тонкой рукой указала на ржавую железную кровать и отвернулась. На кровати лежало женское тело, укрытое дырявой, в подозрительных пятнах простыней. В складках виднелся синюшный палец, черным ногтем касающийся обоев.       Фред кашлянул, покрутил головой и перевел взгляд на единственное узкое оконце под самым потолком.       ― Дышать у вас нечем, Мэри. ― Протянул ей фуражку. ― Подержите.       Окно, как назло, от холода закостенело и все никак не желало поддаваться. Он пробовал задвижку: ни туда ― ни сюда. Тихонько выругался сквозь зубы, оглянулся, ― Мэри стояла, прислонившись лопатками к стене, и, откинув голову, смотрела ему в спину. На долю секунды Фреду даже показалось, что она, пожалуй, даже рада, что заклинило проклятую задвижку, что он принужден возиться с окном, ― не приходилось лихорадочно выдумывать какие-то особенные слова.       В комнате повисла угнетающая тишина. Офицер нарочито не торопился, бормоча ругательства, сражался с рассохшейся рамой и думал, что будет правильно сказать, что посоветовать, что спросить; что вообще говорят в таких случаях. А ведь еще надо помягче, вдумчиво, не что попало…       Он быстро оглянулся, но Мэри не увидел, зато прямо перед глазами оказалась кровать с лежащим на ней трупом. Простыня была слишком короткой, чтобы покрыть тело целиком, и ноги женщины в полосатых чулках торчали из-под нее донельзя нелепо. Пестрые чулки, зашнурованные ботинки ― последний маскарад, услаждающий глаз театральный фарс для родственников. Так она кажется живее, когда не видно мертвенной желтизны на коже, не заметны первые признаки разложения.       «Дьявольски много загадочности придает человеку смерть!.. Даже самый заурядный человечишка внезапно начинает быть особенным и чрезвычайно важным, значимым для своего окружения! А когда уходит большой Человек ― что? ― наверное, мир должен разорваться, где-то падает звезда, где-то бушует ураган. Хотя ушел Наполеон, кумир миллионов, Великий Человек, и ― ничего. Преступное безразличие. Смерть какого-нибудь банкира встретит больший отклик… Что Наполеон, что уличная девка Энни Чепмен, ― получается, так? Черт возьми, до чего странно…»       ― Я слышала выстрел, ― неуверенно обронила Мэри, низко опустив голову.       Фред быстро оглянулся. Она стояла на одной ноге, как цапля, грела замерзшую ступню правой о голень левой и чуть покачивалась, удерживая хрупкое равновесие. Несуразно большие рваные ботинки стояли возле тумбочки, но девочка почему-то все не решалась отойти от стены и надеть их.       Офицер тихонько хмыкнул и покачал головой. Последний раз дернул задвижку, ― поддалась; окно распахнулось с каким-то хлюпающим треском, задребезжало мутное стекло. Он отряхнул руки и пробормотал:       ― Ну вот, так гораздо лучше… ― Побарабанил пальцами по стене, рассеянно оглядел улицу. ― Что вы там говорите? Выстрел? Да, это я стрелял: встретил внизу какого-то мальчишку…       ― Томаса? ― подсказала Мэри.       ― Очень может быть. Так вот он хотел посмотреть револьвер. А вы что же ― испугались?       Мэри мелко повела плечами. Она все же не устояла и неловко опустила правую ногу; хотела так же поджать левую, но, наверное, решила, что будет выглядеть уж слишком несолидно, и сложила руки на груди.       ― Нет, не испугалась… Только подумала, что схожу с ума, что мне все это кажется. Просто мне за последние дни много чего вот так казалось. Знаете, бывает: от каждого звука, от каждого шороха подскакиваешь; закрыть глаза страшно; только проваливаешься в сон ― в голове такой ужас, что от собственного крика просыпаешься.       Фред с интересом прищурился и кивнул:       ― Знаю, бывает. Но к этому быстро привыкаешь.       Она тоже покивала головой. Снова молча стояли друг против друга, растерянно осматривая комнату.       Офицер все гадал, отчего же так трудно, так не хочется говорить, и пришел к мысли, что виной этому ― тело покойницы, лежащее на продавленной ржавой кровати. И, конечно, еще то, что он совершенно не умел утешать людей, тем более женщин, тем более ― таких странных. Но все же главной причиной ему виделась Энни Чепмен.       «Мертвые вечно занимают слишком много места, ― проговорил он про себя. ― Вот проклятье: точно живая; сейчас встанет и пойдет как ни в чем не бывало. Нутром чуешь ведь ее присутствие… Конечно, вздор, ― мертвая, к счастью, мертвой и останется. Теперь она ― бесполезный предмет, что-то вроде табурета. Хотя и от того больше пользы, а ее вот положат в деревянный ящик, опустят на три метра под землю, сверху закидают и ― alles».       Он кашлянул, качнулся на каблуках.       ― Как ваша нога?       Мэри наклонилась и зачем-то быстро ощупала сквозь ткань острое колено.       ― В порядке. ― Слабая улыбка тронула ее губы. ― Спасибо.       ― Вы тут как… ― он запнулся, вопрос выходил пустой и глупый, такое вообще не спрашивают. ― Справляетесь? Мальчишка внизу сказал мне, что у вас будто готовится нечто грандиозное.       Девочка простодушно пожала плечами и поспешно зашарила взглядом по полу, ― где-то здесь, возле тумбочки, стояла ее обувь, ― из открытого окна холодило так, что ноги посинели. Она закусила губу, неловко, бочком, пододвинулась поближе к забрызганным грязью прохудившимся ботинкам; спокойно пройти несколько шагов и надеть их сейчас, при госте, почему-то казалось ей стыдным.       ― Справляемся, ― она смущенно улыбнулась и поджала пальцы. ― Послушайте, можно я обуюсь? Зябко…       Офицер даже поперхнулся от неожиданности:       ― Вы у себя дома и можете меня не спрашивать. Делайте, что хотите.       Мэри поспешно шмыгнула к кровати, наклонилась. Сесть было совершенно некуда, и она, все еще бережно держа левой рукой фуражку, отчаянно пыталась правой надеть ботинок, неуклюже удерживаясь на одной ноге. Фред скептически наблюдал за ее стараниями, затем покачал головой.       ― Так, это давайте сюда, ― он нахлобучил фуражку на голову и протянул Мэри руку. Она сконфуженно подняла глаза и хотела что-то сказать, но он нетерпеливо взял ее за локоть.       ― Ну что же вы такая дикая! ― медленно и удивленно проговорил он, глядя на ее совершенно непонимающее лицо. ― Что стоите-то? Обопритесь о мою руку и не мучайтесь.       Она кое-как обулась, поднялась, отчаянно краснея и поправляя растрепавшиеся волосы.       ― Простите, все так глупо… ― сбилась, развела руками. ― Я говорила, мы справляемся, да. Вот Кэтрин… То есть все мы решили после похорон накрыть небольшой стол, знаете, чтоб те, кто захочет, пришли вспомнить Энни, какой она была хорошей. А то с Полли у нас не так получилось, впопыхах, не по-людски.       «Смешно! ― подумал Фред, отвернувшись. ― Какими щепетильными становятся люди, когда дело касается смерти. Им непременно хочется со спокойной душой зарыть покойника «красиво». Или нет, не «красиво», а «по-людски». Вот Мэри любит это выражение. А «по-людски» ― это как? Это лучшее платье и пестрые чулки на покойнице; это слезы и причитания над гробом; это пьяные откровения на поминках; это шумная толпа сочувствующих и любопытных, из которых и те, и другие совершенно бесполезны…».       ― А у вас есть примерный список тех, кого вы точно хотели бы пригласить?       ― Не знаю… ― судя по тому, как неуверенно прозвучали эти слова, ни о каких списках речи не заходило. ― Вероятно, придут те, кто знал Энни, все, кто желал ей добра.       Она улыбнулась, ища поддержки и одобрения.       ― Любой проходимец готов будет пожелать покойнице добра, если позже его ждет бесплатный обед, ― резонно заметил Фред.       Мэри окончательно растерялась и прошлась по комнате, задумчиво покусывая ноготь. Развязанные шнурки старых ободранных ботинок волочились следом за ней тоненькими темно-коричневыми змейками, еле слышно шурша по полу.       ― Разумеется, будут Кэтрин и Лиз, обязательно зайдет Джон, ― она сосредоточенно загибала пальцы, ― домоправительница, соседи. Еще, думаю, мы позовем родственников Энни, они, наверное, не откажутся зайти ненадолго.       Она говорила торопливо, иногда забавно сдвигая брови, все расхаживала из стороны в сторону, запиналась о длинные хвосты шнурков и, не замечая этого, продолжала в который раз повторять все заботы, связанные с организацией похорон и поминок: где взять телегу, что сказать родственникам, как рассадить гостей.       «Вот тебе и по-человечески! ― удивлялся про себя Фред, наблюдая за неуклюжими перемещениями девочки по комнате. ― Самую человеческую, самую искреннюю и душевную часть подменили делами и заботами. Все же похороны в традиционном понимании ― царство практицизма. Немыслимо: вот умер человек, а его бросаются наряжать, точно рождественскую елку, румянить щеки, пудрить нос, чинно складывать ручки на груди, расчесывать волосы на пробор, ― тьфу, мерзость какая! Лежать в гробу, как нарумяненный содомит… С души воротит от одной мысли. Нет, помилуйте, лучше в канаве. Лучше одному. Зато потом никто не станет рассуждать о гостях, чулках и телегах. К чертям эти разговоры!       Надо, наверное, как сказал однажды сержант... Точнее, не сержант, конечно, а Эпикур в каком-то своем далеком веке: «Когда наступит пора смерти — насыщенному отойти от стола, освобождая место другим гостям». Да, так и надо, главное ― насыщенному».       И ему представился длинный стол, уходящий в бесконечность, и за ним сидят мужчины, женщины: все в белых или красных одеждах, в венках из оливковых ветвей. Среди них где-то примостился и он, причем непременно вот так, как сейчас ― в шинельке, совершенно не подходящий этому обществу. Тут вдруг, приходит Пора Смерти ― непременно кудрявый юноша в алой тоге ― ударяет в золотой гонг ― бум-тарарах! ― выносят на серебряном блюде тяжелый кубок с ядом, подносят. Возьмешь его, выпьешь до капли, запрокинув голову, затем встанешь из-за стола, на пару шагов отойдешь, ― тут смерть и настигнет. Фред будто со стороны увидел себя, как он поднимается, медленно отступает от стола ровно на два шага и падает на спину, как подкошенный. Снова гудит, ревет золотой гонг ― бум-тарарах! ― входит какой-то новый человек и садится на освободившееся место.       «Вот это по-человечески, вот это ― вечное, круговорот. А тут какая-то мелкая суета, ручки на груди, пьяные слезы… Нет, не то, не то, не хочу так, ― тошно».       ― И вы, значит, совсем одна, ― пробормотал он, не зная, перебил ее или нет.       Девочка встрепенулась, замерла на середине комнаты, и удивительно теплая улыбка тронула ее губы:       ― Вы когда о чем-то своем размышляете, ничего не замечаете, у вас даже глаза стекленеют. Вот о чем сейчас думали?        Он отвернулся и неохотно бросил:       ― Да так, ни о чем. О смерти.       Мэри тихонько покивала головой, забавное и, как казалось Фреду, совершенно детское, вечно светлое, веселое лицо ее потускнело и осунулось. Не поднимая усталых глаз, она глухо прошептала:       ― Я тоже.       И вновь ненадолго замолчала, стремительно пробежалась взглядом по всему, что наполняло крохотную комнату, остановилась на стене у самой двери, где на гвозде висела засаленная серая рабочая куртка с оборванным воротником и подвернутыми рукавами.       ― Вот утром Джон забегал, ― вскользь обронила она, точно они об этом и говорили, ― он нам очень помогает. Сейчас ушел за телегой, сами понимаете, надо перевезти Энни…       Девочка стушевалась и скомкала окончание фразы, так странно это прозвучало теперь. Фред в который раз кивнул.       «Надо же, ― Энни! А в морге ее звали 12/4… Четкий номер, набор цифр, не говорящих ни о чем. У цифр нет истории, их просто однажды придумал какой-то чудак, решивший подсчитать количество звезд на небе. А вот у женщины по имени Энни была история: однажды она родилась, вышла замуж, дала жизнь своим детям, и все это ― для чего? Неужели для того, чтобы оказаться на улице с перерезанным горлом, чтобы гнить на холодном столе в морге, чтобы теперь какая-то девочка по старой памяти называла ее «Энни»? Предмет, который зовут Энни Чепмен… ― он усмехнулся своим мыслям. ― К примеру, стул. Или гардина. Какая глупость! Ведь однажды появится предмет, который будут звать Фредерик Эбберлайн… И для ребят из офицерского собрания найдется лишний повод напиться. Неплохо, это уже почти эпикурейство».       ― Телега ― это большая помощь, ― на всякий случай пояснила Мэри, изредка поглядывая на офицера.       ― Да, очень благородно с его стороны, ― подтвердил он.       В голову как стукнуло: и как сразу не подумал! Порылся по карманам и извлек несколько монет, в общей сумме около десяти шиллингов.       ― Едва не забыл: вот деньги, которые были обнаружены у нее во время обыска, ― он равнодушно кивнул в сторону лежащего на кровати тела. ― Думаю, теперь все это ваше.       Он взял ее руку и вложил монеты в раскрытую ладонь. Мэри почему-то вздрогнула, но ничего не сказала, наклонилась, принялась считать, чуть пришептывая губами. Непонимающе помотала головой, пересчитала заново ― все верно. Она нервно сглотнула и подняла лицо с какой-то мучительно жалобной и совершенно детской улыбкой.       ― Энни едва набирала за ночь несколько пенсов, ― сдавленно выговорила она, сбиваясь. ― Она не могла столько заработать. А я не могу это принять…       Фред только суховато пожал плечами и с нажимом, четко выговаривая каждое слово, ответил:       ― Вы не в том положении, чтобы отказываться, ― он резко дернул головой. ― И я ничего не прошу взамен.       ― Я не могу, ― лихорадочно, со слезами в голосе зашептала Мэри, ― не могу, понимаете?       ― Не понимаю. И не хочу понимать.       Она покусала губу, сжала ладонь в кулак и каким-то особенно сильным, скомканным движением вытерла глаза. Сказала преувеличенно твердо и уверенно, хотя в глазах не читалось ничего кроме стыда и страха:       ― Спасибо. Только я вам эти деньги непременно отдам.       Офицер кивнул абсолютно серьезно, хотя в душе жалостливо усмехнулся.       ― Как вам будет угодно, ― и добавил: ― Но не торопитесь, мне не к спеху.       Мэри отвернулась. Как ему показалось ― сердито и раздосадовано. Очень может быть, что так оно и было, но Фред почти не видел ее лица. Тонкие пальцы растерянно перебирали волосы, вновь заплетая их в колосок. Было видно, что ее заботит что-то другое, очень неприятное, и вот сейчас она решает: сказать ― не сказать.       Он терпеливо ждал. Девочка медленно прошла по комнате к двери, ― походкой неровной, совсем не женской, ― затем развернулась, поднесла ладонь к губам, медленно выдохнула, сложила руки на груди. На лице сохранялось выражение какой-то детской серьезности, ― точно ей хотелось выглядеть значительнее, нежели она в действительности была, ― и в то же время ― глубокого тревожного отчаяния.       Она замерла, уткнувшись взглядом в один из наиболее отвратительных цветочков на обоях, и сказала удивительно спокойно, но медленно:       ― Если вам сейчас хоть на секунду показалось, что я храбрая, то не обманывайтесь ― это не так. Я притворяюсь. Не хочу перед вами выглядеть трусихой.       Мэри притихла, повела острыми лопатками, точно под платье набились колючки.       ― Знаете, ― немного погодя продолжила она, ― после ухода Полли я совсем не боялась умереть, вот нисколечко; думала ― хоть завтра, все одно, главное, чтоб больше никого не трогали. А за эти дни, пока была одна…       ― Вдруг испугались? ― закончил за нее Фред, чуть усмехнувшись уголком рта.       Девочка удивленно дернула плечами:       ― Почему «вдруг»? Совсем не «вдруг», просто поняла, что страшно. Вот вы знаете, почему страшно?       ― Как же я могу знать? Каждый боится чего-то своего.       Она кивнула, бросила на него быстрый взгляд и пробормотала едва слышно:       ― Я так и думала, что вы не знаете, ― вы же взрослый.       Слабо улыбнулась, будто прося прощения за эти слова, но Фред упорно молчал, чуть склонив голову набок, ожидая продолжения. Мэри задумчиво ковырнула ногтем цветочек на обоях.       ― Страшно, что ничего уже не будет. Если я умру, то ничегошеньки не будет из того, что я себе надумала.       ― А что вы надумали?       ― Да так, ― она пожала плечами. ― Не знаю, разного… Вот вам кажется, мне сколько лет?       Фред оценивающе прищурился: личико у нее было совсем детское, телосложение не оформившееся, какое-то нескладное. Вдобавок ко всему ― это несуразное платьишко с маленьким полукруглым воротничком под самым горлом, ― ну точно ученица воскресной школы, не достает только белой косынки на голове.       ― Ну, шестнадцать? ― предположил он.       Мэри осторожно улыбнулась и кивнула.       ― Почти угадали, ― месяц назад семнадцать исполнилось. А я была только дома, в Эннишкроне, в Баллине ― городе неподалеку, да здесь, в Лондоне. Мечтала много, только не спрашивайте, о чем, ― я и сама не знаю. Обо всем. Чтобы был свой дом, а вокруг ― зеленые поля сколько хватает глаз; чтобы на окнах непременно висели белые шторы, ― я бы сама сшила, мне Кэтрин рассказывала, как; чтобы молоко в крынке, рассвет над морем и ярмарка по воскресениям. Почему вы смеетесь?       Офицер действительно улыбался, привалившись к стене. Таким странным и далеким казалось все это: зеленые поля, дом, свежее молоко в теплой крынке… А вот Мэри, кажется, там было самое место, и даже не верилось, что она стоит здесь, в крохотной грязной комнатенке в лондонских трущобах.       Точно угадав его мысли, она доверчиво улыбнулась и спросила:       ― Хотите, еще расскажу?       И, не дожидаясь ответа, заговорила о жизни там, в Ирландии, о краях, где поля и луга поросли изумрудом, где пенистые морские волны приобретают особый глубокий серебристо-синий цвет, где небеса сияют лазурью, где на отлогах холмов пасутся огромные стада облачных овец, где города исчисляются пятью-шестью домами с белыми или бежеватыми глиняными стенами, а все соседи знают друг друга и при встрече приподнимают шляпу, говорят «ты». Эти чудные ― или чудные? ― люди от рассвета до заката возделывают свои изумрудные земли, а в воскресение отправляются на ярмарку или на какой-нибудь местный праздник, садятся за длинные столы, пьют янтарное пиво из огромных кружек, курят непременно трубки, ведь только трубку можно курить степенно, с чувством, с глубоким философским пониманием. Возле дерева, украшенного разноцветными лентами, резвятся дети: мальчики в заломленных мягких картузиках пытаются ухватить за косы шумных девочек в легких ситцевых платьицах, и вся эта ватага шумит, визжит, хохочет. Поднимается от дороги пыль, въезжают в город все новые и новые телеги, разгружаются торговцы молоком, сливками, маслом, мясом и овощами, и сметливые женщины внимательно оглядывают привезенные товары, прицениваются, торгуются. И так ― в песнях, плясках, в необременительных заботах проходит день, заявленный праздничным еще в Писании, а следом за ним течет череда будней с тяжелой работой в полях и на фермах. Дыхания не хватает вобрать в легкие свежесть воздуха, тепло пахнет коровником и шерстью, ветерок приносит ароматы скошенной травы, снопы сена золотятся шапками на горизонте, горластые чайки белыми стрелочками расчерчивают небо над молочными барашками волн.       Фред слушал и думал, что таких земель много и в Англии, что есть похожие деревеньки со смешными, но отчего-то очень гордыми и старинными названиями, а в этих деревеньках стоят такие же дома, из окон которых выглядывают по утрам сонные лица таких же чудаковатых людей, знающих друг друга, но невидимая полоса, отчеркнувшая Ирландию от Англии, делает все тамошнее таким удивительным и непохожим, точно в каком-то сказочном королевстве. Кто знает, быть может, не зря до сих пор пугают детей огневками и сатирами; если это так, то где еще, как не в Ирландии, должна жить старуха Мэг-с-пучками, коварный лепрекон или остроухий брауни?       Мэри все ходила из стороны в сторону, и движения ее становились все более порывистыми, ожили слабые руки, затрепетали так, точно она собиралась улететь, заблестели глаза, растрепались волосы, вспыхнули яркими пятнышками веснушки, густо усеивавшие лицо. Она вся казалась нездешней, и даже не просто потому, что абсолютно невозможно было ее представить в этой комнате; Фред вспомнил, как тогда, в церкви, слушая ее пение, подумал, что она откуда-то не с земли, и сейчас был готов в это поверить.       Он едва заметно улыбнулся, наблюдая за ее метаниями:       ― Почему вы мне все это рассказываете, Мэри?       Оборвав рассказ на полуслове, девочка пожала плечами и не задумываясь ответила:       ― Вы хороший.       Она храбрилась и долго не отводила взгляда, но вскоре все же не выдержала, потупилась и залилась румянцем. Ответный взгляд был внимателен и предельно серьезен.       Как тут было понять: никому и никогда не могло взбрести в голову назвать его «хорошим» человеком. Каким угодно: упрямым, твердым, может, даже храбрым, но никогда ― «хорошим». Это слово, сказанное совершенно посторонней девочкой, которую он знал всего несколько недель, а следовательно ― вообще толком не знал, слово, сказанное вот так легко, просто и обыденно, тоном, каким сообщают всем известные истины, ошеломило его и едва ли не напугало.       ― Вы с чего так решили? ― угрожающе тихо спросил Фред.       ― Не знаю, ― она пожала плечами. ― Мне так кажется.       Офицер с готовностью покивал головой и несколько раз повторил про себя это «кажется». Мэри нервно теребила воротничок и не то ждала чего-то от него, не то мучительно подбирала слова. Он невесело и нервно дернул углом рта:       ― А мне кажется, что вы очень забавная девочка.       ― Почему это? ― обиделась она, смешно нахмурив брови.       Улыбка дрогнула на его губах и исчезла. Засунув руки в карманы шинели, он отвернулся к окну, выглянул, осмотрел улицу. По мостовой простучала колесами разбитая телега, груженная тяжелыми ящиками; на ящиках, точно на троне, восседал седобородый старик и сосредоточенно дымил трубкой. Внизу, на сене, простоволосая девочка в ситцевом платьишке задумчиво ощипывала колосок.       ― Почему? ― упрямо повторила Мэри и дотронулась до обшлага его рукава.       Фред нехотя повернулся.       ― Потому, что вы можете позволить себе это «кажется». Вы ровно ничего обо мне не знаете, а уже уверены, что я ― «хороший». Это очень странно.       ― Не странно, а искренне, ― с нажимом поправила она. ― Взрослые почему-то редко говорят то, что думают. Вот, скажем, Кэтрин: утешает, говорит, что скоро все будет как прежде… А вы скажите, ― только честно! ― скажите, как по-вашему будет?       Офицер покачал головой, бесцельно порылся в кармане, прищурился на укрытое простыней тело, ― говорить не хотелось.       ― Не знаю, как будет, Мэри. Правда не знаю. Но точно не так, как прежде.       ― Конечно, ― тихо выдохнула она, рассеянно поправляя волосы. ― Конечно, только иногда так хочется хоть на день, хоть на час вернуть все так, как было раньше. Вы же знаете, правда?       Молчали. «Вы же знаете! ― повторил он про себя и усмехнулся. ― А хотелось бы не знать! Прыгнуть лет на двенадцать назад, как следует тряхнуть себя за плечо и… и ничего бы этого не было. Генералом бы не стал, нет, ― сделался бы человеком с золотой цепочкой. Но, задуматься, разве ж это плохо? Жена, дети, коллекция трубок за стеклом, фарфоровая сахарница, серебряный молочник, кружевная скатерть; чай, тосты с джемом, пудинги; на голове ― цилиндр… Тьфу, пропасть, до чего же мерзко! ― хмыкнул. ― Наше-елся чистоплюй! В цилиндре и при золотой цепочке ему мерзко, кашлять кровью в подворотне, кутаясь в шинелишку ― мерзко. Чего же надо тебе, сволочь?! Э-эх, скорее бы уже кончить эту канитель и ― хоть к черту…».       Он рассеянно прислушивался к перебранке каких-то женщин за окном и мог поклясться, что не понимает ни слова. Оторванный от мира, сейчас, стоя в маленькой каморке на Дорсет Стрит, он сильнее, чем когда-либо, ощутил всепоглощающее одиночество. Казалось, что он находится вовсе не в доме, а в крохотном деревянном ящике, и за окном совсем не оживленная лондонская улица, а черная безграничная пустота. На душе было тяжело.       ― Да, я знаю, ― наконец обронил он, не глядя на Мэри.       Она снова задумчиво нахмурилась и вздохнула:       ― Кэтрин, вообще говоря, очень хорошая. Только она за всех волнуется, и за меня, и за Лиз, и даже за Джона, ― его очень привечает, да-а… ― девочка важно подняла голову, точно в этом была ее заслуга, но затем притихла и заговорила совсем по-другому: обеспокоенно, немного тоскливо. ― Знаете, у нее если в жизни что-то серьезное происходит, вот как сейчас, большая беда, то она ― ни слезинки, молчит. А чуть только мелочь какая-то: ушиблась, иголкой укололась, тарелку разбила, ― сразу плачет, да так горько!       Фред постоял, глядя на нее, перевел взгляд на распятие над кроватью, и все казалось ему чудным. Давеча думал откланяться как можно скорее, а вот теперь захотелось задержаться. К огромному удивлению ему внезапно открылась в ней какая-то диковатая прелесть, угловатая, несформированная непосредственность. И то, как она говорила: просто, искренне, совсем, кажется, не задумываясь, ему определенно нравилось.       ― Джон тоже хороший, ― спохватилась Мэри, оборачиваясь на оставленную на гвозде рабочую куртку. ― Только Джон ― он, как бы сказать… ― нервно облизнула губы, смутилась. ― Он, понимаете, молодой… То есть, я хотела сказать, что он совсем как я… Точнее, не как я, но вы, наверное, поняли. А вот вы взрослый.       Фред не сдержал поддразнивающей улыбки и спросил с наигранной строгостью:       ― Так вы меня в старики записали?       Девочка совсем сбилась, стушевалась, всплеснула руками, точно намереваясь этим движением отбросить все сказанное.       ― Ну что вы, в самом деле, ― жалобно протянула она, ― почему же в старики? Я же совсем не то имела в виду! Просто по сравнению со мной вы…       ― Старый? ― засмеялся он.       Мэри с досады топнула ногой, сжала кулачки, мучительно краснея не то от досады, не то от смущения.       ― Нет, просто взрослый. И повидали куда больше моего: мне вот и рассказать нечего, а вам, ― страшно даже представить, ― наверное, за пару недель всего не выговоришь. ― И спросила, не глядя: ― Вам, наверное, лет сорок… два?       ― Сорок, ― он усмехнулся. ― А что ― не похоже?       Она недоверчиво прищурилась, задержала пристальный изучающий взгляд на его лице.       ― Похоже… ― зачем-то склонила голову набок, пригляделась. ― Или не похоже. Не знаю. Это все потому, что вы воевали. Мне сразу показалось, что вы именно такой и есть, точно всегда были на фронте.       Фред согласно кивнул; наверное, так все и было. Пока Мэри говорила, он все смотрел на нее и внезапно решил, что она и вправду очень храбрая и сильная, пусть и утверждает, что только притворяется, потому что даже притворяться храбрым крайне непросто, ― редкому трусу это удается. И, тем не менее, она все равно при этом остается маленькой девочкой, и на самом деле ей очень горько и очень страшно, а еще, наверное, обидно от того, что он совсем ее не понимает и даже не хочет понять.       Он думал сказать что-нибудь обнадеживающее: что все будет хорошо, что она будет жить еще долго, так долго, что это, быть может, даже наскучит, но промолчал: какие он мог дать гарантии? Сегодня Энни Чепмен, завтра Мэри Келли. А могло бы получиться наоборот, и она, ― умная девочка! ― это прекрасно понимает, потому и боится. В конце концов, найдите человека, который бы не боялся…       А еще вдруг очень захотелось протянуть руку и погладить ее по голове, точно как ребенка. Тем более что волосы у нее были действительно красивые: рыжие, с медью, густые и, верно, очень мягкие; пропускаешь сквозь пальцы ― шелк.       Он приблизился и тихо накрыл ладонью ее лоб и самую кромочку волос, где новые, неокрепшие, тонкие поднимались одуванчиковыми семенами, и осторожно, точно боясь ее спугнуть, провел до затылка.       ― Все равно вы очень храбрая.       Повинуясь его руке, она медленно подняла голову и чуть вздрогнула, будто от внезапно налетевшего холодного ветра.       ― Я говорила, это неправда.       ― Храбрость ― это не отсутствие страха, но умение его побороть, ― возразил он. ― Вы научитесь, вы сильная.       Она согласно кивнула: как скажете, сильная ― значит, сильная. Ему понравилась эта бесхитростная покорность: как скажете, так и будет, так и есть, ― в таком беспрекословном послушании проглядывало что-то давно забытое, военное, а значит ― простое, без затей.       Офицер быстро снял руку и подчеркнуто грубовато потрепал девочку по плечу. Мэри улыбнулась в ответ, ― сперва неуверенно, затем просто и открыто. Ее внимание привлек блестящий серебристый череп на фуражке. В темно-карих глазах промелькнуло неясное волнение, словно вот-вот должен был прозвучать какой-то очень важный и не слишком приятный вопрос. Мэри явно подумывала его озвучить, но промолчала и вскинула голову от отчетливого шума за окном.       С улицы доносились голоса, что-то деревянно стучало и поскрипывало. Фред хотел было что-то сказать, но девочка жестом остановила его, настороженно прислушалась.       ― Это Джон, ― упавшим голосом сказала она, и рука тотчас соскользнула с ее плеча.       Фред понимающе кивнул.       ― Наверное, мне лучше уйти?       ― Да нет же, ― почти с досадой отозвалась Мэри, стянула со спинки кровати черный платок, закуталась, устало повела плечами, ― куда вы теперь пойдете…       А в следующую секунду рыжеволосую голову заняли совсем иные мысли, забота отразилась на веснушчатом лице. Девочка еще раз тоскливо посмотрела на офицера; уголки губ дрогнули, будто она хотела улыбнуться, но не вышло.       ― Извините, что все так, ― тихо проговорила она.       Он лишь досадливо отмахнулся.       ― Перестаньте извиняться.       Внизу со скрипом открылась дверь, вошедший долго и тяжело стучал ногами на пороге; густой голос весело прогудел: «Ну, скучал по мне, Том? Э-эх, а я тебе ничего не привез, уж прости, братец!». В ответ послышалось презрительное фырканье, дескать, не больно-то хотелось твоих подарков. Дальше шаги, ― тяжелые, но приглушенные, точно такой звук издают ботинки на резиновой подошве, ― раздались уже на лестнице, на секунду поутихли перед комнатой. Наконец, в дверь несколько раз неуверенно, но крепко стукнули, и Мэри поспешила открывать.       Сильная коренастая фигура Джонатана О’Доннела, втиснутая в грязные рабочие штаны и огромный коричневый шерстяной свитер, выросла на пороге. Протиснув в дверной проем широкие плечи, он приветственно раскинул большие руки и на удивление бережно обнял ими девочку.       Ирландец принимал настолько деятельное участие в хлопотах, что, казалось, взял на себя больше обязанностей, чем мог выполнить. Беда его заключалась в том, что должной внушительности, необходимой для разговоров с представителями власти, он к своим девятнадцати годам еще не нажил, как и не обладал достаточными средствами для подкупа этих представителей. Целый день бегая по Лондону от кладбища до дома, от дома до продовольственной лавки, от лавки к гробовщику, он натыкался исключительно на обидные смешки. В последний раз при попытке поторговаться с копателями, заломившими за свои услуги фунт и шесть пенсов, он был отправлен восвояси со словами: «ты сначала усы отрасти, мальчишка!». Рассерженный и обиженный Джон возвращался домой, где находил утешение у Мэри, выговаривая ей все свои расстройства, и она не жалела любви и заботы, хотя и непомерно уставала и даже слегка обижалась на непоседливого ирландца, который, воспрянув духом, выпив четыре кружки воды и умяв значительную горбушку хлеба, вновь бежал на городские улицы улаживать еще какие-то вопросы, в которых Мэри, конечно, ничего не могла понять. Лиз хохотала, провожая его до дверей, и говорила, поправляя шляпку: «Если бы мальчишка не мотался по Лондону, как курица с отрубленной головой, ― добился бы куда большего».       Однако теперь, судя по сияющей физиономии, Джону наконец-то улыбнулась удача, что он поспешил подтвердить тотчас же:       ― Не поверишь, Мэри, я раздобыл телегу! И отменную телегу… ― тут он осекся, сообразив, что из всех несомненных достоинств его находки, пожалуй, важным являлось только одно: что у нее имеются исправно крутящиеся колеса. ― В общем, до кладбища мы Энни довезем. Вот чуть только все вернутся, можно начать грузить… Вот.       Смутившись, он поспешно оттер лицо смятым в руке картузом, девочка же покивала и с благодарностью погладила его руку, хотя слово «грузить» применительно к погибшей подруге показалось ей неприятным: грузить можно ящики с овощами, уголь, кирпичи, но никак не человека.       ― Слава Богу! ― выдохнула она, не зная, что сказать еще.       Молодой человек с жалостью посмотрел на нее и сокрушенно покачал головой:       ― Как ты здесь? Не сердишься, что я тебя оставил?       Мэри поспешно покачала головой: разве можно было вообще на него сердиться? Да если бы не Джон с его внезапными торопливыми визитами и бестолковыми хлопотами, ей оставалось бы только неприкаянно слоняться по дому, цепляя плечами углы, перебирая завалы старого хлама, открывая и закрывая дверцы шкафов, растворяясь в этой пыльной тишине, нарушаемой лишь вздохами дома да едва слышным скрипом половиц.       Ирландец с облегчением вздохнул, точно всерьез мог предположить, что она сердится, широко шагнул в комнату и осмотрелся ровно с тем довольным выражением лица, которое подчас можно увидеть у отца большого и дружного семейства, вернувшегося домой после многотрудного рабочего дня. Однако все довольство улетучилось в единый миг, когда рассеянный взгляд Джона споткнулся о высокую фигуру в серой шинели.       ― Опять вы?! ― оторопело выговорил он, не веря своим глазам.       Фред растянул губы в улыбке, не предвещающей ничего хорошего.       ― Вы всегда так красноречиво удивляетесь, мистер… как вас там?       ― Джонатан О’Доннел! ― почти по слогам выкрикнул молодой человек, задиристо сжимая мощные руки в кулаки. ― И советую это запомнить, сэр, иначе…       Он не успел или не смог придумать, что собирается делать при таком раскладе, потому просто гневно сдвинул брови и набычился, посчитав, что это куда красноречивее говорит о его намерениях.       Фред равнодушно положил ладонь на рукоятку револьвера.       ― Даже не пытайтесь, ― предупредил он. ― Знаете, мальчик, есть хорошая армейская поговорка: «Бог сделал людей разными: сильными, слабыми; полковник Кольт сделал их равными». Ваших товарищей по союзу смерть настигла с сорока футов, а нас с вами разделяют три. Неужто думаете, что я с такого расстояния не вышибу вам мозги? ― он скучающе оглядел комнату и, отделившись от стены, сделал полшага вперед. ― Есть вопросы, ― задавайте.       Мэри прикусила губу и предостерегающе тронула ирландца за руку, ожидая чего угодно, но тот лишь упрямо повел плечом.       ― Есть вопросы, ― язвительно отозвался Джон. ― Что вы здесь забыли? Зачем беспокоите простых людей, у которых такое большое горе? Если вы не знаете, что такое терять родных, так не травите же душу тем, кто знает! Все выспрашиваете да разнюхиваете, а на улицах женщины гибнут… Вот она, вот она, страна угнетателей во всей красе: ни пожить, ни выжить!       Он насупился, засверкал из-под надвинутых бровей пронзительно светлыми глазами и рубанул кулаком воздух точно так, как делал всегда, когда готовился говорить с его точки зрения бесконечно важную речь на демонстрации.       ― Вы руками-то не машите, ― сурово оборвал его Фред, ― целее будете.       ― Да меня ваши угрозы не пугают! Какое вы право имеете здесь распоряжаться? Это не ваш дом!       ― Не мой, ― с ледяным спокойствием согласился Фред. ― Но и не ваш. Это дом мисс Келли, и уж если кто и имеет право распоряжаться, то только она.       Ирландец не нашелся с ответом, растерянно поглядел на девочку, точно впервые ее увидел, но тотчас посерьезнел и, чуть приблизившись, сказал:       ― Вам лучше уйти. Неужели не понятно, что вы здесь чужой? Мы сами со всем разберемся, вдвоем.       Он победоносно замолчал, но несколько растерялся: никак не ожидал, что повиснет такая мрачная тишина. Ощупав карманы брюк, он быстро приобнял Мэри, неловко клюнул ее в щеку и пробормотал:       ― Ну, меня приятель внизу дожидается, мы, наверное, перенесем ее, а?       Мотнул головой в сторону кровати, где лежала умершая, и девочка согласно кивнула, опустила виноватое лицо и покрыла волосы черным платком.       Уже стоя на пороге комнаты, ирландец обернулся и с едким сожалением добавил, будто размышляя вслух:       ― Неужто вам в самом деле невдомек, каково это ― потерять близкого человека?..       Больше не было произнесено ни слова. Хлопнула дверь, а офицер продолжал напряженно и внимательно всматриваться в какую-то незримую точку перед собой.       С улицы раздавались голоса, они все приближались, ― это Джон и его знакомый переходили улицу. Фред резко дернул головой, огляделся, на долю секунды задержав взгляд на виновато застывшей на противоположной стороне комнаты девичьей фигурке, и пробормотал сквозь зубы:       ― Мда, невдомек…       По лестнице дробным маршем прозвучали одинаково тяжелые шаги, и на пороге снова возник Джон, за ним следовал приятель ― простоватый на вид рабочий, ― при входе в комнату он тоже стянул с головы засаленный картуз, обнажив пышную кудрявую шевелюру. Оба подошли к кровати, широкими спинами окончательно заслонив укрытую застиранной простыней фигуру покойницы. Кудрявый крепко ухватил ее за ноги, ирландец просунул руки под мышками; рывком они дернули ношу наверх, но тотчас уронили обратно: тело безвольно провисало, руки выскальзывали из-под импровизированного савана, простыня норовила соскользнуть на пол.       Пришлось поднимать вместе с матрасом. Молодые люди разом вскинули отяжелевшее тело и, пыхтя и отдуваясь, вынесли из комнаты. Вместе они еле смогли протащить покойницу в дверной проем: неестественно растопыренные руки болтались из стороны в сторону, задевая стены. Лестничная площадка оказалась слишком мала, и тело пришлось опустить на пол, чтобы перехватиться поудобнее и спуститься на первый этаж. Джон вытер лицо широкой ладонью, выдохнул, махнул рукой и наклонился. Покойница вновь взмыла в воздух и поплыла, подпрыгивая с каждой ступенькой. В своем саване из простыни она походила на древнеегипетскую принцессу, готовую отправиться в царство Осириса.       Мэри хотела было последовать за этой странной траурной процессией, но Фред удержал ее за руку. Лицо его было серьезно, взгляд ожесточился, уголки плотно сжатых губ опустились книзу.       ― К черту, ― проговорил он, почти не разжимая зубов, ― не смотрите. Всех не пережалеешь.       Она подняла голову и растерянно посмотрела на его лицо: еще недавно насмешливое, оно снова приняло обыкновенное мрачное, решительное выражение. Он не ослаблял хватки до тех пор, пока не услышал грохот захлопнувшейся за молодыми людьми двери и не удостоверился, что мертвая вынесена из дома. Тогда он разжал пальцы и так же, как и при встрече, отрывисто склонил голову:       ― Честь имею.       Отчетливый стук подкованных армейских сапог уже слышался на лестнице, когда Мэри, опомнившись, сбежала следом.       ― Подождите!       Фред остановился у двери и неохотно развернулся.       Несколько мучительных мгновений она никак не могла собраться с мыслями и сказала в итоге совсем не то, что хотела:       ― Помню, вы просили меня узнать у Элизабет адрес, где она работала вместе с моей мамой. Я должна была вам телеграфировать, но, сами видите, как все… ― он нахмурился, и она поспешила оставить объяснения. ― Одним словом, я узнала. Есть у вас где записать?       Он сунул руку во внутренний карман и вытащил небольшую записную книжку и перьевую ручку. Глаза девочки оживленно блеснули: она ни разу не видела ничего подобного, повертела чудную вещицу в руках и неловко нацарапала на свободной странице: «Клеманс Стрит, 3». Чуть подумав, приписала то, что не решилась бы озвучить: «Можно ― с вами?».       Офицер забрал у нее блокнот, пробежал взглядом по строчкам, лицо его помрачнело.       ― А вам зачем? ― сухо спросил он, недоверчиво оглядывая девочку.       ― Да как же, ― смутилась она, ― вы сами сказали: если я не…       ― Мало ли, что я сказал, ― резко перебил он, не прерывая наблюдения, ― я вообще много чего говорю, у меня бывают настроения.       Мэри непонимающе повела плечами.       ― В смысле ― «настроения»? Настроения у всех бывают, и разные… ― Она виновато улыбнулась, осознавая, что говорит совсем не то и не понимает, что он имел в виду. ― И у меня бывают настроения…       Фред нетерпеливо дернул углом рта и спрятал руки в карманы.       ― Одним словом, вам там делать нечего. Да и мне, признаться, будет не до вас. Не вижу смысла идти и торчать на холоде.       ― Но ведь дело касается моей матери, капитан, ― внезапно с нажимом, с каким-то совершенно детским упрямством сказала она.       И в том, как она произнесла эти слова, офицер, к собственному удивлению, не нашел ничего забавного или подозрительного. Только вот простое и привычное обращение ― «капитан» было немного странно слышать из уст этой девочки. Невольно захотелось улыбнуться. «Этого еще не хватало!» ― недовольно пробормотал он про себя, но вслух сказал только:       ― Я должен подумать.       Мэри покорно кивнула и уже вроде отступила на шаг, но вдруг крепко ухватилась за жесткий обшлаг его рукава и скороговоркой произнесла:       ― Джон не прав, и вы это знаете. Он был несправедлив, но совсем не хотел вас обидеть, он просто… Просто не подумал. Вы ни в чем не виноваты. Я вам верю!       Тронутый ее внезапным порывом, Фред все же не сдержал улыбки. Нет, он был убежден, что Джон знал, о чем говорит, знал и намеренно хотел ударить побольнее. Но вот уж кого точно было не в чем винить, так это Мэри, и, возможно, именно поэтому он так досадовал на нее.       ― Верите мне? ― повторил офицер, точно пробуя эти слова на вкус, и тотчас прищурился, задумчиво поскреб подбородок. ― А почему, собственно?       ― Я уже говорила, ― удивилась она его недогадливости, ― мне кажется, вы хороший.       ― Вы, должно быть, очень счастливая, ― задумчиво заметил он.       ― Счастливая?       ― Да, счастливая. Вам почему-то достаточно сказать «кажется, вы хороший», чтобы поверить незнакомому человеку. Поберегитесь только, так недолго и обмануться. ― Он поднял воротник и повернул дверную ручку. ― Ну, пора и честь знать.       На пороге он оглянулся и подумал, что еще предстоит решить, стоит ли тащить девчонку с собой, если придется завтра идти по адресу, нетвердо нацарапанному в блокноте. Наверное, все же не стоит, а с другой стороны, если ей так уж хочется, то почему бы и нет…       ― Вот что… ― неуверенно начала Мэри и вдруг стремительно выпалила: ― Вы приходите сюда, к нам, часа через три. Небольшой стол, гости… Мне будет очень приятно, если вы придете.       Фред толком ничего не успел обдумать и зачем-то кивнул:       ― Хорошо.       И тотчас пожалел о сказанном, но взять слово обратно уже не осмелился: вышло бы подло, тем более в такой день. Лицо Мэри оживилось, на щеках ярко проступили веснушки, она с облегчением вздохнула.       ― Правда придете?       ― Значит, через три часа? Правда приду. Я вообще предпочитаю говорить правду, так и запомните на будущее.