Бог Муравейника

      Небеса вновь наливались грозой, мстительно синели до черноты с редкими светло-серыми прожилками. Вчерашнее затишье, робкое прохладное солнце, подсушившее блестящие мостовые, казалось чудным сном, и вот теперь, утробно рокоча за крышами домов, за горизонтом просыпалась действительность, наскакивала тяжелыми жабьими прыжками.       Из дверей аптеки на углу Осборн Стрит неспешно вышел атлетического сложения джентльмен и трубно высморкался, оповещая всю улицу о том, что имел несчастье подхватить простуду. Туманный взгляд его закатившихся глаз обратился к лондонскому небу, и джентльмен, вполне осознав, что надвигается нешуточное стихийное бедствие, покрепче сжал набалдашник трости и застучал в сторону Уайтчепл Роад.       Фред проследил за тем, как его высокая фигура удаляется прочь, и немедленно вышел из-за угла, за которым стоял уже минут десять, ожидая того момента, когда этот явно не смертельно больной человек любезно выскажет аптекарю все свои предположения по поводу погоды или скачек в Кемптон-Парк.       Не оглядываясь, он быстро пересек улицу и посмотрел в сторону надвигающихся на город туч лишь затем, чтобы еще раз укорить себя за обещание непременно присутствовать за поминальным столом. Он понимал, что на обратном пути вымокнет до нитки, и чувствовал себя так, точно за шиворот уже вылили ведро холодной воды. Невольно подумал, что в эту минуту тело Энни Чепмен трясется на телеге, за которой, скорбно склонив головы, идут три сгорбленные женские фигурки. Наверное, и они попадут под дождь…       Тряхнув головой, уверенно отворил дверь. Висящие над ней фарфоровые колокольчики тоненьким мелодичным звоном незамедлительно оповестили хозяина аптеки о новом посетителе.       ― Иду-иду, одну минуту! ― немедленно донеслось из глубины помещения.       И пока тянулась минута, заполненная мерным стеклянным позвякиванием и тиканьем часов, Фред внимательно и немного удивленно оглядывал стены в бледно-зеленых обоях с замысловатыми узорами, ряд мягких стульев, обитых ирландским ситцем, и даже укрепленную на потолке электрическую лампу с желтоватым плафоном. Ни в одно другое посещение этого места у него не было ни возможности, ни желания осмотреться как следует.       Большую часть пространства занимала тяжеловесная дубовая витрина, протянувшаяся от стены до стены. За толстым стеклом на полках выстроились десятки бутылей, пузырьков, баночек, коробочек с непонятным содержимым и совершенно неразборчивыми надписями на пожелтевших бумажках. Чуть в отдалении целый ряд занимали извилистые трубки и воронки, чем-то напоминающие охотничьи рожки, ― Фред прочел, что это «Слуховые аппараты Фенриса и Ко», рядом на подставке помещался рекламный проспект пенсне с перископическими линзами. Глядя на все эти весьма устрашающие изобретения, офицер искренне надеялся, что не доживет до тех лет, когда они смогут ему понадобиться.       Увлеченный разглядыванием гигантской бутылки с надписью: «Лучший обеззараживающий салициловый раствор висмута», он не сразу заметил, как из-за стеллажа, скрывающего вход в соседнюю комнату, показался невысокий человек в вязаном домашнем жилете и чуть помятых черных брюках. Белыми от мела пальцами он пытался пригладить редкие светлые волосы и поправить заломившийся воротничок рубашки, притом не испачкав его. Потерпев в этом сокрушительное поражение, он стянул с полки полотенце, надвинул на нос очки и замер, уставившись на вошедшего так, словно увидел привидение.       ― Можно зайти? ― спросил офицер, не двигаясь с места и придерживая рукой дверь.       Аптекарь тщательно вытер руки и резким, досадливым движением, так не соответствующим всему его мягкому домашнему облику, отбросил полотенце. Карие глаза недовольно, но все же с оттенком унизительной жалости взглянули на посетителя из-за мутных стекол очков. Он обреченно махнул рукой:       ― Уже ведь зашел, чего тогда спрашиваешь?       Фред не пошевелился.       ― Я зашел как обычный посетитель и спрашиваю дозволения находиться здесь на правах друга.       ― Какие сложные слова, ― буркнул аптекарь, не сводя с незваного гостя неодобрительного взгляда. ― Теперь я буду знать, как это называется, когда человек ломится к тебе в дом в любое время дня и ночи и орет под окнами, что, видите ли, подыхает. Оказывается, это дружеский визит!.. ― Он побарабанил пальцами по столу, о чем-то задумавшись. ― Не стой столбом и закрой дверь: что-то холодит сегодня, ― обещали ливневые дожди. Очень может быть, вот-вот загромыхает… И табличку переверни, так и быть, закроюсь на пятнадцать минут, но не более.       Пока он преувеличенно активно гремел какими-то склянками, снимал с полочки то один, то другой пузырек с таинственными латинскими названиями, близоруко щурился, приподнимал очки, силясь разобрать неразборчивые мелкие буквы, Фред медленно обошел комнату, пригляделся к ансамблю газетных вырезок в простых деревянных рамках, ― все они были посвящены медицине и, косвенно, вот этой небольшой аптеке на углу Осборн Стрит. На столике у входа рядом с мраморной головой Чарльза Дарвина лежала жалобная книга, и офицер отлично знал, что за семь лет ее существования на страницах не появилось ни единой жалобы.       ― Сколько там в последний раз было? Трехпроцентный, да? ― оскорбительно будничным тоном поинтересовался аптекарь, за подчеркнутым равнодушием неумело пряча досаду на себя, на посетителя, на все кругом.       ― Трех… Впрочем, нет, лучше четырехпроцентный… ― пробормотал Фред, не отрываясь от разглядывания мраморного Дарвина: белесые бельма его глаз глядели с суровым, непримиримым осуждением, широкий лоб собрался складками от напряженной мыслительной работы. Наконец, изучив каждую вырубленную в камне морщинку великого ученого, он поднял голову, встрепенулся и удивленно развернулся к собеседнику. Тот скрупулезно отмерял на изящных маленьких весах нужное количество крохотных белых кристаллов; брови его были нахмурены, идеально овальное и очень уж домашнее лицо ― сурово, ну точно как у Дарвина.       ― Погоди, ― несколько растерянно, запинаясь остановил его офицер. ― Обижаешь, Джеймс… Я ведь совсем не за этим.       Аптекарь оставил весы, рывком снял очки и, сильно зажмурившись, гневно потер переносицу.       ― Ах, ты, верно, зашел чаю выпить, поговорить, пожаловаться, что никто в целом мире не понимает твоих высоких стремлений. Ты ведь, на самом деле, любишь это, капитан, ― быть непонятым! Как же, куда нам, убогим, до сверхчеловека… ― он возмущенно взмахнул рукой, едва не сметя со стола несколько склянок. ― А я вот тебя понимать не хочу и жалеть не хочу, ― представь себе, устал за полтора года, которые ты сюда ходишь. Так что посиделки устраивать в своем доме не дам. Раствор сделаю, причем какой угодно, это уже твое дело, а не мое, я тебе не сестра милосердия. Нужно поговорить ― чайная за углом.       ― Обидеть хочешь, ― качая головой, проговорил Фред и криво усмехнулся. ― Напрасно. Я не из обидчивых.       ― Вранье, ― буркнул аптекарь, избегая направленного на него взгляда. ― Вранье от первого до последнего слова, сам знаешь. Ты вот сейчас стоишь, слушаешь меня и думаешь: «Я тебе это попомню, сволочь, будь покоен, однажды попомню…», я по глазам твоим это читаю. Кажется, люди, служившие под твоим началом, всегда говорили, что тебе очень трудно и неприятно смотреть в глаза…       Офицер спокойно кивнул:       ― Да, говорили. А что до моих мыслей, так, может, ты и прав, ― может, я так и думаю. Но сам же утверждаешь, что тебе меня не жаль, что все это, ― он указал рукой на чашечку весов, на стеклянную баночку «morphinum hydrochloricum», ― тебя не касается. Или нет? ― Вопросительно поднял бровь и, поняв, что не дождется ответа, продолжил, побарабанив пальцами по блестящей мраморной лысине великого ученого: ― Сдается мне, Джеймс, ты меня все же жалеешь. Иначе зачем бы столько терпел мои, признаю, не всегда приятные визиты? Оставил бы меня однажды подыхать на лестнице, ― и дело кончено, никто бы тебя больше не побеспокоил. Как?       ― А никак, ― озлобленно отозвался собеседник, возясь со спиртовкой, ― я, знаешь ли, не убийца, в отличие от некоторых. Садись, не мозоль глаза.       Он указал мягкой рукой на стул у стены, и офицер послушно сел, расстегнул воротник и вытянул ноги. Джеймс чиркнул спичкой, спиртовка отозвалась ворчливым шипением, одновременно с этим зазвенели мерные склянки.       ― Смотрю, процветаешь, ― подметил Фред. ― Не хочешь открыть частную практику? Постоянные пациенты, чужие болячки, не переводящиеся коробки конфет после каждого приема…       ― Благодарю, но одного постоянного пациента мне вполне достаточно для того, чтобы заработать мигрень и нервное расстройство.       Внимание привлекла ранее незамеченная грамота в аккуратной и явно самодельной рамке.       ― Двадцать четыре… двадцать пять, ― бормотал аптекарь, отмеряя нужное количество воды. Он оторвался от своего занятия, закупорил бутыль и проследил за взглядом офицера. ― Это так, чепуха. А рама ― работа Люси.       ― Как она? Как девочки?       Джеймс тяжело вздохнул, рассеянно потер ладонью лоб и зачем-то покивал, обеими руками тяжело навалившись на столешницу.       ― Ничего, пока вроде оправилась, там посмотрим… Сердце беспокоит, наверное, к весне поедем всей семьей на воды ― подлечиться. Девочки здоровы, старшенькая очень похорошела, прямо ангел, ― теплая улыбка расцвела на его губах при воспоминании о семье, даже глаза засверкали, ― а младшенькая ох и любопытная! Обе непоседы растут, все в мать. Наслушались историй про пиратов, теперь играют в отважных мореплавателей, а я изображаю грозного Джона Сильвера, сражаюсь с ними и, конечно, проигрываю. ― Фред засмеялся, прикрывая ладонью глаза. ― А вот недавно младшая меня спрашивает: «Папа, папа, а почему у тебя такой круглый нос?»… Впрочем, ― опомнился он, ― тебе все это, наверное, не важно.       ― Напротив, ― сказал Фред, все еще оглядывая помещение так, словно все здесь видел впервые. ― Ну, а сам как?       ― По два раза на неделю вижу твою физиономию, и вот ты впервые спрашиваешь, как я живу… ― без укора, но невесело пробормотал Джеймс. ― Как я? Знаешь ли, очень даже неплохо. Мне тридцать семь лет, а у меня есть все: уютный дом, где меня всегда ждут, любящая жена, красавицы дочурки, собственное дело. В отличие от тебя я никогда не метил в генералы, не хотел становиться Наполеоном, не видел себя во главе Великой Армады…       Первое время Фред слушал, опустив глаза, но тут как-то нервно вскинулся.       ― А ты счастлив? ― глухо спросил он и сразу отвернулся.       Некоторое время молчали, слышалось только тоненькое стеклянное позвякивание. Офицер уже решил, что вопрос так и останется без ответа, но собеседник отставил в сторону наполненный прозрачным раствором пузырек, тщательно вытер тряпкой стол и тихо сказал:       ― Да, счастлив. Мне иного счастья не надобно. Я славы не искал ни здесь, ни в Афганистане; чинов и наград не нажил. Многие вернувшиеся оттуда, если помнишь, первые месяцы щеголяли в военных мундирах, а я форму в первый же день снял и убрал подальше, ― даст Бог, не понадобится более. ― Он ненадолго замолчал, видимо, ожидая, что офицер хоть что-нибудь ответит, но тот сидел, опустив голову, и не проронил ни слова. ― К тому же я служил и служу по медицинской части: мое дело ― вытаскивать вас, храбрецов, с того света.       Ты, наверное, не помнишь, ― он нахмурился, точно ему самому были неприятны воспоминания, ― а ведь когда тебя приволокли после Кохи-Асмая, мой коллега, опытный врач с солидной практикой, положил мне тогда руку на плечо и сказал: «Вот что, парень: иди-ка на двор, возьми лопату и вырой своему приятелю яму поглубже, ― я за его жизнь не дам и шестипенсовика». И я мог послушать его совета, взять лопату, и тогда ты бы сейчас здесь не сидел, ― с каким-то надрывом в голосе пояснял он, ― но я взял щипцы и скальпель, потому все так. Каждая спасенная жизнь для меня, как для врача, в каком-то смысле ― награда, и если бы за каждого выжившего мне давали медаль, у меня уже вся грудь была бы в орденах. Но увы, ― он сокрушенно развел руками, ― на войне чаще награждают за убитых. Так что… мне горько видеть, как ты систематически рушишь все то, ради чего я вытаскивал из тебя пули и осколки. А в остальном я совершенно счастлив.       Он подчеркнуто беззаботно отбросил тряпку, закупорил наполненный пузырек и, выйдя из-за витрины, протянул его офицеру. Тот смерил приятеля тяжелым взглядом, но обреченно протянул руку.       ― Спасибо, Джеймс.       Аптекарь презрительно скривился и вытер руки о жилет, словно только что держал ядовитую змею, и это было недалеко от истины. Он уселся на соседний стул, подобрал ноги и тяжело вздохнул:       ― Ну, а ты ― как?       Вопрос прозвучал как-то издевательски, хотя он конечно же не думал вкладывать в слои слова ни малейшего оттенка насмешки. Фред мрачно усмехнулся:       ― Даже не знаю, право, что тебе ответить. Жив. ― Поразмыслив немного, добавил: ― Это немало. Хотя душно здесь, черт… очень душно.       ― О чем ты? ― не понял собеседник.       ― Обо всем. Вот, скажем, недавно был на благотворительном вечере, ― да-да, у самого в голове не укладывается! ― пожимал руки, раскланивался, слушал чепуху, так вот знаешь… Дернуть бы отсюда обратно на фронт. Да, ― тихо подтвердил он, склоняя голову, ― я бы уехал…       Он обвел взглядом стеллажи с прозрачными стеклянными пузырьками, бутылями и трубками, грамоты на стенах, тумбу с жалобной книгой и мраморным Дарвином. И от этого всего тоже хотелось сбежать, скрыться понадежнее.       ― Для нас с тобой война закончилась восемь лет назад, ― вкрадчиво напомнил Джеймс. ― Восемь лет назад я сказал себе, что если даже это и не последняя кампания в истории, то лично для меня она ― последняя. Я сделал выбор, Фред, выбор в пользу дома, любимой жены, будущего моих детей, собственного будущего. Мой мундир пылится на дне какого-то сундука, и я не желаю даже вспоминать, где стоит этот проклятый сундук. А ты… ― он безнадежно оглядел офицера с головы до ног. ― Ты даже не пытаешься ничего изменить. Читаешь сводки с фронтов, изобретаешь какие-то тактические уловки для давно отгремевших сражений… Скажи честно, ведь у тебя даже в шкафу дома никогда не было ничего, кроме казенной зелени: ни мягкого гражданского сюртука, ни оксфордских ботинок. А ведь надо уметь подстраиваться под жизнь, под общество, иначе…       ― Подстраиваться под общество, говоришь? ― неожиданно резко вскинулся Фред, крепко ухватив приятеля за ворот жилета. ― Нет, теперь ты меня послушай: видел я твое общество, на том вечере отлично рассмотрел. Людей нет, вместо них ― ряженые болванчики во фраках, ― кланяются, говорят пустое, отписывают чеки. Банковские чеки красноречивее всяких слов! ― заметив, что аптекарь пытается отсесть подальше, он сильнее стиснул пальцы. ― Генералы пьют шампанское и глазеют на девиц, офицеры щеголяют орденами, хотя войны в глаза не видели, но немудрено, ведь иные даже не знают о том, что она была! Помнится, шел я по парку, остановил одного джентльмена, попросил закурить. Он оглядел меня с неподдельным удивлением и спросил, не из военной ли я академии, а когда услышал, что я сражался в последнюю Афганскую кампанию, ― не поверил. Не поверил, что совсем недавно где-то на Востоке наши войска штурмовали Кабул и Кандагар! Ты мне под это общество предлагаешь подстраиваться?! Ненавижу…       Последние слова прозвучали не то с шипением, не то с каким-то звериным рычанием. Все же, овладев собой, Фред разжал пальцы, выпустил ошарашенного приятеля и мучительно зажмурился. От отчаяния и неподдельной ненависти закружилась голова, ― он с силой охватил ее руками.       ― Я, заметь, ничего такого не предлагал, ― наконец, твердо ответил Джеймс. ― В клинику тебе надо, ― с ума ведь сходишь, мечешься, как затравленный зверь. А по поводу твоего заявления про генералов, общество… Скажи, а чего ты хочешь? Думаешь, генералы должны безвылазно сидеть в штабах, рядовые ― окопаться на подступах к Лондону на случай внезапной атаки, а все прочие ― с нетерпением ждать новой войны и славить героев? ― он насмешливо фыркнул. ― Мда, в мыслях-то ты рыцарь без страха и упрека. Я ведь тоже сперва думал, что ты Наполеон, а ты вон, ― тьфу! ― такое же дерьмо, как остальные.       Фред резко поднялся и заходил по комнате, нервно поглядывая по сторонам. С неприязнью отметил, что собеседник следит за его перемещениями с оттенком жалостливого снисхождения.       ― Вообще говоря, не мне тебя судить, но и не мне ― жалеть. Я тебя никогда не понимал и, честно, совсем не хочу понимать. Ты ― военный человек, у тебя своя мораль.       ― Военный человек… ― Офицер нахмурился, приостановившись. ― Тебе потребовалось десять лет, чтобы это осознать?       ― Ты, наверное, не понял, как и всегда. Не каждый солдат может называться «военным человеком» и даже не каждый генерал. Я таких в жизни немного встречал. Вы, наверное, уже рождаетесь вот так, ― он неопределенно обрисовал в воздухе что-то крайне угловатое, ― в форме, при погонах, с винтовками в руках, рождаетесь специально для передовой, для фронта. На вас все это, ― он ухватил как раз проходившего мимо Фреда за рукав шинели, ― даже сидит по-другому, ― картинка. Но в душе ― звери… К счастью, «военных людей» мало. Может, лучше бы вас и не было совсем…       Он медленно покачал головой и вдруг негромко заметил:       ― Вот, к примеру, Джерри за пять лет на Востоке таким не стал.       Из легких будто разом вышибли весь воздух, и Фред вздрогнул, как от удара, медленно повернулся, пересек комнату и выжидающе замер на стуле у двери. Не замечая ничего кругом, Джеймс продолжал на той же заунывной ноте:       ― Он, бывало, говорил мне: «Человек всегда должен помнить, что он ― человек, а значит существо разумное и милосердное». Пожалуй, Джерри ― единственный из нас, кто пронес это через всю войну.       ― Знаю, ― не оборачиваясь, сухо отозвался Фред.       ― Знаешь! А лучшего друга не уберег, ― тихо, с особенной горечью в голосе сказал аптекарь, подперев голову кулаком.       ― Не уберег.       ― А ведь он тебе тогда справедливо пощечину влепил!       ― Справедливо, ― эхом повторил офицер и поежился, будто налетел холодный ветер.       ― Нет, кое-что все же несправедливо, ― неожиданно мрачно проговорил Джеймс будто бы про себя и, кажется, очень удивился тому, что услышал собственный голос, неуверенно посмотрел в сторону двери.       Офицер пусто глядел перед собой, с силой стиснув зубы. А с каким удовольствием сейчас сдавил бы собственную голову, вгрызаясь пальцами в волосы, душа в горле надорванный крик: «Несправедливо! Не-спра-вед-ли-во!».       ― Что ― несправедливо? ― вместо этого отрывисто процедил он. ― Что я жив, а Джерри ― нет? Прости великодушно!       Несколько бесконечно долгих минут молчали, не глядя друг на друга. Джеймс виновато и в то же время обиженно сопел. На стене упрямо тикали часы, пятнадцатиминутный визит сильно затянулся. Фред понимал, что давно пора идти, и корил себя за то, что так необдуманно пообещал Мэри непременно присутствовать на каких-то поминках, где незнакомые ему люди соберутся оплакивать незнакомую ему женщину. Зачем он там? А зачем он здесь? Было тошно от воспоминаний, от того, что даже Джеймсу кажется несправедливым, что Джерри в клочья разорвало гранатой, хотя он-то был по-настоящему хорошим человеком.       Офицер пристукнул каблуком сапога, достал из кармана флягу, запрокинув голову, сделал объемистый глоток. Толкнул локтем приятеля, грубовато спросил:       ― Будешь?       Тот упрямо помотал головой.       ― За Джерри, ― с нажимом проговорил Фред, и Джеймс нехотя согласился, чуть пригубил содержимое, как оказалось ― крепкий ирландский виски, ― и тотчас закашлялся, вытер заслезившиеся глаза.       ― Не пьешь? ― невесело усмехнулся офицер, скорее констатируя факт, нежели спрашивая. ― Ты вот начал прошлое вспоминать, а к тебе вообще-то по делу. ― Аптекарь быстро посерьезнел, хотя все еще покашливал, будучи не в силах отделаться от ощущения, что в горле развели пожар. ― Получил мое письмо?       ― Получил клочок бумаги, где сообщалось, что тебе нужна моя помощь в «одном деле».       Фред понятливо склонил голову и нахмурился, припоминая:       ― Помнится, у тебя были связи в Лондонском Королевском Госпитале? ― собеседник медленно кивнул. ― Там ведь набирали девушек на курсы сестер милосердия?       Джеймс с сомнением посмотрел на него и еще раз нерешительно кивнул:       ― Набирали, верно. Только не выйдет, я для твоих сомнительных девиц пальцем не пошевелю, как и для тебя, впрочем. Не слишком ли много помощи от меня в последнее время? Мало мне твоих визитов, так еще это…       ― Сомнительных девиц не предлагаю, ― нетерпеливо перебил Фред, ― они и сами не просятся. А за эту девочку замолви словечко, сам потом спасибо скажешь.       ― За какую еще девочку? ― недоверчиво спросил аптекарь, испытующе глядя на офицера.       Фред неопределенно пожал плечами:       ― Обыкновенную. Семнадцать лет, сирота, к тому же еще ирландка. Ей без дела прямая дорога в могилу или на улицу, ― даже не знаю, что хуже. Она вроде грамотная, сообразительная, очень жалостливая. К тому же убежденная католичка, поет в хоре, речами про Царствие Небесное матрон из Армии Спасения за пояс заткнет, ― помолчал, раздумывая. ― Так поможешь?       Джеймс с подозрением покосился на него, машинально стуча кулаком по колену. Было нетрудно догадаться о том, что ему, человеку во всех отношениях высокоморальному, видится во всей этой истории какой-то особенно нехороший подтекст, однако Фред полагал, что, опять же, как человек высокоморальный, Джеймс никогда не озвучит своих сомнений. Как оказалось, ошибался.       ― Ты же с ней не…       ― Нет, ― отрезал офицер, ничего более не поясняя.       Облегченно вздохнув, но едва ли растеряв настороженность, аптекарь кивнул:       ― Знакомые у меня есть, только мои рекомендации едва ли помогут: все решают дамы-попечительницы, а повлиять на их решение может разве что Тревильян Паркинсон, он имеет некоторый вес во врачебном сообществе…       Фред вздрогнул и с неподдельным удивлением посмотрел на совершенно оторопевшего Джеймса. Зашарил по карманам, ища визитную карточку, о которой за последние дни успел позабыть, но она как назло куда-то запропастилась. Он вскинул голову и быстро переспросил:       ― Как-как ты сказал? Тревильян Паркинсон? ― нервно усмехнулся. ― Я встретил его на благотворительном вечере, мы кое-что обсуждали, и он обещал помощь в любых вопросах… Дай-ка какую-нибудь бумагу!       Судя по выражению лица Джеймса, он навеки зарекся удивляться чему бы то ни было, в том числе и знакомству морфиниста с известным специалистом по душевнобольным. Пройдя за витрину, он вытащил из бюро бланк для рецептов и протянул его офицеру. Фред тотчас принялся писать, едва не прорывая бумагу от усердия.       ― Передашь ему в собственные руки. Скажешь, что я очень прошу содействия, и непременно добавишь от себя что-нибудь убедительное, ты же умеешь, ― он неприятно хмыкнул, ― подстраиваться под общество.       Закончив, он вчетверо свернул исписанный листок и передал его приятелю.       ― К счастью, умею, ― обиженно ответил тот, пряча бумагу в карман брюк. ― По результатам я телеграфирую, но передай своей девочке, что в случае положительного исхода ей нужно будет зайти в Королевский Госпиталь и показаться тамошней комиссии, произвести впечатление. На нее поглядят, поспрашивают ― и вынесут вердикт. Понял?       Офицер сосредоточенно кивнул и привычным движением взъерошил волосы. Джеймс долго молчал, устремив взгляд на висящую на стене фотокарточку в рамке: он сидел рядом с женой, Люси, а по обеим сторонам от них стояли дочери в одинаковых платьицах с накрахмаленными юбочками и пышными кружевными воротничками. Он покивал собственным мыслям и напряженно поинтересовался:       ― Все же почему ты за нее просишь?       Фред небрежно повел плечами. Он уже стоял у двери, поправляя воротник.       В окно с силой ударились первые крупные капли, а затем дробно застучало, загромыхало по крыше, по подоконнику, точно кто-то беспрестанно просыпал зерно из бездонного мешка. Над Лондоном все же разразилась обещанная гроза.       Уже почти в дверях протянул руку, и аптекарь пожал ее. В его глазах промелькнула тень не то какого-то сомнения, не то раскаяния: можно ли живого попрекать тем, что он живой, можно ли было напоминать о Джерри? Он натянуто улыбнулся и поспешно спрятал ладони за спину, ― Фред догадывался, что там он торопливо пытается согреть их друг о друга, точно стремясь поскорее избавиться от ощущения студеного могильного дуновения.       ― Значит, говоришь, она поет в церковном хоре? ― преувеличенно беспечно переспросил Джеймс, глядя совсем в другую сторону. ― А на гитаре случайно не играет?       ― Кажется, нет.       ― Жаль. Очень жаль. Там нужна сестра, умеющая играть на гитаре ― это здорово развлекает солдат. Впрочем, если она такая, как ты описываешь, то ее возьмут. Если она сама этого хочет. Или если этого хочешь ты.       Казалось, он изо всех сил старается звучать бодро, но страшно фальшивит, потому что лучше многих знает, что четырехпроцентный раствор ― значит ровно то же, что смертный приговор. И сейчас ему конечно же очень неловко за недавние свои слова, за вообще все когда-либо сказанные слова, потому он так глуповато разводит руками и отряхивает вязанный жилет.       Фред еще на шаг отступил к двери. Нужно было уходить: об этом напоминали часы, об этом свидетельствовала растерянная физиономия аптекаря. Уходить, пока не прозвучало что-нибудь неприятно обнадеживающее, какая-нибудь положенная по случаю чепуха вроде: «Ну, будь здоров!» или «Береги себя!», а этим так любят злоупотреблять врачи. Но вместо этого он услышал другое, не менее, впрочем, ненужное:       ― Можешь остаться, ― недовольно буркнул Джеймс, наблюдая непогоду с таким видом, точно сидел не в помещении, а в сыром болоте. ― Гляди-ка чего!.. Боже, да когда же это кончится… ― И упрямо повторил заданный вопрос: ― Так почему ты за нее просишь?       Офицер нехотя обернулся:       ― Знаешь, ― он усмехнулся, ― эта девочка сегодня сказала, что я «хороший человек» и «ни в чем не виноват», можешь себе представить?       Аптекарь покачал головой:       ― Не знал, что ты так нуждаешься в оправданиях.

***

      Когда переступил порог дома, гости уже сидели за столом, ― опоздал. Он стоял в дверях вымокший до нитки и оттого злой до бешенства. Досадовал на себя, за то, что согласился прийти, за то, что пренебрег помощью услужливого кэбмена, остановившего экипаж прямо перед аптекой, за то, что вообще вышел от Джеймса в такую погоду, когда сам Бог велел сидеть в тепле и пить чай со старым приятелем. Теперь он был согласен на все, даже три часа кряду вспоминать Джерри, даже признать, что был кругом неправ, что не сделался, быть может, Наполеоном, ― что ж, не всем быть наполеонами, в конце концов, ― только бы убраться отсюда подальше и не видеть как можно дольше всех этих лиц.       Черт бы с ними, с ирландцами, с домоправительницей, как и со всем этим вертепом! Провались они все пропадом вместе со столом и закусками! Он мучительно стиснул зубы, а затем решительно захлопнул дверь, тем самым перекрыв себе последний путь к отступлению. На звук невероятно резкий и отчетливый в гробовой тишине повернулись абсолютно все сидящие за столом, и офицер так и замер, чувствуя себя как на эшафоте.       Смотрели долго, пристально, и Фред со злой иронией представлял, как он, наверное, жалко выглядит сейчас в глубоко надвинутой на глаза фуражке, в абсолютно мокрой измятой шинели, в забрызганных грязью сапогах. Он понимал, что его, скорее всего, не ждали, и это придавало его внезапному появлению оттенок особенно комичной нелепости.       Прошло, наверное, каких-нибудь полминуты, но даже полминуты такого позора, ― а офицер упорно видел во всем происходящем что-то смешное и позорное, ― казались особенно извращенной пыткой. Без труда отыскав среди гостей узкую спину Мэри, он тяжело уставился на нее, собираясь, видимо, взглядом проделать там брешь размером с шарик для гольфа. В конце концов, именно девочка казалась ему виновницей всех бед: пригласила на какие-то поминки, поставила в неловкое положение, из-за нее, наконец, он вымок, а так пил бы себе чай, выслушивал нравоучения аптекаря.       И как раз в ту секунду, когда он уже мысленно обвинил ее во всех смертных грехах, Мэри со скрипом отодвинула табуретку, вышла из-за стола и пошла к нему. Веснушчатое лицо приняло выражение какой-то особенной решимости, а в глазах читалось теплое, спокойное: рада, рада, рада. И, видимо, посчитав, что он ничего не понимает, озвучила:       ― Я очень рада, что вы пришли.       Фред промолчал. Все это казалось ему диким: и то, что те, сидящие за столом, смотрят с таким подозрением, будто он что-то у них украл, и то, что вот эта ему почему-то рада. Он посмотрел на нее чуть внимательнее и заметил, что собранные в колосок рыжие волосы тоже совсем мокрые и оттого кажутся более темными, ― значит, траурная процессия тоже попала под дождь, и стало даже как-то неловко досадовать на то, что вымок и продрог.       А Мэри кружилась рядом. Движения ее рук казались суетливыми, нервическими, угловатыми. Забрала фуражку, ― буквально вырвала из замерзших пальцев, ― бережно разгладила, смахнула с блестящего козырька пару крупных холодных капель. Привстав на цыпочки, помогла стянуть шинель. Свободного крючка не нашлось, так что девочка, совершенно не задумываясь, скинула собственное пальто на пол, и офицер хотел было его поднять, но Мэри торопливо помотала головой, зябко повела плечами, ухватила мужчину за жесткий рукав кителя и быстро потянула за собой к столу.       Перед тем как сесть, она подняла голову, твердо и уверенно оглядела гостей, чуть дольше задержавшись на широком лице Джона. Тот сидел, нахмурившись, широко расставив локти. Он ничего не сказал, только угрожающе повел мощной челюстью.       Несмотря на то, что небольшая заминка благополучно разрешилась, все почему-то молчали, упрямо глядя в пустые тарелки. Чего-то ждали. Вероятно, того момента, когда гости проникнутся трагизмом повода, прочувствуют всю глубину горя и страданий. Но все прочувствовали только голод и жажду, сидели с тупыми озадаченными минами, косились на стаканы и бутылки, сглатывали и неловко поглядывали в сторону Кэтрин и домоправительницы, ожидая сигнала к началу трапезы.       От нечего делать Фред скучающе оглядывал присутствующих, благо оставленное ему место ― у самого края стола, рядом с Мэри ― идеально подходило для наблюдений.       Народу собралось немного, и среди присутствующих родственников Энни Чепмен не нашлось, ― вероятно, обществу нищих, рабочих и проституток они предпочли более изысканную компанию представителей рабочих союзов или сообщества швей.       Председательствовала домоправительница. Она сидела во главе стола, крупная, вялая, с глазами навыкате, похожая на огромную ряженную жабу. На голове у нее красовался старомодный черный чепец с неопрятно обрезанными белыми рюшами, служивший, видимо, уже не первое десятилетие и отметившийся на каждом «траурном» событии в жизни дома. Место по левую руку от нее занимала Кэтрин. Что-то ее не устраивало, потому она беспрестанно хмурилась, одергивала юбку, поджимала губы и пристально смотрела на примостившуюся рядом Мэри.       По правую руку от «жабы» сидела какая-то незнакомая неопрятная женщина в замызганной косынке. Она крутилась на месте, точно юла, хищническим взглядом оглядывала закуски и перебирала по столу паучьими пальцами; Фред подумал про себя, что к окончанию трапезы хозяева не досчитаются пары ложек. Рядом с ней ― Элизабет Страйд в совершенно неприличном для похорон пронзительно алом платье с таким глубоким вырезом, что иные приличные джентльмены не преминули бы перекреститься, спасая свои души от столь вопиющего срама. Далее царственно раскинулся сразу на двух стульях очень странный тип: черноволосый, черноглазый с курчавой бородой, лихо разделенной надвое. Маленькие глазки-жучки этого господина хитренько щурились, он в нетерпении оглядывал соседей, скалил острые белые зубки и не то посмеивался, не то покряхтывал. Последним гостем был Джон, очень удачно сидевший ровно напротив Фреда. Глядел он хмуро, недовольно, а заметив, что на него смотрят, с вызовом скрестил могучие руки на груди.       Наконец Кэтрин тяжело вздохнула и, скрывая недовольство в голосе, произнесла:       ― Я рада, что так много друзей пришли сегодня почтить память нашей горячо любимой Энни, ― она хотела сказать особенно торжественно, но тут голос сорвался, она нервно сглотнула и, собравшись с духом, скомкано пробормотала: ― Давайте встанем и прочтем молитву. Мэри, читай.       Заскрипели, задвигались стулья и табуреты, гости медленно поднимались с насиженных мест, складывали руки и фальшиво хмурились, стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме выпивки и закусок. Вскоре Фред оказался единственным, кто все еще сидел; Мэри, заметив это, легонько тронула его за плечо, и он тоже нехотя отодвинул стул, встал, но рук молитвенно не сложил и головы не опустил.       Элизабет Страйд сверкнула на него миндалевидными глазами, отряхнула свое яркое платье и с лукавой улыбкой выпрямила плечи, подняла голову так, словно даже не собиралась молиться.       Мэри читала «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем…». Глаза ее были закрыты, ладони сомкнуты у груди, и офицер подумал, что вот теперь, в этом черном платьице с тугим белым воротничком, она удивительно похожа на монашку. Как и тогда, в церкви, его поразила удивительная способность девочки исчезать, растворяться в произносимых словах. И в ее устах эти обыкновенные слова приобретали особенный оттенок, голосом она умудрялась передать и теплую искреннюю благодарность, и волнение, и торжество, и восхищение, и преклонение. А ведь при этом говорила совсем негромко и просто, не стараясь поразить мощью слова, но так, чтобы все было близко и очень понятно даже тем, кто не верует.       «За тяжкий крест, возложенный на нас, да будет прославлен Иисус Христос», ― шептала она, сильно-сильно зажмуриваясь, точно видела наяву этот тяжкий крест, точно он уже непосильным грузом лежал на ее слабых плечах, но она упорно распрямляла спину, усмиряла страдание на своем лице и низко, до земли, кланялась Ему за все-все, и в том числе за эту ношу.       Наконец прозвучало последнее:       ― Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся они в мире. Аминь.       И Мэри открыла глаза, огляделась, в первую секунду будто не узнавая ничего вокруг, потом виновато улыбнулась и села. Остальные тоже садились, ― скрипели отодвигаемые стулья, звякнула чья-то упавшая ложка.       ― А вы тоже сказали б хотя бы: «Господи, помилуй», ― обратилась она к Фреду, делая вид, что поглощена наполнением своего стакана чаем. ― Просто: «Господи, помилуй», а больше ничего не нужно.       ― Я про себя сказал, ― отозвался он, хотя, конечно, ничего подобного не говорил и не думал, а думал лишь о том, что выглядит среди собравшихся до безумия нелепо, а еще ― что она хорошо и очень убедительно читает.       ― Вам чего-нибудь передать? ― поинтересовалась она, оглядывая стол. То же самое делал и офицер. Аппетита не было и так, но внешний вид представленных блюд отбивал его окончательно.       ― Хлеб. А так я не голоден.       Она передала корзинку с нарезанным щедрыми кусками свежим хлебом и, взглядом указывая на бородатого чернявого человека с глазками-жучками, быстро шепнула:       ― Он русский.       Это было сказано таким тоном, каким можно сказать только «Он волшебник!», и Фред усмехнулся, ― у него диковинный господин вызывал стойкое отторжение. Тот же, будто почувствовав направленный на него взгляд, дернул головой и стремительно опорожнил первый стакан.       ― Вы сражались под Балаклавой? ― безо всяких предисловий поинтересовался он с таким нетерпением, точно именно за ответом на этот вопрос и ехал в Лондон.       ― Не довелось, я тогда только родился, ― сухо и несколько враждебно ответил Фред, с подозрением глядя на странного человека. Тот засмущался, покряхтел, пробормотал: «Жаль, очень жаль…» и отвернулся, явно надолго растеряв охоту к расспросам.       Зато Элизабет, вдоволь нашуршавшись юбкой, вдруг подалась вперед, подперла подбородок кулаком и с любопытством спросила, растягивая слова:       ― Вы, кажется, капитан гвардии, так? ― офицер сосредоточенно кивнул, и она довольно продолжила: ― В походах, должно быть, всякое повидали? ― он снова кивнул, в упор не понимая, к чему она клонит. ― Значит, и генералов встречали?       Вот уж того, что генералы могут кому-то представляться чем-то экзотическим, он и вообразить себе не мог.       ― Встречал. Вот только утром одному руку жал. Хотите, передам?       Женщина засмущалась, захихикала, но протянула ладонь, и Фред, перегнувшись через стол, пожал ее. Убирая руку, случайно задел Мэри по макушке, и она, вздрогнув, втянула голову в плечи.       ― Черт возьми, я вас не заметил.       Девочка неловко улыбнулась и кивнула, зато Элизабет снова нервно захихикала:       ― Немудрено, нашу малютку Мэри вообще редко замечают, ― на ее ярко накрашенных губах играла приторная улыбка.       Обиделась девочка на это заявление или нет, он заметить не успел, вновь отвлекла Элизабет.       ― А чужестранок вы знали?       ― Доводилось.       Губы женщины раздвинулись в хищной и совершенно довольной гримасе, блеснули зубы.       ― К примеру, афганки какие из себя?       Фред нахмурился, побарабанил пальцами по столу и, наконец, взвешенно произнес:       ― Гордые. В лицо смерти смотрят без страха, даже с вызовом, а для этого нужно обладать особенной смелостью, ― и тут вдруг понизил голос и пробормотал, будто про себя: ― В них самое главное ― глаза. Они там по своим обычаям лица закрывают, ничего не разглядеть… Но смотришь в эти глаза, и такая злоба берет, такая ярость, что ум мешается…       ― Стало быть, вы и женщин убивали? ― с каким-то угрожающим торжеством в голосе спросил доселе молчавший Джон.       Он выглядел так, точно только теперь нашел подтверждение всем своим самым смелым догадкам. Офицер равнодушно пожал плечами:       ― Когда женщина берет в руки винтовку и выцеливает твою голову, знаете ли, особенного выбора не остается.       ― Выбор всегда есть, ― заупрямился Джон, но его явно беспокоило совершенно иное: ― Если вы тогда убивали женщин, то почем же мне знать, что теперь на этакое не пойдете? А ну как я сейчас сижу за одним столом с самим Джеком Потрошителем?       Фред устало вздохнул, искренне надеясь, что мальчишка дурачится, но тот говорил совершенно серьезно, хотя и весьма вызывающе.       ― Нет, вы сидите за столом с капитаном Семнадцатого Кавалерийского полка Герцога Кембриджского. Но, должно быть, вам от этого не легче.       ― Не легче, ― подтвердил ирландец, ― потому что я вам не верю.       ― Ваше право, ― лаконично отозвался Фред. ― Однако…       Он быстро оглянулся на Мэри. Отвлеченная просьбой русского положить в его тарелку еще одну порцию совершенно неаппетитного рагу, она не замечала ничего вокруг. Собственно, так было даже лучше для нее.       ― Однако за сегодняшний день я уже с десяток раз смог бы убить мисс Келли, ― криво усмехнувшись, Фред чуть подался вперед, ― причем такими способами, о которых вы, мальчик, представления не имеете. Больше скажу: я могу всадить ей нож в спину даже сейчас, пока мы с вами разговариваем, причем ни вы, ни она не сможете ничего с этим поделать.       Джон заскрипел зубами и зарычал, стиснув кулаки на столе:       ― Ничего бы у вас не вышло! Я все время находился рядом, Томас позвал бы меня и тогда…       Офицер тихо рассмеялся и покачал головой:       ― Как страшно. Надеюсь, мы опустим подробности кары, которую вы планируете обрушить на мою голову, и перейдем к самому важному. А важно то, что Потрошитель непременно успел бы скрыться до вашего триумфального появления. Кроме того, он едва ли оставил бы живым свидетеля ― ребенка, которого вы предусмотрительно поставили сторожить дом: избавиться от этого мальчишки много проще, чем от вас. И, наконец, ― он прищурился, предвкушая ответ, ― скажите, Джон, принимая во внимание все вышесказанное, почему же я, ― если я в самом деле Потрошитель, ― не воспользовался представившимся блистательным шансом без особых хлопот убить женщину в ее же доме?       Джон выглядел весьма озадаченным. Он задумчиво почесал затылок и наконец выпалил:       ― Потому что хотели завоевать ее доверие, и тогда, в следующий раз…       Пару мгновений Фред безотрывно смотрел на его сосредоточенное лицо, но тут, не выдержав, откинул голову и засмеялся в голос. Разговоры за столом затихли, взгляды всех гостей незамедлительно перекинулись на него. Мэри едва не выронила ложку.       ― Черт, ― не в силах остановиться, он ударил ладонью по колену, закашлялся и поторопился осушить стакан. Улыбка быстро сошла с его лица, внезапная вспышка веселости прошла, будто ее и не было. Офицер снова подался вперед, поманил Джона пальцем и, сильно понизив голос, мрачно сказал:       ― Завоевать доверие мисс Келли проще, чем выкурить сигарету. ― И, чуть помедлив, нехотя добавил: ― Возможно, однажды такая наивность обернется против нее самой. Если она не осмыслит это в ближайшее время, мне придется преподать ей хороший урок.       ― Я не позволю! ― прошипел ирландец, так сильно сжимая в руке стакан, что тот, казалось, с минуты на минуту разлетится на мелкие осколки.       Прихватив с собой бутылку джина, Фред расслабленно откинулся на спинку стула и всецело занялся наполнением стакана.       ― Мне будет интересно понаблюдать за тем, как это вы мне чего-то не позволите, мальчик.       Джон со всей силы треснул ладонью по столу. На его широком красноватом лице отразилось столько ярости, что офицер даже ненадолго отвлекся от созерцания мутноватого содержимого бутылки, а прочие участники застолья вновь возмущенно покосились на левый край стола.       ― Я ― вам ― не ― мальчик! ― членораздельно выговорил Джон, гневно раздувая ноздри.       Он едва не сорвался на крик, но Фред с ледяным спокойствием поставил на стол бутылку и еще некоторое время делал вид, что бесконечно занят какими-то своими мыслями. Никаких особенных мыслей у него в эту минуту не было, кроме, пожалуй, желания посмотреть, до какой черты дойдет мальчишка в праведном гневе.       ― А кто же вы тогда, позвольте спросить? ― холодно поинтересовался он, вскидывая глаза. ― В 1875 году, когда я сражался на Востоке, вы еще держались за материну юбку.       ― Не смейте! ― вдруг вскрикнул Джон и даже захлебнулся от негодования. ― Не смейте говорить о моей матери! Вы… Ее расстреляли такие, как вы! Ненавижу!       ― Джон! ― обеспокоенно позвала Мэри и предприняла безуспешную попытку под столом как следует наступить ему на ногу.       По всей видимости, даже от нее не укрылось то, что на левом краю стола назревает нечто очень грозное. И, судя по напряженному взгляду Кэтрин, это тревожило не только девочку.       ― Что ж, очень жаль, ― тоном, не выражающим ни малейшей жалости, отозвался Фред. ― Такие, как я, ― это, надо понимать, офицеры Британской армии? Ах да, конечно, ― скучающе протянул он, закатывая глаза, ― безжалостные узурпаторы, расстреливающие самое мирное население без веских причин. Только, насколько мне известно, невиновных в Ирландии расстреливают крайне редко.       ― Невиновных-то редко?! ― надорвано взвыл Джон, хватаясь за голову. ― Для вас, значит, человек виновен, если он готов отдать жизнь ради свободного будущего своей страны?!       ― Если это «будущее страны» идет вразрез с планами Британской Империи, то да.       ― Вот как! ― Ирландец довольно хлопнул в ладоши, будто желая лишний раз подтвердить истинность своей догадки. ― Мои родители погибли за свободу своей земли, и потому… Потому вы не имеете права даже упоминать о них! Их кровь и на вашей совести!       Он тяжело дышал и почти прорыдал последние слова, в совершенном изнеможении закрыв лицо большими ладонями. Мэри нервно поерзала на стуле. Голос ее звучал совсем тихо, и ирландец едва ли имел возможность его расслышать:       ― Джон, ради всего святого, прошу, не надо! Только не теперь… ― она ищуще огляделась. ― Ну, хоть вы, капитан, пожалуйста…       Фред жестом остановил ее, и Мэри, прикусив губу, вновь склонилась над тарелкой, но не оставила отчаянных попыток под столом дотянуться до Джона ногой.       Промеж гостей велся подозрительно вялый и постоянно затихающий разговор о ценах на картофель, о каком-то разбогатевшем галантерейщике и покойном муже домоправительницы. Беседовали ровно настолько тихо, чтобы в нужный момент замолчать и не пропустить ни единого слова. Фред мог даже не поворачивать голову, и так было ясно, что внимание абсолютно всех присутствующих приковано именно к этому краю стола, где так неудачно расположились друг напротив друга два совершенно разных человека, каждый из которых не имел ни возможности, ни желания понимать оппонента.       ― Дитя революции… ― пробормотал офицер, точно пробуя эти слова на вкус. ― Ну конечно, я должен был догадаться. ― Он вскинул глаза и некоторое время пристально разглядывал красноватое широкое лицо ирландца. ― Что же, хотите изменить мир с помощью пары лозунгов?       ― Пары лозунгов?! ― оскорбленно воскликнул Джон, с неподдельным удивлением тараща большие светлые глаза.       Он весь дрожал в каком-то испуганно-радостном возбуждении и оттого едва не подпрыгивал на месте. В волнении обтерев лицо рукавом засаленной куртки, он вскочил на ноги и принялся ожесточенно мять старый картуз в больших сильных руках.       ― Мы создаем добровольческую армию из самых храбрых людей, которые готовы головы сложить за Ирландию! Их вера в свободу тверже стали, а сердца их пламенеют, как огни самых ярких костров. Мы добьемся того, что над нашей землей после стольких лет оккупации снова будет веять чистый, вольный ветер, а наш народ познает пьянящее счастье независимости и братства. Наши войска…       Джон говорил удивительно бойко, с неколебимой убежденностью. Трудно было в этом уверенном ораторе узнать мальчишку, в смущении не умеющего связать и нескольких слов.       ― Расчирикался… Джон! ― раздался строгий, непререкаемый голос Кэтрин. ― Все это замечательно, но, бога ради…       ― Дайте парню высказаться, ― насмешливо перебил ее Фред.       Он слушал с вялым интересом, успел осушить третий по счету стакан и серьезно подумывал, что с выпивкой пора заканчивать. Ощупью нашарил на столе пачку сигарет, закурил, проигнорировав праведный гнев домоправительницы.       ― …пробьют дорогу к свободе. Мы не забудем жертв Великого Голода (1), не позволим разорять наши дома, топтать наши земли и убивать наших людей! Долой Королеву-голод! Ирландия превыше всего! ― Джон с силой тряхнул сжатыми в кулаки руками и тяжело опустил их на стол.       Воцарилась гробовая тишина: все ждали ответного выпада. Дым тоненькой ветвящейся струйкой поднимался от кончика сигареты. Офицер незаметно потушил окурок о краешек тарелки и, расслабленно откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди.       ― Закончили? ― поинтересовался он и самому себе кивнул. ― Поздравляю, мистер О'Доннел, вы превзошли мои ожидания. Значит, славная добровольческая армия штыками проложит путь к светлому будущему? ― Он запалил вторую сигарету, подался вперед и поставил локти на стол. ― Только не поймите меня неправильно, Джон, но не вздумайте говорить об этом в серьезном обществе ― засмеют. Ваша первая и главная ошибка, несомненно, в том, что вы сами с трудом представляете себе, как устроена армия, понятия не имеете о том, как она работает. Вам кажется, что достаточно найти с десяток добровольцев с огненными сердцами, готовых сложить благородные головы за родные края, а дальше весь мир как-то признает ваше право на самоопределение и дружно провозгласит «ура» в вашу честь. Дело, к сожалению, упирается в мелочи, и они-то рушат всю вашу пресветлую и очень благородную идею.       Положим, вы найдете на просторах Ирландии людей, готовых отдать жизнь ради борьбы за свободу. Однако нетрудно предположить, что сражаться вам придется, в основном, с Британской армией, против вас выдвинут хорошо укомплектованные войска, обученных солдат и опытный командирский состав. Сами понимаете, кулаками да вилами против них много не навоюешь, а значит, вашей армии понадобится оружие, придется обратиться с заказом на оружейный завод. А тут, ― он довольно тряхнул головой, ― и первый промах. Видите ли, мистер О'Доннел, оружейными заводами владеют люди, у которых голова забита сплошной коммерцией, ими движет идеология меркантилизма, и ваши пламенные речи едва ли повлияют на их рассуждения. Рассуждения следующие: что, скажите, выгоднее: ссудить с десяток винтовок явно обреченным бандитам-революционерам и потерять всякое уважение великой индустриальной державы или отказать и сохранить стабильные доходы, которые обеспечивает им Великобритания? Сами понимаете ― безнадежно.       Но, положим, вам удалось раздобыть оружие, только не стоит забывать, что ваши набранные добровольцы, вероятнее всего, выходцы из народа, привыкшие возделывать землю и пасти скот. Они понятия не имеют, с какой стороны у винтовки приклад, а с какой ― дуло, потому их необходимо обучить, иначе выйдет у вас не армия, а, pardon, набор мишеней со стрельбища. И я не говорю про снабжение, про телеграфную связь, про поддержку народа и многое другое. Одним словом, мыслите вы красиво, с огоньком, но утопично.       Он отвернул лицо, чтоб не дышать дымом на Мэри, хотя про себя страшно злился, что курить приходится вот так ― украдкой, прячась, как в казарме училища, втихаря выпуская дым под койку, готовясь в любой момент спрятать сигарету под матрац.       Джон еще сильнее побагровел лицом, лихо осушил очередной стакан, которым не вел счета. Большие кулаки его угрожающе сжимались и разжимались, и Фред мысленно пытался подгадать момент, когда же ирландец пустит их в ход, однако пока обходилось.       ― Принеси-ка чаю, Мэри, ― предусмотрительно шепнула Кэтрин. ― Уйди, уйди от греха, ― и когда девочка с большой неохотой, постоянно оглядываясь, скрылась в кухне, пробормотала: ― Нашла коса на камень. Понеслось!..       ― А теперь предложу вашему вниманию три сценария развития событий по «освобождению Ирландии». Только сперва, мистер О'Доннел… Успокойтесь. ― Резковато, почти с повелительными нотками в голосе сказал Фред. ― Я догадываюсь, насколько хочется вам сейчас вцепиться мне в горло, но мы оба знаем, что вы этого не сделаете, как и я несколько минут назад не прострелил вашу горячую голову, хотя мог бы, и, поверьте, страстно этого желал.       Ирландец только хмыкнул, буравя нанавидящим взглядом собеседника, и это, наверное, следовало считать согласием. Офицер удовлетворенно кивнул и продолжил:       ― Так вот по первому сценарию вашей добровольческой армии даже не суждено появиться на свет. Ваши генералы захотят английской крови, а политики решат, что выгоднее сохранить британские деньги, поступающие от «оккупировавшей» вас страны. Неизменно появятся разногласия, и когда дело дойдет до решения мелких проблем, в верхах пройдет мысль о том, что во избежание лишних трудностей и неприятных последствий, не стоит выходить из состава Британской Империи и осложнять и без того напряженные отношения. То есть идея борьбы за свободу сдуется, не получив продолжения.       Есть, конечно, иной вариант: допустим, вам удалось раздобыть оружие, заткнуть мягкотелых политиков, и части добровольческой армии все же выдвинулись против британских военных корпусов. Что ж, ― он беспомощно развел руками, ― думаю, вы догадываетесь, какой исход ждет ваших отважных солдат? Возможно, ирландцам удастся продержаться пару месяцев, но после того, как добрая половина ваших людей останется гнить на удобрение в родной земле, полагаю, придется сложить оружие. Вооруженное восстание будет жестоко подавлено, командование перевешают, заговорщиков расстреляют, особо горячих свободолюбцев остудят за тюремными стенами. Что с этого получит Ирландия? ― повышенное налогообложение, промонархически настроенных политиков, полицейскую диктатуру, и вместо обретения долгожданной свободы вы добровольно закуете себя в кандалы.       А вот теперь, ― он мрачно оскалился, ― самый страшный, но, благо, совершенно невозможный исход: героизм ваших солдат будет настолько очевиден, их воля к победе так велика, что Королева сломается под таким напором и присвоит Ирландии статус доминиона, иначе говоря, свободного государства. И когда ирландцы отпразднуют победу, когда хмель в их головах выветрится, что же они увидят?..       ― Они увидят свою землю и чистое небо над головой, ― хрипло начал Джон, раскрыв широкие ладони, ― увидят заливные луга и засеянные поля, где каждый колосок принадлежит их народу. Они обратят взоры к морям и рекам, где вдоволь водится рыбы, и к пастбищам, где пасутся стада кучерявых овец. И мы будем распоряжаться всеми этими природными дарами…       ― Но, к сожалению, не сможете распоряжаться деньгами, по причине полного их отсутствия, ― урезонил Фред.       ― К чему деньги? Мы упраздним их и создадим огромные общие кладовые, из коих каждый волен брать по своим нуждам все, что ему заблагорассудится, и все станут друг другу братьями.       Офицер поцокал языком и покачал головой:       ― Вы говорите, как настоящий социалист… А социалисты чудные люди, правда, совершенно оторванные от реальности. Общие кладовые, значит? Так сразу, на следующий же день после провозглашения свободы, появятся на землях Ирландии ангары, доверху забитые предметами первой необходимости? ― он скептически приподнял бровь. ― Теперь слушайте, что будет на самом деле. Ирландия на сегодняшний день ― страна аграрная, мало того ― едва оправившаяся от Великого Голода. Индустриализация коснулась только Северной Ирландии, но и там темпы ее развития медленные, и заводы, находящиеся в тех землях, принадлежат Англии. Выйдете вы из состава Британской Империи ― потеряете и эти жалкие крупицы прогресса. Сеть железных дорог некрепкая, порты и склады также обеспечиваются из английской казны, и корабли покинут ваши гавани, как только Ирландия станет свободной. Ваши политическая, банковская системы рухнут, партии начнут борьбу за власть. Экономика страны испытает невиданный спад: экспортировать вам особо нечего, только шерсть да продовольствие; и без того небогатое население обнищает, начнется голод, поднимется волна эмиграции. Думаете, цивилизованный мир поддержит маленькую взбалмошную страну, которой нечем даже отплатить за помощь? ― нет, он состоит из весьма прагматичных людей, которые скорее прекратят с вами торговлю, нежели потеряют Англию как союзника. И после всего этого голодная, нищая, оборванная, ― но свободная, ― Ирландия на карачках приползет назад, к ногам Англии, и готова будет кланяться и биться в грязи, лишь бы ее приняли обратно. Впрочем, неудивительно, если после всего этого она заслуженно получит сапогом по губам и будет взята под крыло Британии на правах какой-нибудь захудалой индийской колонии. А там закон один, ― Фред ехидно усмехнулся, ― англичане вольны делать все, что угодно, а подвластное население вынуждено подчиняться. К примеру, на вашу молочную ферму может приехать любая английская сволочь, попросить у вас молока, койку и, пожалуй, вашу молодую красавицу-жену. И ни она, ни вы не сможете отказаться. Так-то, господин революционер!       Пожалуй, именно в эту секунду безопасности ради следовало отшатнуться, ожидая крепкого удара кулаком в челюсть. На Джона было страшно смотреть: не красное, но малиновое от ярости лицо его грозилось в любую секунду вспыхнуть весьма натуральным пламенем. Глаза гневно сверкали из-под надвинутых бровей, из горла рвался протестующий рев.       ― Не бывать!.. ― от возмущения он захлебывался и запинался. ― Не позволю! Да я вот этими руками… ― продемонстрировал свои широкие натруженные ладони. ― Да я сам!.. Мы сами! Скажи ему, Мэри?! ― но Мэри рядом не оказалось: она все еще возилась на кухне, где гремели чашки и кастрюли, перекрывающие отчаянный голос ирландца. ― Наша храбрая армия…       ― …К сожалению, бессильна возродить экономику страны, ― закончил за него офицер. ― К тому же вот вы заладили: храбрая, отважная… Вы что понимаете под храбростью? Способность безропотно гибнуть под пулями?       ― По-озвольте, господа, ― вдруг раздался преувеличенно веселый и немного даже безумный голос русского, о котором в пылу спора успели позабыть. Он тоже разрумянился от количества съеденного и выпитого, притом не прекращал есть и пить ни на секунду. Даже теперь его речь изредка прерывалась оглушительным хрустом огурца.       ― По-озвольте, ― повторил он и важно погрозил пальцем. ― А как же сражение под Балаклавой? ― и, выпятив грудь, пробасил: ― «Лишь сабельный лязг приказавшему вторил. / Приказа и бровью никто не оспорил. / Где честь, там отвага и долг. / Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен. / По первому знаку на пушки в атаку / Уходит неистовый полк». (2) ― В курчавой бороде подрагивали запутавшиеся кусочки моркови, надкусанный огурец выступал в роли дирижерской палочки, ― русский выглядел чертовски эффектно и абсолютно безумно.       Наконец он задорно подмигнул и торжественно объявил:       ― А все ж мы вас наголову разбили под Балаклавой!       И торжествующе хлопнул ладонью по столу так, что тарелки звякнули. Гости, по всей видимости, уже смирились с тем, что поминки идут явно совсем не так, как задумывалось, потому на звон посуды реагировали со стоическим спокойствием. К тому же Кэтрин рассказывала про своего покойного мужа, который «грязный свинтус, служил в Ирландском пехотном полку и, выпивши, тоже принимался сотрясать воздух». Это она повторяла особенно громко и многозначительно поглядывала на офицера, которого, впрочем, куда больше занимала Балаклава.       Джон тоже оживился, услышав, что английские узурпаторы где-то потерпели сокрушительное поражение. В неистовом восторге он нетерпеливо тряс русского за рукав:       ― Это когда? Русские разбили англичан? Когда?       Как раз в этот момент оратор победоносно отправил в рот половинку огурца и с наслаждением захрустел, потому Фред быстрее нашелся с ответом:       ― Ваш сосед имеет в виду Атаку Легкой Бригады (3), бывшую, если мне память не изменяет, в пятьдесят четвертом году, двадцать пятого октября. Событие столь же героическое, сколь и глупое. Что сказать, c’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre: c'est de la folie (4).       Судя по озадаченному лицу ирландца, последняя фраза прозвучала для него настолько загадочно, что он решил на всякий случай оскорбиться.       ― Только трус может назвать храбрость глупостью! ― с негодованием отозвался он на то, что сумел понять.       ― Открою вам большой секрет, Джон, ― офицер криво усмехнулся и повертел в руке пустой стакан, ― храбрецов не существует. Это миф, порожденный штабными крысами, которые сражения видят только на вкладышах к папиросам. Никакой человек в здравом уме не полезет под пули вершить подвиг, ― своя голова дороже, когда она крепко сидит на плечах, а не валяется в десяти футах от тела. Подвиг ― результат затемнения разума, нервного напряжения, безумия боя, когда кровь застилает глаза и разрывы грохочут в ушах; подвиг ― это высшее проявление сумасшедшего отупения и ничего больше. Сдерните романтический ореол ― останется животное, несущееся на амбразуру, раздирая рот дикими воплями. Подвиги совершают или оглушенные безумцы, или люди с органической потребностью убивать.       ― Подвиги существуют, ― с нажимом произнес ирландец, не опуская глаз. ― А настоящие храбрецы делают все для людей. Вам не понять.       ― Для людей? Мда, вас действительно не поймешь, ― пробормотал Фред. ― Знаете, а ведь я был награжден в свое время за доблесть…       Совершенно не впечатленный Джон равнодушно пожал плечами:       ― Награждают вечно не тех. Гнилые порядки…       ― А-а, постоянно забываю, что вы человек идейный! Ну так поведайте мне, как же сделать так, чтобы награждали кого надо? ― Джон молчал, и офицер преспокойно продолжил за него: ― Перевернуть порядки с ног на голову, вы же этого хотите? А не боитесь, что даже в вашем идеальном мирке появится такой человек, который скажет, что награда нашла не того героя, проще говоря, с вами не согласится, ― что тогда?       Собеседник основательно задумался, неторопливо опорожнил стакан, наморщил лоб, видно, чувствуя в этом вопросе какой-то скрытый подвох. Но Фред бы сильно удивился, если б после очередного стакана в голове ирландца немедленно родилась какая-нибудь стоящая идея.       ― А мы построим такое общество, что все будут согласны! ― брякнул Джон, стукнув стаканом по столу.       Фред криво усмехнулся:       ― Помилуйте, все согласны только перед алтарем, а вы пытаетесь мыслить в государственном масштабе. В конце концов, представьте на секунду: будет ли богатый промышленник доволен порядками, установленными рабочими Ширнесского металлургического завода? Захочет ли с вами делиться?.. Недовольных тут не появится в одном случае, ― если от них вовремя избавляться.       Он неопределенно повел рукой и возвел глаза к небу, но Джон понял не сразу. Потянулся за бутылкой и для прояснения мыслей снова наполнил оба стакана. Проследив за этим, офицер нервно хмыкнул: не возникало сомнений, что ирландец может пить еще сколь угодно долго без особого видимого эффекта, разве только твердолобости прибавится, а вот насчет себя он не был так уверен. Почти без закуски джин шел как-то особенно быстро; такими темпами поминки обещали рано или поздно превратиться в обыкновенную пьянку.       Меж тем Джон сообразил, что имелось в виду под словом «избавляться», и ответил с вызывающей уверенностью:       ― А вот так мы с ними поступим: если захочет этот богач добровольно свое добро с народом разделить, ― так примем его в свои ряды с радостью, а нет ― тогда…       ― Шомполами (5)? ― весело договорил Фред. ― Эдак ваши ряды едва ли пополнятся: где это вы видели богачей, которые добровольно разбазаривают свои накопления в народ?       Русский снова оживился, заерзал и, стремительно проглотив целиковый огурец, важно поднял палец.       ― Видели, ― гордо прогудел он. ― Вот у нас в России такой есть, графом Толстым именуется. Говорят, наравне с мужиками за сохой идет и поля вспахивает, можете себе представить?!       Офицер недовольно повернулся к говорившему. Он слышал и чувствовал, что сам изъясняется несколько нетвердо, и даже, наверное, отдаленно понимал, что с выпивкой стоит закончить прямо сейчас, собственно, как и с беседами на отвлеченные темы, но все же без тени сомнения ответил, скептически приподняв бровь:       ― Да чхал я на вашего графа. Он, верно, сумасшедший.       ― Э-э! То есть, как это понимать «чхал»? ― русский осуждающе покачал головой и серьезно добавил: ― В моей стране на графов чихать не принято. С ними осторожнее надо, мягче, а то, знаете ли, как бы чего не вышло… Хотя и у нас находятся, конечно, отчаянные головы; вот вообразите себе: давеча один в театре прямо во время представления ка-ак чихнул ― всех графьев вокруг как ветром сдуло…       Он весело засмеялся, и продолжение истории потонуло в этом заливистом хохоте. Сидящая рядом Элизабет Страйд улыбнулась и с заметным изяществом взмахнула ресницами.       С кухни вернулась Мэри с чугунным чайником, оттягивающим руки. Она наклонилась над столом с горкой разнокалиберных блюдец и чашек, стараясь притом не привлекать внимания к своей молчаливой возне, но краснела под перекрестными взглядами ирландца и англичанина.       Фред чуть улыбнулся, наблюдая за забавной молодой угловатостью ее тонких рук, и рассеянно подумал, что она какая-то дикая, пугливая и совсем еще ребенок. Вдруг показалось, что она, должно быть, очень смешно сердится. Он подождал, пока она усядется на место, и хотел было обратиться к ней с каким-нибудь особенно возмутительным вопросом, но в итоге обратился к Джону, давно ожидающему ответа:       ― Один безумный граф ничего не меняет. Да и вообще идея ваша какая-то разбойничья: кошелек или жизнь.       ― Я не говорил, что их будут убивать! ― запротестовал ирландец. ― Высылать из страны, быть может, ну там, до особых разбирательств… Я тонкостей не знаю, как это делается, но что-нибудь бескровное придумаем.       ― Тонкостей вы не знаете… А в этом вся глобальная проблема революционеров и есть, ― Фред говорил без улыбки, отчаянно пытаясь сосредоточиться. ― Никто не знает тонкостей, никто не имеет ни малейшего представления о том, что делать после того, как грянет «Интернационал». Мечты подменяют планирование, идеи все дальше отрываются от реальности, а на выходе имеем черт знает что. Хотите скажу, как на самом деле будет? ― Джон молчал, но его одобрение меньше всего волновало офицера. ― Будет так: вы всех перевешаете и перестреляете к чертям собачьим, накопления их заберете и без всякого на то добровольного разрешения, сложите тела в общий ров и засыплете землей, ― alles. Потому что мертвые, что ни говори, сговорчивее живых. Они-то всегда со всем согласны… Вот только я вас упорно не представляю расстреливающим каких-то несогласных, Джон, и, наверное, это к лучшему. В несогласных ведь может оказаться кто угодно, к примеру, мисс Келли. Обвинят ее в безыдейности, и что же делать? ― долг велит расстрелять на месте, а душа, сердце, совесть, в конце концов…       Он не договорил и пожал плечами, все было ясно и без дальнейших объяснений. Ирландец недовольно засопел, сердито сложил на груди могучие руки.       ― Такого случиться не может, ― неуверенно буркнул он, поочередно останавливаясь на лицах собравшихся, и особенно надолго задержал взгляд на Мэри, видимо, представляя ее в качестве осужденной за «безыдейность».       Фред с усмешкой покачал головой:       ― Не зарекайтесь. Отчего это не может? Поверьте, очень даже может и случается. К слову, вас, если сделаете правильный выбор, погладят по головке, скажут, что вы очень талантливый человек, подаете большие надежды, вас даже в пример поставят: смотрите, какой идейный нашелся!       ― А вы сами что же? ― вскинулся Джон. ― Неужто смогли бы?       Фред чуть помедлил с ответом, порылся в кармане в поисках спичек и пожал плечами:       ― Я совершенно не сентиментален.       Криво усмехнувшись, он медленно поднял глаза на собеседника. Тот понятливо скривился:       ― Конечно, небось, в свое время убили какого-нибудь родственничка. А может и не одного…       ― Может. ― Твердо отозвался офицер.

***

      Генерал Робертс всегда появлялся перед строем на коне. Любого другого генерала, сделавшего то же самое, не преминули бы обвинить в позерстве и страсти к дешевым эффектам, но Фредерика Робертса не смел обвинить никто. Чтобы понять причину этого феномена, стоило хотя бы один раз посмотреть на то, как он выезжал перед строем на седом в яблоках жеребце, как царственно держался в седле, расправив плечи, высоко задрав подбородок и оттого глядя на всех как бы свысока. Ему подражали многие, но так, как делал это Робертс, не выходило ни у кого, ― только он один обладал такой статью, такой манерой держаться, что каждый хоть раз встречавший его, невольно проникался уважением и даже суеверным трепетом.       Сейчас же он взирал из-под козырька пробкового «колониального» шлема на выстроившихся в шеренгу офицеров, ― зрелище скучное и нелицеприятное. Стороннему наблюдателю эти мужчины в выцветших пропыленных мундирах, в давно не чищенных сапогах, эти люди с грязными, усталыми и дьявольски озлобленными лицами, на которых проваленные воспаленные глаза казались горящими угольями, представились бы жалким сбродом. Но для генерала Робертса они были своими, они были шахматными фигурами в масштабнейшей партии, развертывающейся на Востоке, и каждый был важен, каждому назначалась своя роль. Всех этих офицеров он знал поименно, знал, чего можно ожидать от каждого, и тем более неприятным казался ему произошедший инцидент.       Было у генерала одно излюбленное словечко, которым он каждый раз обращался к армии, ― слово «орлы». Оно служило своеобразным барометром его настроения, потому как интонация, с которой произносилось именно это слово, определяло курс всей остальной речи. Не важно, как звучали другие слова, показательным всегда было только «орлы».       Сейчас Робертс цыкнул сквозь зубы, недовольный положительно всем, начиная от палящего солнца, заканчивая заморенным внешним видом собравшихся на площади перед палатками.       ― Мда, орлы… ― сказал он как выплюнул, и все поняли, что их сейчас будут распекать на все лады, и хорошо, если отпустят до того момента, как кто-нибудь свалится без сознания от жары или голода.       Робертс еще раз проехал вдоль шеренги, затем громко и отчетливо начал:       ― Кто может мне ответить на вопрос: зачем вы здесь?       Молчание воцарилось надолго, затем кто-то из дальнего конца шеренги, видно, решив, что быстрый ответ приблизит вожделенную команду «Вольно!», выкрикнул:       ― Чтобы защищать славную Британскую Империю!       Генерал закрутил седой головой на жилистой шее, выискивая смельчака, но тот, успев вовремя закрыть рот, ничем себя не выдавал. Робертс скрипнул зубами, спешился и широкими шагами подошел к одному из офицеров.       ― Вот ты! Скажи мне, почему же мы защищаем славную Британскую Империю так далеко от ее границ?       Тот, к кому он обращался, не нашелся с ответом, только кашлянул и растерянно поводил глазами.       ― Ага, не знаешь! Великолепно!       С тем же вопросом он перешел к следующему ― светлоглазому капитану с выгоревшими на солнце соломенными волосами.       ― Потому что колонии обеспечивают благополучие наших семей на родине, сэр, ― устало откликнулся тот, не пряча взгляда.       По лицу Робертса нельзя было сказать, понравился ему этот ответ или нет, но те, кто хорошо знал старого вояку, могли с уверенностью заявить, что все подобные витиеватые речи носили у него название «обозных разговорчиков».       ― Так, ― кивнул он и метнулся к следующему, ― ты что скажешь?       Следующим стоял Фред. Ему было абсолютно все равно, что говорить и что хочет услышать генерал. Думать не хотелось, над головой лениво плыло небо, в нем плыло солнце, от жары и усталости вообще плыло все вокруг, в том числе пышноусое лицо Робертса.       ― Граница Великобритании проходит там, где стоят английские войска, сэр, ― преувеличенно бодро отстучал он, таращась куда-то сквозь белый пробковый шлем генерала, сквозь желтую полоску горизонта, сквозь все эти треклятые небеса и пески.       Лицо Робертса оставалось непроницаемым, а Фред удивлялся тому, как сейчас сумел без запинки произнести такую длинную фразу.       ― Стало быть, Эбберлайн, если завтра я поверну войска на Пруссию или Польшу, вы тоже скажете, что эти земли принадлежат Великобритании? ― он издевательски прищурился и хмыкнул.       ― Так точно, сэр! ― отозвался Фред, искренне надеясь, что на этом допрос закончится.       К его величайшему облегчению, генерал счел, что узнал достаточно, и отошел, негласно позволив людям принять позицию «Вольно».       ― Каждый из вас должен серьезно обдумать этот вопрос: «Зачем мы здесь» и дать на него точный ответ. А если вы не можете даже такой малости, ― тут он выдержал небольшую паузу и презрительно скривился, ― то вам здесь не место. Решайте сейчас, пока у вас есть возможность, кто вы: штатская свинья или цвет английской нации.       Он ненадолго замолчал, видимо, посчитав, что все собравшиеся прямо сейчас ломают головы над этим сложным вопросом. Фред усиленно заставлял себя думать о том, чтобы не свалиться с ног раньше времени, и он был абсолютно уверен в том, что мысли его сослуживцев заняты примерно тем же.       Вообще говоря, неровная шеренга грязных, исхудавших от дурного снабжения, заморенных людей меньше всего походила на «цвет нации». Каждому из них иной сердобольный прохожий, наверное, согласился бы подать милостыню.       ― Решили? ― Робертс настолько стремительно подскочил к светловолосому капитану по правую руку от Фреда, что никто и глазом моргнуть не успел.       ― Решил, сэр, ― спокойно отозвался тот, ― я с Королевой.       ― С Королевой, значит, со мной, ― не то утвердительно, не то вопросительно сказал генерал, и эта фраза не предполагала ответа, но собеседник почему-то повторил:       ― Я с Королевой, сэр.       ― Вы капитан Джерард Хэмптон? ― быстро спросил Робертс, буравя его пристальным взглядом, но ничего особенного не добавил, сказал только: ― Ясно.       И перешел далее.       ― Ну, а вы, капитан? ― Фред с силой стиснул зубы и почувствовал, как на них скрипит песок.       ― Я с вами, сэр, ― ответил он и сжал руки в кулаки, усилием воли удерживаясь в вертикальном положении.       Отрывисто кивнула на это пышноусая голова и уплыла в другую часть строя. Там генерал обратился с тем же вопросом к еще нескольким офицерам и получил точь-в-точь одинаковые ответы. Люди изнемогали, и пришлось поторопиться.       ― А вот посмотрите теперь на человека, вашего сослуживца, который ответил иначе.       Робертс махнул рукой, и только теперь все обратили внимание на крепкого мужчину с широкой спиной и сильными руками. Выцветший мундир с оборванными погонами приходился ему не впору, сильно отросшие каштановые волосы висели неровными сальными прядями.       ― Первый случай за всю историю такого наглого и жалкого дезертирства, когда человек из моего полка стремглав бежит к лагерю, в то время как его отважные братья по оружию подставляются под пули, сражаются, не жалея своих жизней, ― он обличительно указал пальцем на съежившегося здоровяка. ― Возможно, еще вчера вы вместе с ним сидели у одного костра, а сегодня своим поступком он предал всех вас, опозорил меня, оскорбил всю Великобританию! За подобные преступления грозит военный трибунал, я призываю каждого это хорошенько запомнить. Этому же трусу я вынес смертный приговор, ― только кровью можно искупить такой позор. Попрошу еще раз посмотреть на него и решить для себя, на чьей вы стороне, ― он внимательно обвел взглядом всю шеренгу, особенно останавливаясь на некоторых лицах, своими ответами внушивших ему подозрение, ― иначе на его месте можете оказаться вы.       Он достал из кармана сложенную вчетверо бумагу, развернул и торжественно огласил приговор. К приговорам здесь уже привыкли и хорошо понимали, какую ценность имеет крошечный листок со скучными формальными словами, где, помимо всего прочего, значилась спасительная фраза «От имени Великобритании». Фред всегда вздрагивал, когда слышал эти слова; от волнения пересыхало в горле.       Дочитав, генерал свернул бумагу и добавил от себя:       ― Исполнение данного приговора я поручаю вам, джентльмены. Итак, ― он вновь пробежался глазами по лицам собравшихся, ― кто возьмет на себя честь исполнить волю Королевы, мою волю?       Он медленно пошел по ряду, заглядывая в глаза каждому, и от этого пристального взгляда становилось не по себе. Остановившись около Фреда, он презрительно усмехнулся:       ― Вы, капитан, разумеется, освобождаетесь от этой повинности, ведь, насколько я понимаю, этот дезертир ― ваш брат? ― он неодобрительно поцокал языком и задушевно произнес: ― Ай-ай-ай, какая жалость, подумать только: у такого храброго офицера, образцового военного, подающего большие надежды, такой любопытный экземпляр в родственниках… А я-то думал, вас ожидает блестящая карьера! Скажите спасибо тому трусу за исковерканную биографию.       Произнеся эту тираду, генерал двинулся дальше, более ни перед кем не останавливаясь. Люди молчали, никто не горел желанием «взять на себя честь», и вовсе не потому, что их останавливала жалость к бежавшему трусу или мысль о расстреле, ― никому не хотелось лишний раз куда-то идти, затем поднимать винтовку, передергивать затвор. Все ждали момента, когда уже можно будет со спокойной совестью разойтись по палаткам и заняться двумя вечными и самыми приятными для фронтовиков делами ― сном и едой.       Фред мучительно стиснул зубы. Если б не обязанность стоять в строю, он бы непременно в отчаянии обхватил голову руками и зарычал от злости и обиды, но оставалось только с ненавистью таращиться в пустыню и еще ― на виновника всех бед, скрючившегося на песке человечка в рваном мундире. Вспоминалось то, что приходилось сносить от него всю жизнь: постоянные насмешки, унижения, побои, от которых потом ныла спина. И вот теперь, спустя столько лет, когда они оба уже и думать забыли друг о друге, он вновь появился на пути и вновь пытается сломать выстроенное с таким трудом будущее, как в детстве ломал аккуратные карточные домики.       ― Не-на-ви-жу, ― по слогам процедил Фред.       Стоящий по правую руку светловолосый капитан скосил на него глаза и быстро прошептал:       ― Ты этого не сделаешь. Возьми себя в руки, довольно крови. Не бери на душу…       Его голос надсадно жужжал в ушах, и Фред дернул головой, точно отгоняя назойливую муху:       ― Заткнись, Джерри.       Но тот не замолчал, а вдруг горячо схватил его за руку.       ― Нет, ты послушай: пять лет назад я прибыл сюда с лучшим другом, которого думал, что знаю. Но теперь я не узнаю этого человека… Одумайся! Мне тяжело смотреть на то, как мой друг становится убийцей!.. ― Фред помотал головой и что-то еще пробормотал в ответ, но Джерри не слушал. ― Робертс тебя провоцирует, он хочет, чтобы это сделал ты, но в генерале не осталось ничего человеческого!       ― Капитан Хэмптон, ― седоусый генерал вырос перед ними буквально из-под земли, ― избавьте меня от своих пламенных речей и предоставьте капитану Эбберлайну возможность самому разобраться в своих родственных чувствах!       Джерри умолк, и Робертс, смерив его презрительным взглядом, вновь обратился к собравшимся:       ― Я повторяю вопрос: кто возьмет на себя честь и труд привести в исполнение приговор? Вы сами задерживаете и себя, и своих товарищей!       Фред досадливо вырвал руку из пальцев Джерри и шагнул вперед. Генерал недоуменно поднял косматую бровь:       ― Вы? Я же освободил вас от этой повинности, ведь эта сволочь ― ваш брат?       ― Никак нет, сэр, ― отчетливо проговорил Фред, подмечая в глазах Робертса довольный блеск.       ― То есть вы мне лгали? Поясните.       ― Я британский офицер и никогда не назову предателя и дезертира своим братом. Долг предписывает мне исполнить приговор, и я готов сделать это по вашему приказу, сэр.       Он снова поразился тому, как легко и ровно выдал эту тираду, и, как ни странно, после нее бешеная ненависть разжала хватку и уступила место всепоглощающему черному равнодушию, усталость прибивала к земле. Робертс одобрительно хмыкнул и ударил его по плечу.       ― Во-от! Все слышали? Вот каким должен быть настоящий офицер! «Долг превыше всего» ― этот девиз каждый должен принять на вооружение, ― и уже тише, так, чтобы слышала не вся шеренга, сказал: ― Я вами доволен, капитан. Идите же, исполняйте приговор.       Фред отрывисто откозырял и пошел к сидящему на песке человеку. Он шел, шагая широко и медленно, и думал не о том, как сейчас приложится из винтовки по ненавистной физиономии, а о том, что саблю неплохо бы почистить, что не ремне надо пробить очередную дырку, что где-то в кармане оставленной в палатке шинели лежат ― или уже не лежат? ― припрятанные сухари, и он скоро вернется и поест, а потом ляжет спать, и ни о чем уже не будет думать до самого Кохи-Асмая.       Он остановился точно перед дезертиром, с ничего не выражающим лицом сдернул с плеча винтовку, зачем-то проверил прицел. Донесся окрик Робертса:       ― Далеко его не уводите! Я хочу, чтобы все видели, что ждет трусов и предателей.       Фред деловито щелкнул затвором, упер приклад в плечо и прищурил один глаз. Целиться было не обязательно, с такого расстояния в упор не попал бы только эпилептик с трясущимися руками, но для порядка так надо было сделать.       ― Брат, пожалуйста… ― пересохшими бескровными губами прошелестел дезертир.       Сейчас Фред впервые за всю жизнь разглядел какую-то очень человеческую мольбу в его глазах, ― зрелище доселе невиданное.       «Врешь, не разжалобишь, ― подумал он про себя, ― сколько раз я тебя так же просил: «Брат, пожалуйста»? А теперь поздно, поздно, братец… Осточертело все, осточертело… Черт, только бы сухари не украли, сволочи…».       Сухо грянул выстрел, затем еще один. Фред опустил винтовку, перехватил ее за древко и поплелся обратно.       Люди наконец-то расходились по палаткам. На них зрелище не произвело никакого впечатления, оно стало всего лишь дополнением к генеральским нравоучениям и обещало выветриться из памяти уже через пару часов.       Робертс проследил за тем, как Фред прошел мимо, и вдруг окликнул:       ― Погодите, капитан, можно вас на пару слов?       Просьба начальства всегда равносильна приказу, слово «можно» генерал добавил только как знак своего особенного расположения. А мог бы и не добавлять. Офицер остановился, поднял голову, немного сожалея о том, что придется отложить момент уничтожения сухарей на неопределенный срок.       Без лишних слов Робертс сопроводил его в штаб ― раскидистую белую палатку на краю лагеря. Почти все пространство занимал стол с беспорядочно разложенными на нем картами, в углу ютилось бюро, заваленное кипами бумаг. Откуда-то доносился треск печатной машинки.       ― Вольно. Садитесь, ― генерал указал на ближайшую скамью, ― выпьем.       Фред сел, мысленно радуясь долгожданной команде, но от выпивки отказался:       ― С голоду захмелею, не надо.       ― Значит, и закусите, ― безапелляционно заявил генерал и позвал: ― Симмонс! Джошуа Симмонс, чертов ты олух, неси обед!       С треском и блеском возникший у входа юноша с крысиным остреньким лицом бодро откозырял и так же стремительно исчез только для того, чтобы спустя несколько минут примчаться обратно с подносом. Вскоре на крохотном освобожденном от карт пятачке стола дымилась горячая похлебка в алюминиевой миске, рядом лежал свежий белый хлеб, нарезанный щедрыми толстыми ломтями. От этого великолепия подворачивало живот и кружилась голова. Фред ошарашенно глядел перед собой, вцепившись пальцами в скамью, и думал, что подобный обед весь последний месяц мог ему только сниться.       Робертс приглашающе повел рукой:       ― Ешьте, ― затем откупорил флягу, щедро плеснул в жестяную кружку райски пахнущего виски и со стуком поставил ее на стол. ― И пейте.       И замолчал, предоставляя возможность в полной тишине насладиться поистине королевской трапезой.       Фред ел и со стыдом думал, как жалко, должно быть, выглядит: грязный, пропыленный, тощий человек, склонившийся над тарелкой так низко, точно ее в любую минуту могут забрать. Он продолжал есть до тех пор, пока ложка не заскребла по дну, забирая самые ничтожные остатки. Потом взял кусок хлеба, наслаждаясь тем, как пальцы проваливаются в нежную мякоть, и только после хлеба сделал объемистый глоток из кружки. Виски крепко обжег горло, и по телу немедленно разлилось приятное покалывающее тепло, но вместе с тем навалилась какая-то слабость, потянуло в сон.       ― Что вы чувствовали, когда стреляли? ― вдруг спросил Робертс, и Фред даже поперхнулся, пожал плечами. Он действительно не знал, что чувствовал. Не было опьянения, кровавой пелены перед глазами, шума в ушах, сладостного ощущения собственной власти, ― ничего того, что так привлекало его в расстрельных казнях. Пустота, смертельная усталость, билась в голове одинокая мысль, что за пять лет нескончаемой войны все уже успело осатанеть.       ― Ясно, ― коротко ответил на это генерал. ― Знаете, вы хороший офицер. При должном упорстве можете сделать блестящую карьеру в британских войсках. Лет через десять заработаете полковничьи погоны, а через двадцать, ― чем черт не шутит! ― может, я буду пожимать вам руку как равному.       ― Благодарю, сэр, ― пробормотал Фред, кося глазами в сторону оставшегося хлеба.       Прекрасно понимая, что больше ничего съесть не сможет, он думал, что эти кусочки можно засушить на сухари и хорошенько припрятать на черный день. Дождавшись, пока Робертс отвернется, он быстро протянул руку и, сгорая со стыда, каким-то особенным вороватым движением утащил один кусок и положил в карман.       ― Есть одно «но», ― продолжал генерал, заложив руки за спину. ― До меня доходили слухи о ваших веселых похождениях. «Игра в Бога»! Сами придумали или подхватили чью-то идею? ― Он усмехнулся и покачал головой. ― Я все понимаю, капитан: гремит война, развертывается фронт, вы видный молодой человек не в последнем чине, вам естественно хочется женщину, желательно красивую пленницу, причем немедленно, ― все это мне знакомо. Но мой вам совет: не слишком-то лютуйте. Многие генералы более традиционных взглядов могут вас не так понять. За такие развлечения грозит трибунал, что навсегда испоганит вам карьеру и репутацию. Я, естественно, ничего предпринимать не стану, ― вы храбрый и толковый человек, которого мне не хотелось бы пускать в расход. Однако запомните, что за эти божественные игры приходится дорого платить.       ― Я понимаю, сэр, ― Фред кивнул, все еще чувствуя себя вором, и, поняв, что разговор окончен, поднялся и начал медленно продвигаться к выходу.       Он уже откинул полог палатки, когда Робертс еще раз окликнул его:       ― И вот еще что, капитан… Нам предстоит принять пустячковый бой на Кохи-Асмае, ― ничего серьезного. Проявите себя в этом сражении ― сделаю вас своим адъютантом. Это неплохое продвижение по службе, да и Симмонс никуда не годится.

***

      Молчали, а на правом краю стола тем временем возобновился разговор о каких-то хлопковых передничках, ложки позвякивали о тарелки, женщина с неприятным еврейским лицом очень загадочно крутила в руке вилку, точно выгадывая момент, когда ее можно будет незаметно спрятать в рукав. Хозяйка, враждебно глядя на Кэтрин, с елейной улыбкой рассказывала какую-то скабрезную сплетню, то и дело тишину разрывали ее визгливые «Ха-ха!» и «Хо-хо!», но больше никто не смеялся. Русский с тоской буравил застывшим взглядом блюдо им же принесенных соленых огурцов и, по всей видимости, мечтал прикончить оставшуюся часть самолично. Каким-то волшебным образом он успел изрядно надраться и теперь пьяно косил жучками глаз в сторону выреза платья Элизабет Страйд.       С неистребимым отвращением исподлобья оглядывая эту картину, Фред про себя подытожил, что поминки ожидаемо катятся к чертям, и был абсолютно убежден в том, что его мысли разделяют все присутствующие. Вроде стол был накрыт бедненько, но чистенько, вроде заполняли его блюда разной степени отвратительности, вроде паршивой выпивки стояло умеренное количество, но что-то упорно делало все это мероприятие непозволительно убогим. Возможно, пили слишком много, или ложки стучали слишком громко, или хозяйка смеялась уж слишком пошло, или просто лица собравшихся, краснеющие от джина, представляли такое неприятное зрелище, но поминки, на которых не было сказано ни слова о покойной, превращались в фарс.       Потому, наверное, так сердилась подзуживающая хозяйку Кэтрин с красными пятнами на щеках, потому так много пил русский, потому Мэри смотрела на все вокруг с ужасом и непониманием, все никак не могла взять в толк, почему все добрые друзья Энни Чепмен совсем о ней ничего не сказали, а обсуждают передники, какого-то осрамившегося сапожника или, что еще лучше, сражения полувековой давности и революционеров. Наверное, она и раньше ловила себя на мысли, что добром это не кончится, и тайком от Кэтрин обеспокоенно поглядывала на спорщиков.       Джон, упрямо повторил:       ― Так что, может, все же убили какого-нибудь родственничка?       Он навалился на стол и потянулся за бутылкой, стремясь разлить остатки джина, но Фред поспешно перевернул стакан вверх дном, ― в голове и так шумело, он уже чувствовал, что выпил лишнего, и понимал, что грань между «легким» и «тяжелым» опьянением вполне может пролегать ровно посередине последнего стакана.       ― Сказал же: может, ― отозвался он, не спуская глаз с собеседника.       ― Да не «может», а точно, ― мутно произнес ирландец, глядя на офицера через призму стакана. ― Ничуть не удивлюсь, если так.       ― Может, так, а может, и нет. ― Он ищуще огляделся и, уставившись в какую-то точку на стене, небрежно спросил: ― Мэри, вот вы как думаете, мог я застрелить, как выразился ваш приятель, «какого-нибудь родственничка»?       Он стиснул зубами очередную сигарету, чиркнул спичкой, но, хотя руки совершенно не дрожали, сигарета не попала в огонек и не закурилась. Фред тихо рассмеялся. Но еще забавнее выглядело растерянное лицо девочки.       ― Да как же я так могу сказать? ― стушевалась она и сдвинула брови.       ― Уж скажите как-нибудь.       Впервые с того момента, как он погладил ее по голове тогда, утром, она открыто и пристально посмотрела ему в глаза и мелко содрогнулась.       ― Смогли бы, ― тихо ответила она. ― Только потом очень бы пожалели.       Он нервно скривился, прищурился, не отводя взгляда, и членораздельно произнес:       ― А что если я потом ни разу об этом даже не вспомнил?       Странная улыбка дрогнула на ее губах, Мэри с силой сцепила пальцы на коленях, принуждая себя не прятать взгляда.       ― Как же тогда вы живете? ― чуть дрожащим голосом прошептала она. ― Ведь вы не злой человек.       Офицер задумчиво покивал, отвернулся, постучал ногтем по стакану. Он чувствовал, что взгляд девочки направлен ему прямо в висок, и то, что взгляд этот был преисполнен какой-то глубокой необъяснимой жалости, раздражало.       ― Ч-черт, ну и понятия у вас: «злой» ― «добрый», «хороший» ― «плохой»… Как-то по-детски. Ну пускай так, ― согласился он, вертя в руке стакан. ― Тогда вы мне скажите, Мэри, проясните один вопрос… Вот мистер О’Доннел говорит, что революционеры «хорошие», а мы, армия, ― «плохие». А я говорю, что мы ― «хорошие», а они «плохие». И ведь мы при этом занимаемся одним и тем же: из одних и тех же винтовок мы убиваем их, а они ― нас. И как тут понять, кто из нас прав, кто лучше? ― он скосил глаза на ее сосредоточенное лицо и пояснил: ― Вот вы говорите, что я «не злой человек». Если вы это серьезно, а не так, то ответьте: как вы понимаете, что человек «хороший»? По каким критериям оцениваете? Может, строение черепа, форма носа, ― как вы определяете степень «хорошести»?       Мэри долго молчала, взволнованно кусая губы и быстро пробегая взглядом по столу, точно где-то здесь, среди крошек, бутылок и ложек, могла найти ответ. Фред не торопил, он прислушивался к тому, что творилось на другом конце стола, где Кэтрин все же схлестнулась с домоправительницей в словесной перепалке, потому оттуда в изобилии долетали слова: «свинуха» и «потаскуха». Элизабет Страйд, поймав на себе его взгляд, жеманно улыбнулась и подмигнула, ее так и распирало от желания что-нибудь сказать, но она явно ждала более удобного случая. Русский посапывал, положив голову на скрещенные руки, от его дыхания разлетались листы неизвестно как оказавшейся на столе засаленной газеты.       Офицер снова поглядел на Мэри. Она постучала кулачком по колену и, наконец, неуверенно сказала:       ― Я не знаю, но у вас глаза…       Фред ехидно хмыкнул, ― примерно такого ответа он и ждал, ― и оттого чувствовал легкое разочарование. Он вдруг обнаружил, что в этом чувстве есть что-то возвышающее, невольно появляется некоторая снисходительность.       ― Что ― у меня глаза? ― отрывисто переспросил он. ― Вот у мистера О’Доннела тоже глаза, и у вас глаза, но что из этого? ― хмыкнул. ― Да и, вообще говоря, то, как вы упорно отводите взгляд, свидетельствует о том, что смотреть в них не слишком приятно и даже страшновато, не так ли? Не получается пока, подумайте еще.       ― Мне кажется, ― неожиданно медленно и тихо произнесла Мэри, рассматривая свои руки, ― кажется, что вас просто однажды очень сильно и нехорошо обманули. А может, даже не один раз. И потому вы ожесточились и перестали кому-либо верить. Вот вы ведь сейчас и мне тоже не верите. Думаете, что я очень маленькая и ничего не понимаю, ― тут она улыбнулась совершенно непосредственной, детской улыбкой, но голос оставался серьезным, чуточку взволнованным. ― Вы ведь правы, я действительно не понимаю, просто мне жаль, что вы несчастный…       ― Значит, не злой, а несчастный? ― негромко переспросил он без малейшего следа насмешки в голосе.       С каким-то болезненным чувством он внимательно посмотрел в ее забавное, очень грустное теперь личико и снова кивнул, а она добавила, немного погодя:       ― Про вас, может, думали и говорили нехорошо, вот вы и разозлились, и обиделись.       ― Да, в этом что-то есть, ― согласился он, вымученно улыбаясь. ― Ведь если человеку постоянно твердить, что он подлец, то он однажды непременно сделается подлецом, хотя бы им всем назло, нарочно сделается, чтобы потом выйти к ним и сказать: «Смотрите на творение рук своих»…       Он побарабанил пальцами по столу, задержал взгляд на Джоне, на опустевшей бутылке. В голове шумело: все же не нужно было пить, ни из уважения, ни от скуки. Надо взять за правило, ― если напиваться, то исключительно хорошим виски, дорогим вином, словом, чем-нибудь приличным.       Наступал тот особенный момент любого застолья, когда почти все, что можно было съесть и выпить, уничтожено, когда крошки и объедки усыпают стол, когда самые активные гости роняют головы на руки и задремывают, оглушительно храпя, а более стойкие их сотрапезники, устав от словесных перепалок, переводят тему на что-то более мирное и ленивое, начинают отрывисто обсуждать погоду, жареные бобы и постельных клопов. В такие минуты, когда всем уже ясно, что празднество подошло к концу, но его еще так хочется искусственно продлить, почему-то нападает страшная тоска, и за грязным столом становится уныло и неприятно.       В стекло забилась, измученно зудя, проснувшаяся муха, и Фред некоторое время следил за ней краем глаза, затем, подавляя отвращение, бросил:       ― Я пойду.       Мэри мелко кивнула, но все же на всякий случай спросила:       ― Может, задержитесь?       ― Нет, пора.       Скрипнул отодвинутый стул, офицер поднялся и пошел к двери, твердо, не шатаясь, но все же тяжелее, чем обычно. Девочка тихонько последовала за ним, сняла с крючка вещи, подала, пряча взгляд. Судя по всему, ей было стыдно от того, что она наговорила лишнего.       ― Вы меня, ради Бога, простите… ― неуверенно начала она, но Фред недовольно скривился.       ― Черт возьми, вы перестанете извиняться в конце концов?       Он сунул руки в рукава шинели, поправил воротник, принялся застегивать, не попадая крючками в петли; Мэри хотела помочь, но он только досадливо отмахнулся.       ― Я вовсе не так пьян, как может показаться, ― отрывисто проговорил офицер, почти не размыкая губ. ― Кстати, прошу прощения, если испортил вам вечер. Теперь слушайте внимательно, ― закашлялся, выругался, ― слушайте: если не передумали, все еще хотите завтра пойти со мной, ― разрешаю. ― Она сдернула с гвоздя фуражку, мелким, взволнованным движением разгладила, стряхнула невидимые пылинки, подала; он чуть наклонился к ней, надвигая козырек на глаза. ― В одиннадцать утра напротив Полицейского Управления на Коммершиал Стрит, и ― без опозданий. Под ногами не путаться, делать только то, что я скажу, ― ясно? Хорошенько подумайте.       И далее, специально для сидящих за столом, сказал уже громче:       ― Ну, доброго вечера, юная леди, благодарю за доброту, терпение и гостеприимство. ― Повернулся к столу и позвал: ― Мистер О’Доннел! Позвольте пожать вам руку; мне давненько не доводилось слышать правды; все, ― от чистильщика обуви до моего генерала, ― скалят зубы. Давайте руку. ― Джон нехотя протянул большую ладонь, налитыми глазами глядя на англичанина, точно на безумца. Пожатие вышло неожиданно крепким; мерились силой с заранее предопределенным исходом. ― Надеюсь, вы этой рукой не отнимете жизнь, молодой человек. Я буду сильно разочарован, если встречу вместо вас, ― жизнерадостного, доброго паренька, ― завшивевшего грязного убийцу с кровью в глазах. Доброго вечера.       Он поклонился всем и ― никому, чуть дольше задержал взгляд на Мэри, так и застывшей в прихожей возле вешалки, и вышел, хлопнув дверью.