Бог Муравейника

      Детектив-констебль Морган, 103-H, рассеянно мял в больших руках мягкий картуз и охотно поворачивал голову то вправо, то влево, следя за перемещениями сержанта вдоль стены. Судя по его довольной физиономии, он был чертовски рад тому, что могучую красную шею не натирает жесткий воротничок полицейского мундира. С ним делил скамейку недавно произведенный в младшие сержанты Хестингс, бородатый и пышноусый, ― он сидел, положив ладони на широко разведенные колени, и слушал внимательно, как примерный ученик воскресной школы. За ними можно было разглядеть еще одного констебля с миловидным умытым личиком, ― он все время чиркал в блокноте какие-то большегубые женские профили, ― а второй ряд занимали еще три человека: тоже в штатском, со скучающими лицами, часто продираемыми зевотой.       Сержант расхаживал из угла в угол, заложив руки за спину, и говорил спокойным, размеренным голосом, эффективно усыпляющим даже самых бодрых. Идея проинструктировать людей перед походом в заведение с такой неоднозначной репутацией, как кабаре на Клеманс Стрит, принадлежала ему, и он же взялся за дело с привычным рвением и завидной старательностью, тем более что нравоучительные речи, достойные трактатов по этике, всегда давались ему особенно хорошо.       Фред оглядывал развернувшуюся перед ним уникальную в своей нелепости картину, привалившись плечом к дверному косяку. Его раздражали бездействие, безынициативность, полусонное безразличие ко всему людей, а речь коллеги ― несомненно содержательная и важная, но невероятно занудная ― только подливала масла в огонь. В какой-то степени он прекрасно понимал, почему слушатели сидят с такими кислыми минами, но бодрился, надеясь убедить их и заодно себя в том, что жизненно необходимо дослушать этот заумный кошмар до конца.       ― Лондонский полицейский вне зависимости от звания и материального положения ― это в первую очередь джентльмен, ― заявил сержант и значительно поднял палец к потолку.       По рядам прошел тихий шепоток, плавно перелившийся в дружный смех, и, наверное, Фред бы тоже с удовольствием посмеялся, если б, имея какой-нибудь незначительный чин, сидел вместе со слушателями. Но как старший по званию и в некоторой степени ответственный за весь этот вертеп, он лишь нахмурился и незаметно ударил носком сапога по шаткой ножке ближайшей к нему скамьи. Всякие перешептывания стихли.       ― Да, господа, джентльмен, ― спокойно повторил сержант, едва заметно с благодарностью кивнув в сторону дверного проема. ― А настоящий джентльмен ― это воспитание, вежливость, воля, владение собой и…       ― Обязательно, чтобы все слова начинались на «в»? ― ехидно поинтересовался Морган, повернув голову к сидящему рядом Хестингсу, и в тот же момент из второго ряда донеслось веселое:       ― Вседозволенность!       А за этим угрюмое:       ― Воздержание!       ― Тихо! ― оборвал Фред. ― Нельзя ли без балагана? ― и когда последние выкрики и перешептывания утихли, равнодушно махнул рукой. ― Продолжайте, сержант. А я, пожалуй, покурю.       Не выражая особенной радости, оратор чинно кивнул головой и продолжил с прежней размеренностью. Фред аккуратно притворил дверь и чуть помедлил, прислушиваясь к немного сердито гудящему голосу коллеги. Он никогда не задумывался, отчего умный человек, пытающийся вразумить толпу куда менее умных людей, всегда выглядит так глупо. «Неужели он не понимает, до чего странно, неправдоподобно это звучит: «Каждый полицейский ― джентльмен». Что за чепуха? А ведь искренне говорит, ведь сам в это верит…»       Хлопнув дверью, он вышел во двор, с трех сторон тесно облепленный прижатыми друг к другу неуклюжими серыми строениями. Небо низко нависало над закопченными трубами, торчащими из проржавевших железных крыш, и казалось, что солнце, радовавшее лондонцев пару дней назад, было всего лишь коротким сказочным сном.       Дежурный констебль, загнанный ледяным ветром в неприметный уголок у самого входа, поспешно вытянулся в струну и бодро откозырял, хотя на его красноватом от холода лице не читалось особенного удовольствия от того, что пришлось вынимать руки из карманов. Он с шумом втянул воздух, явно намереваясь сказать какое-нибудь положенное приветствие, но Фред равнодушно отмахнулся, не глядя в его сторону. Краем глаза он увидел, как констебль пожал плечами и снова забился в облюбованный угол.       Офицер нехотя поднял глаза к прямоугольнику стального неба и зябко поежился, мысленно кляня вчерашнюю «Таймс» за излишне позитивные прогнозы. Порылся в кармане, зажал зубами сигарету, чиркнул спичкой, бережно пряча трепещущий на ветру огонек в ладонях, чуть наклонился, но так и не закурил, ― внимание привлекла маленькая, почти незаметная рыжеволосая фигурка на противоположной стороне улицы. Он невольно усмехнулся, выпрямился и отбросил спичку.       Девочка то принималась ходить из стороны в сторону, запинаясь о длинные хвосты шнурков, то начинала забавно подпрыгивать на месте, ежась, дыша на ладони. Шерстяной платок сбился на затылок, обнажая густую копну рыжих волос, ярким огонечком мерцающую среди серых и черных пальто суетливых прохожих.       Фред оглянулся на безразличного ко всему дежурного, приосанился и быстро пересек улицу.       ― Не опоздали ― хвалю, ― вместо приветствия сказал он, и Мэри вздрогнула, неуклюже развернувшись, подняла глаза.       ― Здравствуйте.       Он не ответил, оглядел ее с ног до головы, задержался на руках ― от холода совершенно белых, с голубоватыми прожилками вен. Девочка поспешно опустила голову, и платок окончательно съехал с ее волос, обнажая порозовевшие от смущения уши. Она попыталась спрятать негнущиеся пальцы в рукава пальто и разочарованно улыбнулась.       ― Замерзли? ― спросил Фред, и Мэри с готовностью помотала головой:       ― Нет, совсем нет, ― и, видимо, почувствовав, как неправдоподобно это прозвучало, добавила: ― Утром даже солнышко выглядывало. Я видела, правда.       Это жалобное «правда» было сказано таким тоном, точно она в самом деле боялась, что он не поверит. Офицер скептически хмыкнул:       ― Со-олнышко! Толку от вашего солнышка, простите, меньше, чем от повара в авангарде. Ветер северный, ― он неопределенно махнул рукой, желая продемонстрировать направление, откуда дует этот самый ветер, и безо всякого перехода закончил: ― А вам, конечно, холодно, ― вон как руки дрожат.       Молчали. Он бы предложил ей перчатки, но они лежали дома, в комнатушке на углу Дункан Стрит. Подавляя странное чувство жалости, Фред отвернулся и вперил взгляд в сутулую фигуру дежурного, забившуюся в защищенный от ветра уголок.       ― Давно ждете? ― спросил он.       ― Не очень… ― Мэри зябко повела плечами. ― Я минут сорок назад пришла, слышала, еще часы били.       Фред рассеянно покивал головой. Он продолжал думать о предстоящей вылазке, об отвратительной погоде, о том, что надо не забыть захватить с собой свежий коробок спичек, и в эти мысли причудливо вплеталась еще одна, ― о том, что у девочки какие-то очень маленькие руки. Наверное, они так быстро мерзнут как раз оттого, что маленькие…       ― Погодите, ― опомнился он, ― зачем так рано? Сорок минут стоять на холоде, ― да вы с ума сошли!       Мэри с улыбкой пожала плечами:       ― Вы же просили не опаздывать.       ― Просил не опаздывать, а не мерзнуть на ветру, ― непререкаемым тоном отрезал Фред. ― Почему не зашли в помещение?       ― Струсила, ― честно призналась девочка, все продолжая улыбаться.       ― Напрасно. Люди у нас, конечно, шумные, этого не отнять, но неплохие, не обидят. Подождали бы у лестницы ― все теплее…       Он говорил, но про себя прекрасно понимал, что, встретив ее у лестницы в окружении любопытных служащих, наверняка бы очень разозлился. Услужливое воображение немедленно нарисовало глупую до пошлости картинку: девочка, притулившаяся у конторки, жалобно просит провести ее «к капитану», дежурный понимающе и почти сочувственно улыбается, а проходящие мимо констебли останавливаются, косят глазами в сторону новой гостьи и сплетничают, хихикают, думают невесть что. А что тут можно подумать? До ужаса некрасивая сцена… Он не знал, пришло ли это в голову Мэри, но ощутил некую признательность за то, что она все же предпочла стоять здесь и тем самым не дала повода для распространения всякой грязи, которой и так было предостаточно.       Между тем она завозилась с платком. Фред с некоторым сожалением проследил за торопливыми движениями ломких пальцев, развязывающих узел под горлом: он уже давно смотрел на ее пушистые рыжие волосы и подумывал еще раз прикоснуться к ним, как давеча. Девочка уже вновь покрыла голову, пряча под черной шерстяной материей последние дразнящие огненные пряди, а он все вспоминал это отчего-то удивительно памятное ощущение, ― точно провел рукой по целому полю пушистых одуванчиков.       ― Ладно, ― тихо пробормотал Фред, ― ладно. Идемте вместе. Вам со мной не страшно?       Она тотчас покачала головой, точно примерная ученица, и вдруг подумалось, что она сделала это только для того, чтобы доставить ему удовольствие, а на самом деле ей, должно быть, очень страшно, а так, может, даже еще страшнее. Он хотел взять ее за руку, но удержался, ― представил, как это будет выглядеть со стороны, ― и потому просто зашагал вперед, избегая даже смотреть на нескладную фигурку, едва поспевающую следом.

***

      Закон о дивизионах почти всеми суперинтендантами характеризовался как сложный, неудобный и, что самое неприятное, ― совершенно бесполезный, только затрудняющий работу и без того закостенелой и неповоротливой полицейской структуры. Он был чем-то вроде чугунной гири на ноге арестанта ― вещью не смертельной, но изрядно портящей жизнь.       Согласно этому закону, к примеру, преследующий какого-нибудь карманника констебль из Холборна не имел права задержать его на земле соседнего Финсбери. После перехода границы воришка мог спокойно показать своему преследователю язык и отправиться по своим делам до очередного серьезного проступка. Если бы констебль все же попробовал задержать беглеца не на своей территории, то получил бы впоследствии серьезный выговор от начальства. Более того: любой полицейский из Финсбери мог вмешаться и потребовать, чтоб нарушитель границы немедленно вернулся в свой дивизион.       Разумеется, как суперинтенданты, так и простые служащие, быстро осознав всю нелепость этого строгого закона, зачастую закрывали глаза на его нарушение. Между районами держались относительно мирные, почти партнерские отношения. По ситуации границы стирались или изменялись в угоду тому или иному дивизиону. И только между Бетнал-Грином и Уайтчеплом пролегала не граница, но Великая Китайская стена.       Из глубокой личной неприязни Эдмунд Рид ни за что не пошел бы на уступки Фредерику Эбберлайну. Впрочем, последний никогда бы не подумал обратиться к нему даже с какой-нибудь простой и необременительной просьбой. Он искренне ненавидел излишне чистеньких кабинетных людей с прилизанными волосиками и елейными голосами. Инспектор Рид не менее искренне ненавидел неотесанных фронтовиков в тяжелых сапогах. Ненавидел и небезосновательно побаивался.       Так или иначе, любая вылазка из Уайтчепла в Бетнал-Грин приобретала вид немного опасной авантюры и была, конечно же, совершенно незаконна. Именно поэтому сержант и выдумал этот нелепый маскарад со штатской одеждой, именно поэтому констебли шли немного поодаль и изображали шумную и веселую группу приятелей на прогулке. Судя по тому, как они усердствовали, это времяпровождение им явно пришлось по душе, тем более что атмосфера Бетнал-Грина располагала к прогулкам.       Люди со стороны всегда осторожно замечали, что J-дивизион немного чище, что контингент людей здесь совсем другой, что на улицах безопаснее, и даже воздух в этом раю свежее, нежели в Уайтчепле. И это было… пожалуй, возмутительной правдой.       О благополучии или неблагополучии района, конечно, в первую очередь судили по штаб-квартире Полицейского управления, и если в H-дивизионе она представляла собой унылое и грязное здание, своим мрачным видом напоминающее тюрьму, то Бетнал-Грин мог похвастаться длинным представительным домом на Кингс-кросс Роад. И внутренний двор там был почище и посветлее, и вестибюль поудобнее, и, что ни говори, кабинет инспектора Рида с обновленными стенами, густо увешанными грамотами, газетными вырезками и прочей чепухой, дышал атмосферой уюта и надежности, чем никогда не отличалась темноватая каморка на третьем этаже Уайтчепльского управления.       Зато, ― а Фред всегда вспоминал об этом, как только заходила речь о сравнениях, ― в темноватой каморке было не принято пресмыкаться перед вышестоящим начальством. Из двери его кабинета мог преспокойно вылететь даже генерал Уоррен… Правда, в следующую минуту оттуда вылетел бы он сам, причем с куда большей скоростью.       ― Не зябнете, мисс? ― участливо поинтересовался сержант у кутающейся в старенькое пальто Мэри, и расслышавший этот вопрос Фред нервно вздрогнул, подавляя поднявшееся в душе необъяснимое раздражение, но ничего не сказал, только сунул руки в карманы и ускорил шаг.       Он не расслышал ответа девочки, но догадывался: она снова солгала, будто ей совершенно не холодно. Но ведь это же неправда, зачем упорствовать, зачем разводить эти проклятые обозные разговорчики? Холодно? ― так и скажи, незачем изображать святую мученицу, хотя… Он задумчиво склонил голову и нахмурился, вспомнив, как давеча она говорила, что только притворяется храброй, а еще вот это: «Я не хочу перед вами выглядеть трусихой».       ― Постойте, капитан… ― раздался позади неуверенный, но звонкий голос.       Фред обернулся с видом человека, которому сильно помешали.       ― Что?       Мэри приостановилась, на ее губах таяла странная улыбка, но выражение лица казалось удивленным. Наверное, ее сбил с толку резковатый и недовольный тон, которым был озвучен вопрос.       ― Да так, ― она пожала плечами, ― ничего. Просто…       ― Просто торопиться пока что некуда, сэр, ― взвешенно закончил за нее сержант.       Офицер с кривой усмешкой пожал плечами. Он действительно отошел слишком далеко, и сержант с девочкой изрядно поотстали. Что до констеблей ― они не торопились совершенно, шагали вразвалочку, беспрестанно пересмеиваясь.       Теперь шли с одной скоростью, тяготясь странным молчанием. Сержант ненавязчиво мычал себе под нос какую-то известную арию. Отвернув голову, Мэри заинтересованно изучала фасады домов с узкими проемами зашторенных окон. Впрочем, может, она умело изображала заинтересованность, стремясь хоть чем-то себя занять.       ― Впервые здесь? ― нарушил тишину Фред, обращаясь к ее затылку.       Девочка поспешно повернула голову и кивнула:       ― На этой улице ― да. Я вообще-то редко отхожу от дома дальше церкви или рынка, но иногда спускаюсь к набережной ― там красиво и свежо.       Мэри улыбнулась и прищурила глаза так, точно немедленно почувствовала легкое дуновение прохладного, влажного ветерка, напоенного илистыми запахами реки. Непроизвольно встрепенулись руки, будто она хотела их раскинуть широко-широко, ловя этот иллюзорный свободный ветер и, наверное, даже этот чужой для нее город со всеми его серыми домами, серыми мостовыми, серыми людьми…       Ее голос донесся будто издалека, и Фред успел уловить только конец фразы:       ― …но, на самом деле, Лондон почти всюду одинаковый.       Он скептически пожал плечами:       ― Вы просто его плохо знаете. Бывали когда-нибудь в Вестминстере?       ― Нет, никогда. Но здесь повсюду серо, понимаете? Даже в парках, даже иногда на набережной ― везде. Точно весь город вдруг поседел…       Она осеклась, опасливо покосившись в его сторону, и вдруг досадливо зажмурилась, будто сказала какую-то очевидную глупость, что-то такое, о чем потом долго жалеют. Вновь съежилась, ссутулилась и пошла быстрее, чуть спотыкаясь и зацепляя мостовую носами старых ботинок.       Фред невесело покачал головой. Он не знал, как седеют города. Наверное, не с крыш, а наоборот ― с мостовых. Затем седина перекидывается на краснокирпичные стены, ползет к умытым оконным проемам, хватается за стекла пыльными щупальцами. Да, наверное, так ― совсем иначе, чем люди.       Седой, серый ― все это одни из многих синонимов к другому, гораздо более точному слову. Безликий город. Если бы Лондон был человеком, то Фред, скорее всего, признал бы в нем какого-нибудь своего дальнего родственника или даже брата-близнеца. Наверное, этот очеловеченный Лондон тоже всем модным сюртукам и плащам предпочел бы обыкновенную темно-серую шинель, а лакированным башмакам ― кирзовые сапоги.       Джерри любил повторять: ничто так не обезличивает человека, как военная форма. Ему, голубоглазому мечтателю, всю жизнь грезившему о музыкальной карьере, было легко рассуждать: он пришел в Академию в аккуратно выглаженном светлом костюмчике и с целым чемоданом элегантной гражданской одежды, о которой вынужден был забыть на все время обучения. А Фред свою первую форму надел в десять лет ― ее выдали в кадетском корпусе; кажется, она была темно-синей. Следующую, черную, ― в Военной Академии в Сандхерсте. В красной он прошел всю войну и еще целый год шатался по лондонским улицам, вызывая у гражданских одновременно страх и презрительное недоумение. А в 1884 году после переобмундирования сразу обзавелся новой, серо-зеленой, и еще тогда подумал, что это один из самых жутких цветов на свете. С синим, красным, даже черным бывают какие-то приятные ассоциации: к примеру, синими могут быть море или небо, красными ― бархатистые маки, черными ― быстрокрылые ласточки. Но цвета хаки может быть только выжженная безжалостным солнцем афганская пустыня: грязная, безводная, зеленовато-бурая, с редкими пучками пожухлой травы. Само слово «хаки» облаком пыли оседает в легких и царапает горло пустынными колючками.       Безликий цвет. Нет, возможно, Джерри был в чем-то прав, только до самой истины так и не докопался, хотя до нее оставался ровно один шаг. Форма действительно обезличивает, но только тех, у кого уже была хоть какая-то индивидуальность, хоть бы даже ее зародыш. Тех же, кто был пуст изначально, она заполняет каким-то обманчивым суррогатом личности, как заполняют раскаленным свинцом деревянную оболочку, чтоб из него после застывания получился какой-нибудь особый гвоздь, или рычаг, или снаряд.       Но основная несправедливость заключается в том, что с этой подделкой под индивидуальность совершенно невозможно жить. То есть, нет, почему же: с ней очень удобно таскать на плече винтовку, месить сапогами дорожную грязь, только это ― предел. Быть может, стоит даже ввести такой термин: «люди цвета хаки», или «серые люди», или еще какие-нибудь люди, которые не прижились, как не приживаются некоторые растения в определенном климате.       Хотя нужное слово уже давно придумано, просто использовано почему-то не по назначению. Если на небесах действительно есть некий конвейер, штампующий людей, как гильзы, ― конвейер, которым управляет сам Господь Бог с золотой цепочкой на животе, с блестящим моноклем в правом глазу, ― то такие серые назывались бы браком. Ведь в любом производстве существует некий процент брака; так рождаются сломанные гвозди, сломанные детали, сломанные люди…       ― Простите, но если вы хотите представить все в виде конвейера, то Бог не делает сломанных людей.       Фред вздрогнул и быстро покосился на Мэри. Она все так же шла рядом, засунув руки в карманы. Изредка налетающий ветер раздувал полы пальто, делая их похожими на сухие крылышки сверчка.       ― Какого конвейера? ― офицер помотал головой, надеясь, что ему послышалась.       Мэри подняла на него глаза и понимающе улыбнулась:       ― Вы, кажется, снова задумались и говорили вслух.       Голос ее звучал так неуверенно и обеспокоенно, точно она чувствовала себя виноватой. Фред нахмурился, слегка досадуя на себя и одновременно на нее, потому спросил быстрее и недовольнее, чем хотел:       ― И давно?       ― Да нет, не очень. Вы хотели, кажется, подобрать какое-то слово для людей, которые не прижились, а затем… ― Мэри нахмурилась, припоминая. ― Затем сказали, что такое слово уже есть, что таких Господь делает сломанными. Только вы, кажется, немного ошибаетесь. Сами подумайте: зачем делать изначально сломанных людей? Он всех любит одинаково и никому не желает зла, Он не стал бы так обманывать.       ― Конечно же не стал бы. Нельзя обмануть в игре, которую сам придумал. Обманывают там, где есть всем известные правила, как в картах, в шахматах, ― он неопределенно махнул рукой, ― сами понимаете. Но создатель игры может менять правила по своему усмотрению. Сейчас ты говоришь человеку, что отпускаешь его на все четыре стороны, а как только он поворачивается и несмело делает первые шаги… ― он не сдержал хищной усмешки и ненадолго замолчал, задумавшись, но закончил быстро и отрывисто: ― Разряжаешь ему всю обойму в голову. Надеюсь, ваш Бог не из таких?       ― Н-нет, ― упавшим голосом пробормотала Мэри. ― Не из таких. Я знаю, знаю, что он не обманывает и не создает сломанных людей. К тому же, как мне кажется, все сломанное можно починить.       Фред равнодушно хмыкнул. Конечно, эта девочка никогда не пыталась починить, к примеру, разбившуюся хрустальную фазу. Ее определенно можно восстановить, правда, не досчитавшись нескольких осколков, можно обратно поставить на стол и делать вид, что отчетливые шрамы, оставшиеся после склейки, совершенно незаметны. Но в нее никогда уже нельзя будет налить воду и поставить цветы. Она бесполезна, может только стоять и вызывать воспоминания. Чаще ― неприятные, от которых хочется поскорее избавиться.       ― Хорошо, ― офицер без возражений сунул руку в карман, нашарил коробок спичек. ― Тогда представьте, что вот эта спичка ― человек. Точнее, заготовка человека, деревянный болванчик, а вот теперь, ― серная головка с ровным шуршанием проехалась по боковинке коробка и занялась неровным, трепещущим на ветру пламенем, ― теперь это человек. У каждого из нас есть такой огонек, на самом деле, этот огонек ― мы сами. У кого-то он светит ярче, у кого-то тусклее, иногда гаснет, не успев разгореться, а бывает, что догорает до самого основания. ― Пламя колыхалось, опасно подбираясь все ближе и ближе к пальцам, и Фред затушил его резким движением руки. ― А бывает и так… Это, по-вашему, что, Мэри?       Она ускорила шаг и, хмурясь, со всей серьезностью поглядела на оставшийся расщепленный уголек, видимо, силясь понять что-то очень для нее новое и сложное.       ― Огарок, ― односложно и тихо проговорила она и вскинула глаза.       Фред коротко кивнул, тоже с интересом разглядывая почерневшую спичку, точно видел ее впервые.       ― Верно. Бывают такие люди: вроде живут, в пять утра пьют кофе без сахара, к шести выходят на работу, ― а внутри прогоревшие, бесполезные: ни тепла, ни света. ― Он даже замедлил шаг и долго не оборачивался, ожидая, когда девочка что-нибудь ответит. Наконец, не выдержал: ― Ну, ― что?       Мэри снова основательно задумалась, забавно сдвинув широкие брови. Вид у нее был донельзя сосредоточенный, точно она приняла этот вопрос как-то очень близко, посчитала его слишком важным, и Фред все никак не мог понять про себя, нравится ему это или нет.       ― Погодите, ― нахмуренное лицо девочки вдруг разгладилось, а в голосе подрагивало особенное воодушевление, ― но ведь это же такая малость! Дайте-ка сюда…       Она ловко забрала у него коробок, немного суетливым, угловатым движением вытянула спичку. Зажгла. Подняла повыше, завороженно глядя на то, как яркое пламя с шипением охватывает дерево. Офицер наблюдал за ней с некоторым интересом, не пряча снисходительной полуулыбки.       ― И что же?       ― Да ведь этого света на десяток, на сотню таких хватит, а может, даже еще и останется! ― голос ее сильно дрожал от волнения, ей явно казалось, что он ничего не понимает. ― Глядите, я докажу.       В следующую секунду Мэри, привстав на носочки, дотянулась до забытого в его руке огарка и осторожно приблизила к нему подрагивающий огонек. Погасшая спичка на мгновение занялась, вспыхнула, но уже через мгновение снова почернела, будто дерево втянуло в себя все пламя.       Фред удивленно сморгнул и даже остановился, затем поглядел на девочку сверху вниз. Ее тонкие пальцы теперь сжимали точно такой же бесполезный огарок, и казалось, что она все никак не может в это поверить.       ― Не хватило на десяток, на сотню, да? ― с внезапным сочувствием заметил он.       ― Не хватило, ― эхом отозвалась Мэри.       ― А стоило того?       Он кивнул на почерневшую спичку в руке девочки и беспечно отбросил свою. Она последовала его примеру и как-то грустно и растерянно улыбнулась:       ― Стоило, ― помедлив, добавила: ― Только не смейтесь; ничего, что больше ни на что не хватило. Этак ведь можно целый город поджечь…       Но Фред все же негромко рассмеялся, забрал у нее коробок и отвернулся, закуривая.       ― В теории можно, если правильно заложить динамит, конечно, ― тогда весь Лондон разом взлетит на воздух. Но если вы это сделаете, я вас лично расстреляю, Мэри. Так и запомните на будущее.       Сержант неодобрительно покосился в его сторону и с нескрываемым осуждением покачал головой. Фред сделал вид, что этого не заметил. Наверное, вся эта чепуха про расстрел могла бы прозвучать как очень неудачная шутка, только вот он совершенно не шутил и, увидев ее где-нибудь на баррикадах, не посмотрел бы ни на огонечек рыжих волос, ни на жалкое детское телосложение, ― выстрелил бы, не задумываясь и ни о чем не сожалея.       ― Не все ирландцы хотят взорвать Лондон, ― вдруг негромко сказала Мэри, упорно изучая мостовую. ― И даже Джон об этом не думает, я знаю. Зачем вы мне не верите?       ― Как же вам верить? А вдруг вы что-то вроде Орлеанской Девы для ирландцев? ― Не вынимая сигареты изо рта, он с головы до ног охватил ее изучающим взглядом и авторитетно заключил: ― В самом деле: маленькая Жанна.       Мэри неуверенно подняла голову, но тотчас потупилась, ― Фред все же успел разглядеть заливающий ее щеки лихорадочный румянец. Видимо, догадавшись, что спрятаться не удалось, она заговорила почти обиженно, с внезапной забавной сердитостью:       ― Я не маленькая и не Жанна. А еще я совсем не разбираю, когда вы говорите серьезно, а когда шутите. ― Веснушки крупными медными крапинками разукрасили ее лицо, и она беспокойно теребила ворот пальто, видимо, надеясь занырнуть в него по самую макушку. ― Меня, знаете, очень легко обмануть, Кэтрин говорит, что я доверчивая. А вы как считаете?       ― Полностью с ней согласен.       Мэри обреченно вздохнула, впрочем, безо всякого видимого разочарования. Она явно немного осмелела, освоилась и хотя еще робела и прятала взгляд, но держалась уже без прежней дикости.       ― Жанна святая, ― не без почтения сказала девочка и со значением повела головой. ― Вы же это знаете, правда?       ― Она командовала французской армией, ― поправил Фред, ― и за четыре дня освободила Орлеан, а затем одержала победу при Пате ― это, знаете ли, почти достойно уважения, но не делает ее святой…       Питая некое презрение к французам, он особенно язвительно выделил слово «почти». Доселе хранивший молчание сержант сурово насупился:       ― Осмелюсь заметить, что не «почти», сэр, а воистину достойно уважения.       ― Жаль, что церковь решила иначе, и от костра ее не спасли ни король, ни даже сам маршал Жиль де Ре.       По тому, как это было сказано, оба собеседника без труда могли понять, что Фред почитает маршала Франции явно больше какого-то короля.       ― Не самая жизнеутверждающая история, сэр, ― осторожно заметил сержант, наклоняя большую голову. ― К тому же замечу, что Карл VII…       ― Трусливая сволочь, ― перебил его офицер.       ― С вашего позволения Жиль де Ре…       На этот раз перебила Мэри и сразу сконфузилась, принялась было извиняться, но Фред все же расслышал изначальное:       ― Кто это?       ― Жиль де Ре? ― растерянно переспросил он, не обращая внимания на негодующего сержанта. ― Маршал Франции, талантливый военачальник, личный телохранитель Жанны и большой оригинал. Говорят, он был безумно в нее влюблен, ― Фред недоверчиво пожал плечами, ― может и так: по крайней мере, он единственный, кто, прослышав о тяжелом положении Жанны, незамедлительно двинул войска на Руан, но, к несчастью, опоздал. Любители дешевых трагедий до сих пор поговаривают, будто он даже стоял в толпе зевак и наблюдал, как в пламени гибнет его кумир. Врут, конечно.       Он замолчал и сделал глубокую затяжку. Мэри поперхнулась и быстро разогнала рукой полетевшее в нее облачко едкого дыма.       ― Жалко… ― сказала она с таким огорчением, точно видела лицо этого человека, стоящего в беснующейся толпе, человека, в глазах которого отражались яркие алые всполохи костра, а в ушах звучали последние дикие вопли любимой женщины. ― Очень жалко… Как же он потом?       Фред ловко отбросил окурок и недобро прищурился.       ― Он вернулся в Вандею и поселился в своем родовом замке, а через некоторое время в окрестных деревнях начали пропадать дети. ― Он нервно хмыкнул и провел рукой по волосам. ― Местные жители клялись и божились, что по ночам из замка Тиффож доносятся душераздирающие крики. Ходили слухи, будто в тамошних подземельях де Ре прячет комнату, которой позавидовала бы Святая инквизиция. Впрочем, ― он тотчас буднично пожал плечами, ― она и позавидовала. Замок обыскали, судя по всему, нашли и комнату, и тела пропавших детей, с которыми чего только не делали, ― маршал был наделен художественной изобретательностью, ― и еще какой-то алтарь с дьявольскими символами, магические книги и прочую оккультную чушь. Его обвинили в ереси и сожгли на костре точно так же, как некогда Жанну. Некоторые утверждают, будто перед смертью он выкрикивал ее имя. Забавная история, верно? Безумный маршал и католическая святая! Я, кажется, говорил, что он был большим оригиналом…       ― Сэр, ― быстро перебил его коллега, ― я вижу впереди обходчика. С вашего позволения, предупрежу людей.       Фред оборвал речь на полуслове и незаметно бросил сержанту, понизив голос:       ― К чертям вашу вежливость, ― идите.       Совершенно спокойно, не вызывая своим степенным видом никаких подозрений, сержант развернулся, поглядел на часы, а затем уверенно направился к группке констеблей, тоже, вероятно, заметивших обходчика. Тот вышел из-за угла дома и мелкими, шаркающими уставными шагами мерил улицу, лениво посматривая по сторонам. Завидев офицера, близоруко прищурился, а затем пошел быстрее и увереннее, но почтительно замер в трех футах и вытянулся в струну.       ― Вы капитан Эбберлайн, верно? ― бодро, но с некоторой опаской отстучал он, напуская на себя нарочито суровый вид, так не шедший его молодому румяному лицу. ― Вы находитесь на земле Бетнал-Грина, и я вынужден…       Фред скучающе вздохнул и закатил глаза. Констебль немедленно осекся на полуслове и удивленно сморгнул.       ― Кажется, в неслужебное время я имею полное право ходить где угодно, не так ли? ― молодой человек быстро кивнул и что-то забормотал, но офицер не дал ему договорить. ― Так вот, сегодня я не на службе: как видите, прогуливаюсь с племянницей.       С этими словами он собственнически сгреб Мэри за плечи, и она, не удержавшись, послушно прижалась к нему сбоку. Констебль непонимающе сморгнул, переводя взгляд с офицера на девочку и обратно, наконец помотал головой, явно не желая разбираться в непростых родственных связях.       ― П-простите, сэр, я было подумал… Сами знаете, у нас порядки строгие, нарушать нельзя.       Он занес руку, чтоб поскрести затылок, но наткнулся на досадную преграду в виде шлема.       ― Недавно в полиции, да? ― понимающе хмыкнул Фред и выпустил совершенно обескураженную Мэри. ― Неужели инспектор Рид вам ничего про меня не рассказывал?       Молодой человек сконфуженно развел руками, по всей вероятности, раздумывая о том, как будет правильнее ответить, затем осторожно пробормотал, пряча взгляд:       ― Рассказывал, сэр, что вы были награждены Крестом Виктории.       Офицер неприязненно поморщился. Крест Виктории! Крайне любопытная вещь, почему-то, однако, приводящая гражданских в состояние необъяснимого суеверного ужаса. Добавляемое после фамилии VC для них означает беспримерный героизм, самоотверженную храбрость и, пожалуй, серьезные проблемы с головой.       ― Эдмунд становится ужасно неизобретательным, ― скучающе пробормотал Фред. ― Должно быть, стареет. Не стоит беспокоиться, я не бросаюсь на людей, по крайней мере, в дневное время. ― Констебль натянуто рассмеялся и бодро, но не слишком умело откозырял. ― Желаю удачи на службе.       Обходчик, не оглядываясь, заковылял дальше, туда, где сержант с совершенно невозмутимым видом шел по улице ровно так, как ходят по ней все обычные джентльмены, не слишком тяготящиеся законом о полицейских дивизионах. Позади, в нескольких шагах от него, констебли изображали веселую компанию друзей. Ни один театр не набрал бы в свою труппу настолько бездарных актеров, но обходчику было явно не до них.       Через некоторое время он совсем скрылся из виду, и Фред сухо кивнул пунцовой от смущения и невероятно тихой Мэри:       ― Благодарю.       ― Надеюсь, все прошло благополучно, сэр? ― чинно поинтересовался сержант, поравнявшись с ними.       ― Сами видите, что благополучно, ― нехотя отмахнулся офицер. ― И вовсе не обязательно постоянно говорить мне «сэр».       Сержант педантично отряхнул невидимые пылинки с рукава пальто:       ― Увы, но так приятно, сэр. К слову, по моим ощущениям, мы приближаемся к Клеманс Стрит, ― в подтверждение своих слов он внимательно огляделся, точно фасады домов могли ему что-то подсказать. ― Прежде чем мы дойдем, я бы хотел вас хотел предупредить: кабаре «Золотая роза» содержит некая… ― он извлек из внутреннего кармана пиджака записную книжку и сверился с записями, ― Шерри Иден. Она опасная и коварная женщина, сэр. Ходят слухи, что богатейшие люди Лондона торгуются друг с другом за ее расположение: в ход идут совершенно немыслимые суммы.       Фред в недоумении приподнял бровь и криво улыбнулся, не скрывая заинтересованности:       ― Что же, она настолько хороша собой?       Сержант неопределенно возвел глаза к небу и вздохнул:       ― Так говорят, сэр.

***

      Высокое угловое здание на Клеманс Стрит, кажется, было создано для увеселительных заведений. Большое, немного нелепое, стоящее на пересечении двух оживленных улиц, оно невольно притягивало к себе взгляды и ни при каких условиях не могло остаться незамеченным. Для усиления эффекта в ночное время вход, массивная вывеска над ним и даже окна подсвечивались ярчайшими электрическими лампами в алых плафонах. Впрочем, этот дом и без ламп выглядел весьма вызывающе, а две огромные пестрые афиши, наклеенные на стены по обе стороны от двери, подтверждали самые смелые догадки. На одной пышнотелая розовощекая женщина в откровенном красном платье лихо отплясывала что-то вроде канкана, задрав юбки аж до колена; на другой куда более худосочная и молодая девица, запрокинув хорошенькую головку, пила шампанское из низкого и широкого бокала. Подлинные намерения обеих нарисованных красавиц хорошо читались по их хитрым глазам и развращенным личикам.       Мэри поспешно опустила голову. Ее молчаливое неодобрение, однако, разделил только сержант, ― констебли тихонько посмеивались. Фред многозначительно приподнял бровь и нарочито равнодушно поинтересовался:       ― Ну и что вы об этом думаете?       Сержант осуждающе поджал губы:       ― Вопиющее падение нравов, сэр. O tempora! O mores!       К нему обратилось несколько удивленных лиц. Офицер непонимающе помотал головой:       ― Что вы сказали?       ― Это сказал не я, ― важно прогудел сержант, ― а Цицерон в первом веке до нашей эры. В переводе с латинского: «О времена! О нравы!».       После минутного раздумья Фред сосредоточенно кивнул. Его почему-то страшно занимал один вопрос, и пока отряд переходил улицу, он все же не выдержал:       ― Цицерон ведь, кажется, грек?       Сержант снисходительно покачал головой:       ― С вашего позволения, римлянин, сэр. Разница примерно такая же, как между ирландцами и шотландцами. А, собственно, вы что-то имеете против философов древности?       ― Если б я что-то имел против философов древности, то уже давно бы застрелился: вы цитируете их чаще, чем билль о правах. И между ирландцами и шотландцами не такая уж великая разница, только…       Но он не успел договорить ― уже остановились у алой резной двери. Мэри, явно не знавшая, куда отвести взгляд, чтоб не видеть срамных плакатов, занялась отколупыванием особенно крупного шмата краски. Фред с удивлением пронаблюдал за этим странным занятием, но ничего не сказал: констебли, неумело изображающие гражданских, строились в некое подобие полукруга.       ― Отставить, ― негромко приказал он, подозрительно оглядывая улицу.       Люди встали свободнее, немного разбрелись, отчаянно пытаясь создать иллюзию компании приятелей, пришедших на дружескую попойку. Выходило неубедительно. Сержант, как заядлый поклонник сцены, разочарованно прикрывал глаза рукой и ворчливо бормотал себе под нос: «Маскарад! ― и тотчас снова: ― O tempora! O mores!».       От него ожидали очередную пламенную речь о моральном и нравственном облике лондонского полицейского, но Фред поспешно пресек все попытки коллеги высказаться и изложил доступнее:       ― Значит так, орлы: к женщинам не приставать, погрома не устраивать, к оружию не притрагиваться без крайней надобности, ― ясно? Нарушители отправятся в увлекательное ночное дежурство на Олд-Николз Стрит. То, что ваши останки вернутся оттуда в спичечном коробке, объяснять не требуется? ― в ответ раздалось нестройное мычание. ― Отлично. Двое на улице следят за окнами. Остальные за мной, никого не выпускать.       Он уже приготовился постучать в дверь, но сержант многозначительно прокашлялся:       ― Прошу прощения, сэр, но, как мне кажется, такое заведение ― не лучшее место для столь юной леди.       Фред далеко не сразу понял, о какой юной леди идет речь, однако как раз в этот момент большой кусок алой краски с хрустом отломился от двери и упал ему под ноги. Мэри виновато улыбнулась.       ― Какого черта вы творите?.. ― удивленно пробормотал офицер, но вопрос остался без ответа.       Без особого осуждения покачав головой, он ищуще оглядел застывших в ожидании людей.       ― Хестингс! ― крепкий, грозный на лицо бородатый человек сделал длинный шаг вперед и браво пристукнул каблуками ботинок. Фред нетерпеливо отмахнулся: ― Это лишнее. Оставляю с вами вот, ― он быстро развернул Мэри за плечо и подтолкнул к страшному человеку. ― За нее головой отвечаете. Ясно?       ― А чего же может быть неясного? ― вдумчиво прогудел Хестингс. ― Ясно как день, сэр.       Мэри обернулась. Нижняя губа ее обиженно вздрогнула:       ― Так нечестно, вы ведь обещали… Обещали, что возьмете с собой.       ― И слово сдержал, ― не моргнув глазом отозвался Фред. ― А вы обещали беспрекословно подчиняться любому приказу. Вы остаетесь здесь. И это не обсуждается.       Она молчала, все не отворачиваясь, и вроде бы не показывала ни осуждения, ни обиды, но офицер догадался, что ей все же грустно и неприятно, что, хотя он ни в чем не солгал, она все же чувствует себя обманутой. Однако обиду она проглотила, не проронив ни слова, и понуро остановилась рядом с коренастым Хестингсом, за широкой спиной которого могли спрятаться по меньшей мере четыре таких девочки.       Кивнув ей со всей возможной благодарностью и бросив предостерегающий взгляд на подчиненного, Фред повернул блестящую золотую ручку и толкнул незапертую дверь.       Каждого посетителя кабаре с самым типичным для подобного заведения названием «Золотая роза» встречал сладковатый запах восточных благовоний и дешевых духов, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Короткий дурно освещенный коридор с большими зеркалами в золоченых рамах вел прямиком в просторный зал, где перед ансамблем хаотично расставленных столиков приподнималась над полом широкая сцена под пологом из алых бархатных портьер.       Осуждающие слова сержанта о временах и нравах как нельзя лучше подходили для описания происходящего на сцене. Под аккомпанемент разудалой мелодии, выбиваемой необъятных размеров дамой из клавиш старого фортепьяно, длинноногие девушки в ярких и до неприличия откровенных платьях лихо отплясывали нечто такое, от чего их короткие пышные юбки задирались едва ли не до бедер, открывая самые волнующие прелести, о существовании которых любой неискушенный зритель мог только догадываться. Выступление сопровождалось дробным цокотом каблуков, истерическими повизгиваниями и громогласным хохотом. Чуть в стороне, у кулис, шушукались подозрительно румяные молодые люди с тонкими насурьмленными бровями. Они-то и обратили всеобщее внимание на непрошеных гостей.       Фортепьяно исторгло мучительный низкий вздох, ― огромная дама последний раз со всей силы ударила по белым клавишам, и воцарилась поразительная тишина, нарушаемая лишь редкими смешками да шуршанием юбок.       Поскольку сержант не изъявил ни малейшего желания вести переговоры, Фред многозначительно кашлянул и шагнул вперед.       ― Всем сохранять спокойствие. Мы из Скотланд-Ярда. Пришли поговорить с хозяйкой этого чертового содома.       Он ожидал хоть какой-то реакции, но никто даже не пошевелился. Танцовщицы обмахивали веерами раскрасневшиеся напудренные личики, молодые люди с лоснящимися физиономиями о чем-то тихо сплетничали, сдвинув головы. Промелькнула мысль, что необъятная дама и есть хозяйка кабаре, но тогда терялся всякий смысл слухов о ее якобы неземной красоте.       К счастью, недоразумение быстро разрешилось. Спустя пару мгновений наверху послышались торопливые шаги и чей-то звонкий обеспокоенный голос окликнул:       ― Софи, почему прекратили репетицию? Что у вас там происходит, в конце концов? Гости?       Каблуки туфель дробно застучали по лестнице, и до ушей посетителей донеслось недовольное:       ― Заведение открывается не раньше шести вечера, сколько же можно повторять… Закрыты мы, за-кры-ты!..       А уже спустя мгновение, перепрыгнув через две последние ступени, на пол первого этажа соскочила женщина, сложенная как модель из большого дома, ― длинноногая, стройная, с восточными чертами лица и выразительными раскосыми глазами. Одета она была на индийский манер ― в фиолетовое шелковое сари, затейливо расшитое бисером и золотыми нитями. В свете электрической лампы под потолком казалось, что удивительная хозяйка заведения сияет ярче всех самоцветов британской короны. Пока она шла, чуть покачивая бедрами, рассерженная, встревоженная, пока звенели на ее запястьях резные золотые браслеты, никто из стоящих в проходе мужчин не издал ни звука.       Женщина остановилась, подбоченясь: стройная, гибкая, совершенно нездешняя, ― от такой дикой красоты перехватывало горло.       ― Я хозяйка этого «чертового содома», ― насмешливо, совершенно без акцента сказала она и представилась: ― Шерри Иден к вашим услугам.       Фред криво усмехнулся, ― больше для виду, нежели искренне. В какой-то момент он спохватился, что разглядывает ее, как пленную наложницу в полковом борделе, но не потрудился отвести взгляд. Судя по хмурому виду сержанта, тот тоже подметил переменившееся выражение его глаз, но пока молчал, ни словом, ни жестом не выказывая осуждения.       Шерри Иден соблазнительно прикусила нижнюю губу и улыбнулась, едва сдерживая смех:       ― За такое беззастенчивое разглядывание красивых женщин в моем заведении платят деньги, которых у вас, судя по всему, нет. Не так ли, капитан?       Фред чуть нахмурился. Лукавый взгляд раскосых глаз в мгновение ока переметнулся с его лица на плечи, ненадолго задержался на погонах. Оставшись совершенно не впечатленной, женщина с притворным сожалением покачала головой:       ― Карьера, гляжу, у вас не задалась… Очень жаль. Зачем вы так тяжело на меня смотрите?       Наверное, теперь стоило отвести взгляд и пробормотать какие-нибудь слова извинения. Так надлежало сделать любому приличному джентльмену, так повел бы себя, к примеру, сержант, или инспектор Рид, или любой другой порядочный человек, краснеющий даже при виде незачехленных мебельных ножек. Иногда Фред с удовольствием представлял, как бы разлетелась на куски их хваленая нравственность в Восточных Колониях.       Он заложил большие пальцы за широкий ремень и угрожающе оскалился:       ― Жаль, что мы не в Индии.       На насмешливом лице Шерри Иден не промелькнуло ни удивления, ни испуга, ни даже малейшего возмущения. Она чуть приподняла тонкую черную бровь:       ― Держите свои фантазии при себе, капитан. Будь мы в Индии, я бы, скорее всего, досталась вашему генералу. Такой человек как вы, наверное, должен знать: красота пленницы зависит…       ― …от звания человека, ее пленившего, ― с готовностью закончил за нее Фред. ― Да, знаю. Только, уж поверьте, я бы сделал все возможное, чтобы вы никому не достались.       Женщина скептически хмыкнула:       ― Что-то мне подсказывает, что мне было бы выгоднее потерпеть возле себя какого-нибудь старикашку с дубовыми листьями на вороте.       ― А это уже дело вкуса, ― невозмутимо пожал плечами офицер, упорно не желая замечать осуждающих взглядов сержанта, очевидно, недовольного выбором темы обсуждения.       ― Боюсь, один вечер с вами я бы не забыла до самой смерти, ― пробормотала индианка и упрямо сложила руки на груди.       ― Боюсь, ― издевательски повторил Фред, передразнивая ее манеру, ― что вам бы недолго пришлось ее ждать. Я не из тех, кто делится добычей с солдатами.       Шерри Иден неприязненно поморщилась:       ― Как грубо, капитан… И эгоистично.       ― Скорее милосердно, не находите? Или вы бы предпочли познакомиться с целым взводом весьма… ― он ненадолго замолчал, подбирая нейтральное слово, ― романтично настроенных людей?       Запас терпения сержанта, по всей видимости, совершенно истощился. Краем глаза Фред углядел, что дугообразные брови коллеги поднялись уже настолько высоко, что грозятся с минуты на минуту вообще покинуть пределы лица. Правда, вместо целого потока гневных фраз, призывающих к пристойности, сержант ограничился одним лишь почти растерянным:       ― Сэр, это уже переходит всякие границы…       Сказано это было таким тоном, что Фред сразу понял: лично для сержанта всякие границы остались далеко позади еще в самом начале этого недвусмысленного разговора, и его неколебимая нравственность молча страдала буквально от каждой откровенной фразы. На его счастье, Шерри Иден явно наскучила эта дразнящая забава. Она пренебрежительно повела смуглым плечом:       ― Во мне, знаете ли, еще осталась гордость, поэтому я впервые рада, что стою на английской земле, под охраной английский же законов. К тому же, вы меня извините, капитан, но я предпочитаю не иметь никаких связей с британскими военными, ― чуть помедлив, она небрежно пояснила: ― Старые счеты.       Ее внимание на секунду отвлекла дородная пианистка: приземистое расползающееся тело выросло по правую руку от индианки. Она что-то горячо и непонятно зашептала, то и дело кося глазами в сторону стоящих в проходе мужчин, Шерри Иден отвечала спокойной, чуть надменной улыбкой.       ― Сильная женщина, ― с некоторым облегчением шепотом заметил сержант, опасливо поглядывая на Фреда.       ― Стерва, ― мрачно уточнил он, тщетно пытаясь скрыть досаду.       Нет, конечно, он совершенно ничего не ждал от индианки, хотя… Нет, неправда, ― все же ждал. И многое бы отдал за возможность встретить ее на фронте лет десять назад.       Таких женщин в самом деле нельзя ни с кем делить, ― ни с генералами, ни с собственными солдатами. Их приберегают для себя, их одновременно любят и ненавидят, их учат покорности, дрессируют, как ручных зверей. И целью становится не скучный результат, а процесс ― мучительный, дикий, опасный. На глазах разворачивается маленькая трагедия подчиняемой воли, день ото дня ослабевает сопротивление гибкого тела, гаснет во взгляде гордость, уступая место отчаянию, а затем и пустому равнодушию.       А после, когда предсказуемый результат будет достигнут, останется самая малость, по-своему приятная и волнующая: когда револьверная пуля пробьет легкое и крохотные алые капельки заблестят в самом уголке губ, в последний раз прильнуть к ним ртом, чувствуя, как вязкая теплая кровь тает на языке. Да, запах вражеской крови неоспоримо приятен, но мало кто знает, насколько приятен ее вкус. Терпкий, солоноватый, он еще долго остается на небе, проникает в горло, кажется, даже растекается по венам, так что каждая клеточка тела может ощутить пьянящий вкус победы, власти, вседозволенности. В мелкой дрожи, охватывающей при одном прикосновении губ к горячим алым каплям, есть что-то хищное, ненасытное, яростное. Конечно, среднестатистический обыватель назовет это чувство обыкновенным безумием, но обыватель не знаком с опьянением боя, он не знает вкуса желанной добычи и радости полного обладания ею.       Фред негромко выругался и скрипнул зубами. Рука сама потянулась за сигаретами, но остановилась, уже нащупав в кармане заветную пачку. Не время для этого. И даже не место.       «Но какая же она, черт… Стерва. Обыкновенная стерва. Чуть красивее рядовой женщины, тем более ― индианка. В том-то, наверное, все и дело, что индианка. Такую бы, конечно… Если бы не чертов сержант со своими проклятыми границами…». Он бросил озлобленный взгляд на лицо коллеги, не побуждающее совершенно ни к каким фантазиям, но тот не растерял ни капли обыкновенного величественного спокойствия.       Тем временем пианистка, вздрогнув массивными телесами, поразительно тихо и проворно вернулась на сцену и отогнала любопытствующих девушек на второй этаж. Шерри Иден, разом посерьезнев, повернула голову в сторону незваных гостей:       ― Значит, вы из Столичной полиции?       Фред коротко кивнул. Раскосые глаза еще больше сузились, и в них отчетливо сверкнуло недовольство. Грациозным движением распрямив плечи, женщина гордо вскинула голову и взмахнула рукой, точно дирижировала оркестром, а когда заговорила, в голосе зазвенели повелительные нотки:       ― Прикажите своим людям отступить на два шага к двери.       ― Прошу прощения, леди, ― не терпящим возражения тоном начал Фред, ― но вы не вправе мне приказывать. Мои люди будут стоять там, где я захочу.       Констебли роем растревоженных пчел загудели за его спиной, ― пожалуй, они предпочли бы не противоречить такой женщине, но сердитое шипение сержанта утихомирило самых шумных.       Индианка издевательски хмыкнула:       ― Боитесь остаться без своей свиты?       ― Нимало, ― отрывисто процедил Фред и, смерив ее недобрым взглядом, неторопливо подступил шага на три. ― А вот вам советую поостеречься и выбрать другой тон.       Шерри Иден не шелохнулась и не отвела пытливого взгляда. Наверное, надлежало поклониться и представиться, но офицер решил, что не сделает этого хотя бы потому, что не желает видеть торжество на ее красивом лице. Она недовольно нахмурилась и протянула руку:       ― Ваше удостоверение.       ― Что? Я же сказал, что мы из Столичной полиции.       ― Сказать можно все, что угодно, ― возразила Шерри Иден, ― но не всему же надо верить. Ко мне врывается толпа незнакомых мужчин не самого доброжелательного вида, они шумят, угрожают мне… Что я должна подумать?       Порывшись в кармане, Фред нехотя достал карточку, и женщина быстро сцапала ее тонкими пальцами. Некоторое время она увлеченно изучала удостоверение, с каким-то садистским удовольствием озвучивая:       ― Инспектор Фредерик Джордж Эбберлайн, Столичная полиция, Отдел Уголовных Расследований, дивизион H… ― она задумчиво постучала по карточке длинным острым ногтем и поцокала языком, припоминая: ― Кажется, один из ваших несколько более успешных коллег недавно заходил сюда, перемывал косточки сослуживцам. Так вот он, кажется, сказал про вас… ах, как бы припомнить поточнее… сказал, что вы «контуженный солдафон, которого держат в полиции лишь для того, чтобы гоняться по улицам за ирландцами».       За спиной послышалось несколько неуверенных смешков, констебли согласно зашептались, Фред зло скрипнул зубами.       ― Все рассмотрели?       ― Все, что хотела, ― пропела Шерри Иден, возвращая карточку. ― В основном, меня интересовала буква H. Кажется, вы заблудились, капитан, ваш дивизион остался вон в той стороне, ― она неопределенно указала правее, и золотые браслеты, оплетающие ее запястья, мелодично зазвенели. ― Мое заведение стоит на земле Бетнал-Грина, и вы здесь не имеете никакой власти. Приятной дороги!       Она шутливо присела в реверансе и уже вознамерилась уйти, но офицер резко остановил ее:       ― Я действительно не имею власти закрыть ваше заведение, но знаю людей, которые ей обладают. Инспектора Рида оно наверняка очень заинтересует.       Женщина поспешно развернулась, покривила губы в презрительной усмешке.       ― Инспектора Рида бумаги интересуют много больше женщин. К тому же я содержу кабаре: здесь поют, танцуют, показывают спектакли и цирковые номера. Что-нибудь из этого запрещено законом?       Голос ее не выдавал волнения, но взгляд стал более настороженным, диковатым, точно она готовилась к смертоносному прыжку.       ― Не пытайтесь мне лгать, ― предупредил Фред. ― Я прекрасно знаю, что здесь не только поют и танцуют. Для доказательства будет достаточно беглого осмотра помещения.       В подтверждение своих слов он оглядел комнату. В глаза сразу бросились более чем откровенные картины на стенах, кричаще-алые шторы и огромные мягкие пуфики, в каждом из которых можно было бы с головой утопить как минимум по одному сержанту.       ― Сперва предъявите ордер на обыск, ― не растерялась Шерри Иден.       ― Поверьте, мне не нужен ордер для того, чтобы подняться на второй этаж.       Он уверенно отстранил ее от прохода и зашагал в сторону лестницы, кокетливо оформленной лентами и бумажными цветами; по мере приближения к ней приторно-сладкий аромат духов все усиливался. Всего в нескольких футах от цели точеная фигура индианки внезапно появилась у него на пути. Она тяжело дышала, будто от очень длительной пробежки, раскосые глаза пылали неистовым гневом. Отчего-то подумалось, что она едва сдерживается, чтоб не влепить ему пощечину.       ― Еще один шаг, и я выцарапаю вам глаза, ― прошипела женщина и действительно как-то подобралась, будто выгадывала удобный момент для броска. ― А теперь выметайтесь, пока я не послала за местной полицией! ― Поскольку Фред не шелохнулся, она с вызовом повторила: ― Что, не поняли?       Офицер помолчал, затем медленно перевел на нее взгляд и угрожающе твердо произнес:       ― Нет, леди Иден, это вы меня не поняли.       В следующую секунду, крепко стиснув ее предплечье, он настойчиво оттянул женщину за собой на середину комнаты. Он чувствовал, как подрагивает от напряжения ее рука, и сжал бы пальцы еще сильнее, до синяков, если б не ощущал предостерегающий взгляд сержанта на своем затылке. Уж что-что, а портить подобные моменты постной физиономией сержант умел распрекрасно. Что ж, быть может, существовали люди, оставшиеся в живых исключительно благодаря его остужающему взгляду и ворчливому: «Хватит с них, капитан».       ― У меня есть к вам несколько вопросов, и я уйду не раньше, чем получу на них ответы.       ― Я не отвечаю ни на какие вопросы о своих делах, ― резко отозвалась Шерри Иден, ― это заведение придерживается определенных принципов, и конфиденциальность наших клиентов для меня превыше всего…       ― И все же мне вы ответите, ― бесцеремонно перебил ее Фред.       ― Интересно знать, как же вы меня убедите! Вы что-то можете мне предложить взамен? ― она повысила голос, поджала побелевшие от ярости губы и, с трудом вернув самообладание, насмешливо прибавила: ― Да и что, в конце концов, вообще может предложить человек, у которого шинелька ― и та казенная. Или, может, вы в карманах россыпи бриллиантов прячете? К тому же, уж извините, деньги мне предлагали самые разные джентльмены, и среди них были и такие, что познатнее, побогаче и помоложе будут.       Пальцы крепче сжались на нежном предплечье, и Шерри Иден вздрогнула, но стиснула зубы и не издала ни звука.       ― А какого дьявола вы вдруг решили, что я вообще должен что-то взамен? ― угрожающе прошипел Фред и резко толкнул женщину к одному из кресел. ― Сядьте!       Она подчинилась, но, вцепившись пальцами в подлокотники, подалась вперед и гордо вскинула подбородок. Офицер нервно стянул с головы фуражку, взъерошил волосы, прошелся из стороны в сторону, затем, положив ладонь на кобуру револьвера, чуть наклонился к замершей в кресле индианке.       ― Вы совсем ничего не поняли, леди Иден, позвольте пояснить. Вы, конечно, чертовски проницательны, понимаете, что человек из Уайтчепла никак не может закрыть заведение в Бетнал-Грине. Но есть одна вещь, которую мне никто не может запретить: я имею полное право арестовать вас, скажем, за хулиганские действия в отношении лица при исполнении, и у меня найдется не менее шести свидетелей, которые под присягой подтвердят вашу вину.       ― А у меня есть дюжина верных людей, которые докажут обратное! ― огрызнулась она, но Фред только поцокал языком, покачал головой.       ― Поверить показаниям полицейских или шлюх и содомитов… Действительно тяжелый выбор! ― он криво ухмыльнулся и уперся рукой в спинку кресла; женщина поспешно отклонилась в сторону, и это резкое, испуганное движение не осталось незамеченным. ― Однако я, кажется, не объяснил вам всей прелести текущего положения. Будучи арестованной, вы проведете за решеткой всего пару дней, ― немного, согласитесь? ― но, поверьте, вполне достаточно для того, чтобы преподать вам несколько ценных уроков на будущее. Надеюсь, вы простите, если мои методы покажутся вам несколько… жестокими? Просто я куда больше привык общаться с неразговорчивыми ирландскими сепаратистами и не научен иметь дело с такими очаровательными женщинами. Ну, что же, ― он торжествующе выпрямился и заложил руки за спину, ― все еще цените превыше всего конфиденциальность своих клиентов?       Шерри Иден гневно поджала губы:       ― У меня свои причины молчать. Есть тайны, гарантированно ведущие на тот свет.       ― Разберемся, что за тайны. Если считаете, что вашей жизни грозит опасность, я обеспечу вам надежную охрану.       ― Охранниками будут вот эти мальчики? ― женщина невесело кивнула головой в сторону стоящих в проходе констеблей. ― О да, с ними я точно не пропаду. И что же вам нужно знать?       ― Вот такой тон мне по душе, ― довольно заключил Фред. ― Теперь скажите: вы помните всех девушек, которые здесь когда-либо работали? ― ответом стал сосредоточенный кивок. ― Отлично. Мне необходимо знать все об одной ирландке ― Джейн Келли.       На азиатском лице женщины на секунду промелькнула тень искреннего удивления, и офицер особенно отметил про себя эту странность, однако промолчал. Индианка нервно улыбнулась, заправила за ухо выбившуюся прядь черных волос, и снова зазвенели золотые браслеты.       ― О Джейн Келли?.. ― переспросила она и покивала головой. ― Она тут больше не работает. Что-то натворила? Связалась с борцами за свободу Ирландии? Впрочем, какое мне дело… Она была любопытным экземпляром.       ― Любопытным? Почему вы так решили?       Шерри Иден холодно сверкнула глазами:       ― Прошу меня не перебивать. Прежде всего, должна немного рассказать об этом месте, которое вы считаете борделем. «Золотая роза» ― это не просто кабаре с девочками, но центр своеобразного искусства и, по совместительству, дело моей жизни. Что? ― вас смущает слово «искусство»? А что еще, по-вашему, есть любовь, тем более, если мы говорим о любви, выставленной на продажу? Естественно, чем ближе оказываемая услуга к искусству, тем дороже она стоит, потому завсегдатаи «Золотой розы», простите, не контуженные фронтовики с капитанскими погончиками, а люди повесомее, ― тут она елейно улыбнулась и с какой-то понимающей дружеской гримаской кивнула головой. ― Среди моих клиентов известные банкиры, политические деятели, представители самых различных учреждений. Даже моралисты, обыкновенно занятые порицанием моей деятельности, в свободное время забегают на часок-другой. Я знаюсь с такими влиятельными людьми, которые, скажем, вас могут раздавить ногтем как какую-нибудь вошь. Они платят большие деньги, а я устраиваю им такие представления и обеспечиваю такими женщинами, которых невозможно забыть. У меня есть материал на любой вкус, девушки разных возрастов, комплекций, национальностей. Провести ночь с опытной куртизанкой с пышными формами? ― пожалуйста; совратить совсем юную невинную девчушку? ― не вопрос. Здесь все возможно, дело упирается только в деньги. Все эти невинные ― товар штучный, сами понимаете, одноразовый, так что идут по тройной цене, зато удовольствие… Впрочем, я отвлеклась! Все девушки, желающие работать здесь, проходят строгий отбор и обязуются подчиняться установленным правилам. К тому же…       ― Поподробнее о правилах, ― перебил ее Фред.       ― Ну, во-первых, они должны быть абсолютно здоровы. Во-вторых, свободны от тесных родственных отношений: мне не нужны заботливые мамочки, беспокоящиеся о своих чадах, или преданные дочурки, слезно умоляющие меня отпустить их к родителям. И третье…       ― Но, погодите… ― Фред недоуменно переглянулся с сержантом. ― То есть, вы хотите сказать, что у Джейн Келли детей не было?       Шерри Иден негодующе всплеснула руками:       ― Да, именно это я и хочу сказать! Иначе я бы ее не взяла. Если у нее и были дети, то мне о них ничего не известно. И попрошу меня не перебивать. Так вот, третье ― это умение выполнять свою работу, то есть буквально превращать любовь в искусство. Я сразу отправляла за порог женщин, считавших, что достаточно просто лечь и раздвинуть ноги перед очередным клиентом, ― таким место в грязной подворотне, а не в престижном заведении.       ― А Джейн соответствовала всем этим требованиям?       ― Разумеется, если она была принята на работу! Когда я впервые увидела ее, ― это был, кажется, 1879 год, ― то сразу оценила ее внешние данные: достаточно приятное лицо, молодое тело, роскошные огненно-рыжие волосы… Но ее провинциальная манера держаться, некоторая наивность, неподготовленность к тому, что ей предстояло, и, конечно, неистребимый ирландский акцент производили отталкивающее впечатление. Над Джейн пришлось много работать, однако я не пожалела, что все же взяла ее, ― она стала приносить неплохой доход.       ― И в чем же заключался секрет успеха? ― поинтересовался Фред, не спуская глаз с женщины. Та аккуратно проехалась пальцами по золотистому узору на шелковом сари и закинула ногу на ногу.       ― Я тоже задавалась этим вопросом, и ответ вас разочарует, как и меня. Секрет в… душевности. Видите ли, головы моих клиентов забиты самыми разными заботами: неприятности на службе, ссоры с политическими оппонентами, вечные мигрени жен, ― люди приходят сюда забыть обо всем этом и уж никак не надеются встретить сочувствие и понимание. Ведь мои девочки, при всех прочих их достоинствах, относятся к мужчинам как к средству получения денег, ― ничего личного, издержки профессии, ― слабая улыбка тронула ее губы. ― Джейн же всегда пыталась всех выслушать, искренне понять, пережить каждую пустяковую жалобу. Одно ее присутствие многих успокаивало. Какой-то чудак однажды заплатил за ночь с ней, а наутро выяснилось, что все это время они просто проговорили, но он ушел растроганный и совершенно довольный. Чудно!       Офицер удивленно приподнял бровь. «Душевность! ― с неясным недовольством думал он. ― Наследственное это у них что ли? Все хорошие, а те, что не хорошие ― несчастные. Черт знает что…»       ― Если вас все устраивало, то почему же она здесь больше не работает? ― спросил он.       ― Потому что нарушила самое основное правило, ― не поднимая глаз, женщина медленно провела пальцем по вытканному гибкому лепестку.       ― Какое правило?       Вскинув голову, она таинственно прищурилась:       ― Самое очевидное: любые связи с клиентами вне рабочего времени строго запрещены для всех, кто не хочет вылететь отсюда вон.       Фред понимающе кивнул и скрестил руки на груди:       ― И как это случилось?       ― Что ж, ― женщина пожала плечами, ― постараюсь припомнить поподробнее… ― она задумчиво нахмурилась, побарабанила пальцами по колену. ― В начале 1880-го года здесь появилось много новых лиц. В их числе ― трое молодых людей; они пришли как-то вечером и уселись за один из столиков в углу. Каждый посетитель на входе должен записать свое имя, адрес и род занятий, и вся троица записалась художниками. Они приходили каждую неделю и ничем не отличались от прочих гостей: потягивали портвейн, смотрели за выступлениями девушек, изредка что-нибудь записывали или зарисовывали в блокнотах.       Однажды выдался достаточно суматошный день, рабочих рук не хватало, и некоторые незанятые девочки были вынуждены разносить напитки. Джейн понесла выпивку за их столик и, не помню точно… кажется, заглянула в блокнот одного из молодых людей и что-то сказала. Когда они распили первую бутылку вина, я подошла спросить, не желают ли господа чего-нибудь еще. Тогда тот юноша, с которым заговорила Джейн, попросил еще вина и добавил, чтобы его непременно принесла «та рыжеволосая девушка».       С тех пор он сюда зачастил, но всегда проводил время только с ней. Я напрасно предлагала ему других девиц побойчее, поспособнее, но, ― она презрительно фыркнула и развела руками, ― он требовал только Джейн. На самом деле меня это не слишком смущало, ведь платил он крайне щедро, всегда оставлял много больше денег, чем требовалось. Он был, очевидно, влюблен в нее, но я никогда не замечала, чтобы Джейн вела себя с ним иначе, нежели с другими гостями.       ― Что изменило ваше мнение?       ― Она стала исчезать. Поясню: утренние и дневные часы у моих девочек обычно заняты репетициями вечерних сценок и танцев или же обязательным врачебным осмотром, но в перерывах между репетициями и насущными делами они совершенно свободны, могут при желании сходить прогуляться, забежать в галантерею, на базар. Джейн редко отлучалась надолго и всегда возвращалась вовремя, но с некоторых пор начала опаздывать, а иногда вовсе пропускать репетиции. Как-то раз я проезжала в кэбе мимо Гайд-Парка и увидела ее в обществе того молодого художника… Сомнений не оставалось.       Склонив голову набок, Фред тонко улыбнулся:       ― А вы уверены, что все правильно поняли?       Со стороны двери послышалось несколько смешков, и ворчливый голос сержанта снова поторопился восстановить тишину. Шерри Иден возмущенно ударила ладонью по подлокотнику кресла:       ― Естественно, правильно! Как, скажите, вы бы истолковали сцену, где молодой человек и девушка милуются, сидя на траве? ― Фред без труда придумал несколько альтернативных вариантов, но предпочел оставить их при себе и равнодушно пожал плечами.       ― Значит, после этого вы выставили ее вон?       ― О нет, не отказывайте мне в великодушии!.. Я вызвала Джейн к себе и напомнила правила, но она заверила меня в том, что между ней и этим художником не может быть ничего предосудительного, что она случайно встретила его, когда гуляла по парку, а он просто оказался слишком настойчив. Ей был предоставлен второй шанс, но… ― она сделала паузу, и офицер отчетливо разглядел лукавый, почти коварный блеск в раскосых глазах, ― я не принадлежу к идиоткам, что слепо доверяют словам. Мне пришлось подговорить одну из девушек проследить за Джейн, выяснить куда она ходит, с кем встречается, почему опаздывает. Результат превзошел все ожидания. Выяснилось, что уже около года она каждую неделю видится с тем молодым джентльменом: они встречаются на его квартире, гуляют, обмениваются письмами и всем своим видом демонстрируют крепкие, почти семейные отношения.       Она покривилась на слове «семейные», точно говорила о чем-то совершенно отвратительном и недостойном.       ― Ну и что с того? ― непонимающе спросил Фред. ― Почему вас вообще беспокоит частная жизнь ваших… ― он замялся, подбирая слово, ― подопечных?       Шерри Иден с каким-то оскорбительным сожалением посмотрела на него, но не смогла скрыть раздражения в голосе:       ― Вы на войне тронулись рассудком? Я теряю деньги! Если все мои девочки начнут шляться по улицам с моими клиентами и ублажать их бесплатно, кто же тогда придет сюда? Вы бы стали платить за то, что можете получить даром?       Фред молчал, но его ощутимо передернуло. Отчетливо вспомнилось то, что однажды он и сам сказал ровно такую же фразу, правда, при более неприятных обстоятельствах. Но женщина явно истолковала его молчание по-своему:       ― То-то же! Теперь, надеюсь, вы понимаете, что мне буквально пришлось избавиться от Джейн. Тем более что она немного подурнела: отяжелела, расплылась… Я подумала показать ее врачу, ― в последние месяцы она усиленно избегала осмотров, ссылалась на неотложные дела, слабость. Разумеется, меня это настораживало, я перестала пускать ее к клиентам и не ошиблась, ведь… ― она не удержалась от дешевой драматической паузы, ― она была в положении.       Воцарилась какая-то странная тишина, сержант ошарашенно сморгнул, ― он вообще не слишком любил разговоры о таких деликатных материях, в которых любой мужчина неизбежно теряется или начинает чувствовать себя глупо. Из груди его все же вырвалось сдавленное:       ― Господи!       Фред же задумчиво поскреб бровь и не нашел ничего лучше, чем отозваться глубокомысленным:       ― Черт возьми… ― Шерри Иден, обрадованная всеобщим замешательством, не сдержала торжествующей улыбки. ― В смысле, черт возьми, вы выставили за дверь без средств к существованию женщину, находящуюся в таком… в таком состоянии?       ― И это говорит человек, давеча угрожавший беззащитной леди пытками в тюремных застенках! За благотворительностью обращаются в церковь, а не в кабаре.       Он не нашелся с ответом, а сержант, который наверняка знал подходящую по случаю обличительную цитату из какого-нибудь Марка Аврелия, только осуждающе покачал большой головой.       ― Вы крайне практичны, леди, ― пробормотал Фред. ― Что ж, пусть так. Конечно, вы ничего не знаете о дальнейшей судьбе мисс Джейн? ― ответом стал равнодушный кивок. ― Кажется, вы обмолвились о том, что имена всех ваших клиентов занесены в особую книгу. Позволите взглянуть?       Хозяйка безразлично повела плечом:       ― Разве у меня есть выбор? Книга в кабинете наверху, я принесу.       Она сделала движение чтобы встать, но офицер жестом остановил ее:       ― Нет уж, сидите, ― он обвел взглядом опустевшую комнату и обратился к оставшейся здесь полной пианистке: ― Вы принесете книгу, а вы, ― он снова обернулся к застывшей в кресле Шерри Иден, ― припомните, как выглядел тот художник, с которым связалась мисс Джейн.       Женщина мелко дернула плечами:       ― Он был еще очень юн, мальчишка лет восемнадцати… Долговязый, темноволосый, с жиденькими усиками, а большего не вспомню. Он мало чем отличался от других состоятельных молодых джентльменов из Вестминстера или Уайтхолла.       ― Да, как будто совсем незаметный человек, ― согласился Фред. ― Но почти в каждом незаметном человеке подчас можно разглядеть что-то настораживающее. У вас никогда не возникало сомнений касательно него? Быть может, подозрения, домыслы, пусть и необоснованные?..       ― Не скрою, я много размышляла о нем, ― медленно и осторожно пробормотала Шерри Иден. ― Он производил довольно отталкивающее впечатление, хотя и выглядел как настоящий, породистый джентльмен… Дело в другом: он почему-то всегда казался слабым и хворым, ― я очень переживала, что Джейн подхватит от него какую-нибудь дурную болезнь. И еще глаза ― как у побитого щенка, знаете, такие жалкие, слезящиеся, ― она снова с отвращением покривилась и машинально провела ладонями по расшитой шелковой ткани, точно стремилась их вытереть. ― Что Джейн нашла в нем, не понимаю!..       На лестнице послышались торопливые шаги, офицер резко повернулся, рука машинально дернулась к кобуре, но по ступенькам удивительно легко сбежала пианистка, прижимающая к груди толстенную гостевую книгу с замусоленными страницами.       ― Пожалуйста, ― нелюбезно буркнула она, отдавая свою ношу, и поспешила занять место у стены.       Фред отрывисто кивнул и протянул книгу Шерри Иден. Та торопливо зашелестела страницами, и комната снова наполнилась мелодичным звоном, точно где-то ветер колыхал сотню крошечных голосистых колокольчиков.       ― Вот они, все трое, ― наконец сказала женщина, задержав палец на нескольких строчках, рядом с которыми стояла карандашная пометка «Художники». ― Почти каждому гостю или группе гостей я даю прозвища: так проще их запомнить, а эта компания так и называлась у меня ― «Художники». Хотя мне никогда не верилось, ― чуть погодя добавила она, ― что тот молодой человек действительно мог быть живописцем.       ― Почему вам так показалось? ― поспешно спросил Фред, не отрываясь от перенесения в блокнот информации о таинственных посетителях.       ― Потому что, в отличие от своих приятелей, он никогда ничего не рисовал и часто вообще забывал, что держит в руке карандаш, ― его больше увлекали представления и танцы, в то время как его спутники не отрывались от эскизов или записей, ― уж не знаю, над чем они там работали.       ― Подозрительный тип, ― заключил офицер, внимательно вглядываясь в книгу. ― Только послушайте, сержант, имена: Ричард Немо, Альберт Рекс и Трентон Бениволум!       Серьезное и правильное лицо сержанта не могло, казалось, быть еще серьезнее и правильнее, чем в эту минуту. Он очень задумался, и оклик начальника, по всей видимости, сбил его с важной мысли.       ― Имена явно фальшивые, сэр, ― немедленно отозвался он. ― Творческие псевдонимы, надо полагать.       Фред потер ладонью лоб и хмуро взглянул на коллегу:       ― Да что вы говорите? Никогда бы не догадался! ― и немедленно вернулся к книге. ― Адрес у всех троих указан один и тот же: «Пламберс Роу, 14». Если мне память не изменяет, то еще местечко…       ― Это Уайтчепл, сэр, ― со спокойной уверенностью подал голос сержант точно так, будто фраза «Это Уйатчепл» точнее всего описывала все прелести данной улочки.       Шерри Иден, чертовски довольная, что о ней позабыли, предприняла новую попытку встать на ноги, но офицер снова остановил ее:       ― Не торопитесь, леди. Быть может, сперва попробуете описать приятелей этого художника? К слову, каким именем из этих он назывался?       ― Альберт, ― сухо ответила женщина, теряя терпение, ― он записался как Альберт Рекс. Что до его приятелей… не могу ничего сказать. Вы спрашиваете о делах восьмилетней давности: сами посудите, могу ли я помнить такие подробности?       ― Тем не менее вы весьма подробно изложили историю мисс Джейн, указали такие детали, которые обычно ускользают спустя долгое время, ― с отчетливым подозрением проговорил Фред. ― Мне кажется, вы недоговариваете, леди Иден. Во всем этом есть нечто странное.       Она быстро подняла голову, диковато сверкнула глазами и все же поднялась. На этот раз ее никто не задержал. Женщина стремительно подошла к окну. Офицер долго смотрел на ее вычерченный на светлом фоне силуэт ― вытянутый, тонкий, с плавными изгибами плеч и бедер. Наконец прямая спина вздрогнула, и Шерри Иден резко развернулась, не пряча беспокойной, отчаянной улыбки, исказившей красивые губы:       ― Во всем этом нет ничего странного, капитан, ― отрешенно проговорила она. ― Разве только одно: за время существования «Золотой розы» ни об одной девушке меня не спрашивали столько, сколько о Джейн. Да-да, ― она кивнула головой, заметив, что он вот-вот задаст очередной вопрос, ― вам будет интересно знать, что ею уже интересовались.       ― Кто? ― насторожился Фред.       ― В последний раз ― тот богатый юноша, Альберт Рекс. Он зашел ко мне в очень расстроенных чувствах, говорил, что нигде не может найти Джейн, искал ее у меня, но она не заходила с тех пор как я указала ей на дверь.       ― Когда это было?       ― Спустя пару-тройку месяцев после того, как я ее выставила, ― невозмутимо отозвалась хозяйка.       ― Хорошо, ― кивнул Фред, делая очередную пометку в блокноте, ― а кто интересовался ею ранее?       Женщина сцепила руки на груди, точно ей вдруг стало холодно от сильного порыва ветра. Она долго стояла так, отвернув голову и сильно зажмурившись, видимо, решаясь на какой-то отчаянный шаг. Наконец сильно и резко выдохнула, опустила плечи:       ― А вот теперь вы поймете, почему мне так не хотелось с вами говорить. Не успело пройти и трех недель с того момента, как Джейн навсегда покинула «Золотую розу», как ко мне заявились двое крайне неприятных джентльменов. Их так же, как и вас, интересовала биография Джейн, любые подробности. Разумеется, я отказалась отвечать, поскольку конфиденциальность моих клиентов для меня превыше всего… ― чуть замявшись, она поправилась: ― Но, увы, не превыше моей личной безопасности.       Фред понимающе кивнул:       ― Вам угрожали, ведь так?       ― Угрожали, ― тихо, с какой-то злой иронией подтвердила Шерри Иден. ― И, поверьте, не тюрьмой и даже не пытками. Они пообещали расправиться со мной и уничтожить все… что мне дорого.       Она с невероятной тоской обвела рукой помещение. Уголки плотно сжатых губ дрогнули, точно она с трудом удерживала слезы. Не верилось, что хоть что-то в целом мире могло настолько напугать эту смелую женщину.       ― Вам нечего бояться, ― подчеркнуто уверенно сказал Фред. ― Я и мои люди сделаем все от нас зависящее, чтобы не допустить худшего.       ― Все от вас зависящее? ― вернув утраченное самообладание, повторила Шерри Иден, оглядывая офицера так, точно пыталась оценить, много ли от него зависит. ― Боюсь, этого недостаточно. Если те двое добрались до Джейн, должно быть, она уже мертва: у них надежные связи. Да и что, капитан, вы, собственно, можете?       Глаза ее сверкнули почти что с прежней лукавостью, но лицо оставалось печальным и озабоченным.       ― Могу обеспечить вашу безопасность. Дайте мне пару дней, и уже к будущему понедельнику будете окружены лучшими людьми. А пока рассказывайте, что помните.       ― Это старая история, к счастью, я забыла подробности. Их было двое. Один высокий, лет сорока, кажется, в светлом плаще, ― у него было, знаете, очень отталкивающее лицо… Рыбье лицо с водянистыми глазами. Про второго особенно ничего не могу сказать, он держался в тени. Мне кажется, он выглядел, как и любой бандит из трущоб: лохматый, грязный, к тому же хромой.       Фред безрадостно покачал головой. Этого было мало, нет, даже слишком мало. Искать в Лондоне человека с «рыбьим лицом»? ― глупость. Да и что значит «рыбье лицо»? А трущобного бродягу? ― еще большая глупость, сколько таких бродяг бродит по Лондону, сколько среди них хромых?       ― Вы абсолютно уверены, что не можете ничего добавить? ― он вкрадчиво пояснил: ― От этого может зависеть ваша жизнь.       Некоторое время Шерри Иден молча хмурила лоб. Тихо позвякивали золотые браслеты на руке, поднесенной к чуть подрагивающим губам.       ― Он тоже показал какое-то удостоверение, ― наконец медленно, будто с сомнением выговорила она. ― Человек с рыбьим лицом… Я, видно, растерялась и не разглядела, что там было написано.       ― Удостоверение?..       Фред и бросил многозначительный взгляд на сержанта. Всегда уравновешенный и совершенно неэмоциональный коллега тоже не скрывал растерянности.       Женщина резко отвернулась к окну. Ее аккуратная голова на тонкой гибкой шее пронзительно чернела в обрамлении ярко-алых бархатных штор. Она стояла молча, ― гордая, независимая, непокорная и таинственная, как сама Индия. И Фред впервые подумал, что она несчастна ровно настолько же, насколько и красива. Он никогда не смог бы проникнуться жалостью к индианке, иначе говоря, к врагу, но понимал ее точно так же, как себя. Ведь Шерри Иден тоже жила прошлым и совершенно не умела себе лгать. Это кабаре было для нее тем же, чем стало для него Офицерское собрание ― последним неподвластным времени уголком привычного уклада. Могли пройти годы, десятилетия, могло до неузнаваемости измениться все кругом, но этот уголок был навсегда обречен остаться незыблемым памятником ее маленькой, незаметной и никому не нужной жизни.       Прямой силуэт чуть качнулся, женщина уперлась руками в подоконник, и это было первое тяжелое и неуклюжее ее движение за все время.       ― Не надо меня жалеть, капитан, ― твердо и будто даже посмеиваясь сказала она. ― Вы не хуже меня знаете, насколько унизительна и бессмысленна жалость. Я еще поборюсь. Все, что вы видите вокруг, я создала своим трудом, и никогда ни у кого не просила помощи. И уж тем более никогда не попрошу ее у человека, разорившего мою родную землю. Присылайте своих людей, если считаете нужным. Присылайте, если сами верите в то, что это в самом деле поможет. А если нет, то я справлюсь сама: ваших утешений и иллюзий безопасности мне не нужно. ― Она повернула голову, дрогнули золотые серьги в ушах, и голос зазвучал яснее и повелительнее: ― Теперь уходите. Вы получили от меня все, чего хотели. Идите, мне нужно продолжать репетицию.       И, не дожидаясь ответа, звонко хлопнула в ладоши и громко позвала в пустоту:       ― Перерыв закончен, девочки! Возвращайтесь на места, продолжим с «Полли Уолли».       Она одарила стоящих в проходе полицейских самым нетерпеливым взглядом. По лестнице вниз уже спускались девушки в пестрых платьях. Они хихикали, перешептывались, негодующе взвизгивали, толкаясь и наступая друг другу на ноги.       Пару мгновений Фред еще смотрел на подвижные тонкие руки женщины, затем, уже повернувшись, чтобы уйти, нехотя бросил:       ― У вас есть деньги, леди Иден? ― более не обращая на него никакого внимания, индианка что-то оживленно говорила сгрудившимся у сцены девушкам, но офицер был абсолютно уверен, что она слышит каждое его слово. ― Я настоятельно рекомендую вам покинуть Лондон, а лучше ― Англию. Уезжайте первым же поездом. Оставаться здесь для вас более чем опасно.       Шерри Иден нервно повела плечами и, не выдержав, резко развернулась. В раскосых темных глазах плескалось негодование, а когда она несдержанно заговорила, голос зазвенел сталью:       ― Думаете, я настолько труслива, что брошу все и сбегу как крыса? Это мой дом! Здесь все создано моими руками! Что бы сделали вы сами? ― не услышав ответа, она гневно поджала губы и процедила: ― Так не говорите мне того, чего не посоветовали бы себе.       Фред с некоторым сожалением покачал головой:       ― Идемте, сержант, здесь больше нечего делать.       Уже возле самой двери задержались еще ненадолго. Офицер обернулся к следующим за ним констеблям и распорядился:       ― Джонс, Уолл, останетесь здесь до полуночи, затем я пришлю кого-нибудь на смену. От дверей не отходить, всех подозрительных досматривать немедля, в случае необходимости разрешаю применить оружие. За вами присмотрит сержант Хестингс, я его проинструктирую. Вопросы?       ― По поводу оружия, сэр… ― неуверенно пробормотал один из констеблей, но Фред немедленно перебил его:       ― Вам будут выданы револьверы. Под мою личную ответственность. И еще… ― Он смерил обоих угрожающим взглядом. ― Если с той женщиной что-нибудь случится, ― полетят ваши головы. Ясно?       Ответом стало по-прежнему неуверенное и унылое:       ― Так точно, сэр.       После дурманящего вязкого воздуха кабаре холодный ветер прекрасно прочищал голову. Оставленные присматривать за улицей констебли бездарно маскировались под обыкновенных прохожих, пряча лица за газетами: из-за свеженьких выпусков «Иллюстрированных полицейских новостей» то и дело посверкивали чьи-нибудь любопытные глаза, оглядывали улицу и возвращались к «чтению». В паре шагов от входа Мэри упрямо пыталась доказать сержанту Хестингсу, что знать не знает никаких О’Брайенов из Балликастла, но двоюродный брат ее соседа из Эннишкрона, кажется, был женат на дочери Патрика Хиггинса из Стрейда, который знался со старшим О’Брайеном. Только заслышав скрип входной двери, она осеклась на полуслове, замешкалась, беспокойно переступила с ноги на ногу, но с места не сдвинулась, не подбежала.       Фред мысленно поблагодарил ее за терпение. Подойди она сейчас с расспросами, он бы не смог удержаться от какой-нибудь грубости.       Неожиданно он понял, что думает об оставшейся за дверью женщине. Точнее, старается о ней не думать. Особенно отчетливо запечатлелся в памяти ее точеный силуэт на фоне белого оконного проема в обрамлении вульгарных алых штор, а еще ее слова, произнесенные отчего-то с невероятным горьким отчаянием: «Не надо меня жалеть… Вы не хуже меня знаете, насколько унизительна и бесполезна жалость». Конечно же он знал, и уже за эти слова готов был проникнуться к ней некоторым уважением, даже забыв на секунду о ее происхождении.       Его размышления прервал сержант. Он с видимым наслаждением перевел дух: атмосфера кабаре действовала на него угнетающе.       ― Что вы обо всем этом думаете, сэр? ― важно поинтересовался он.       Взгляд внимательных серьезных глаз настойчиво буравил висок, и Фред удержался от язвительного: «О чем ― об этом?».       ― Этот тип, который нас опередил, ― важная птица. ― Он достал сигареты, чиркнул спичкой и наклонился над трепещущим огоньком. ― Немногие в этом городе могут похвастаться каким бы то ни было удостоверением.       ― Удостоверение можно и подделать, сэр.       ― Да, но угрозы подделать нельзя. Он, кажется, упомянул о каких-то связях в высоких кругах, блефовать этим опасно, можно и головы не сносить.       Сержант, насупившись, почесал бровь. Видно, его занимало что-то, требующее немедленного осмысления.       ― Возможно, ― рассеянно отозвался он, ― этот человек надеялся на эффект внезапности, не предполагая, что угрозы придется претворять в жизнь? Решил воспользоваться испугом и растерянностью леди, чтобы вытянуть всю информацию.       Фред коротко усмехнулся и покачал головой:       ― Испугаешь ее, как же… Шерри Иден нажила себе таких покровителей, что к ней теперь пальцем не прикоснешься, ― руку по локоть отхватит. Но если она все же была напугана, значит, у человека с удостоверением есть куда более влиятельные помощники, а может быть, даже свои лица при власти.       ― Вы обеспокоены, сэр?       В этом голосе совершенно не чувствовалось вопроса, но Фред только равнодушно хмыкнул. Точнее, хотелось верить, что получилось именно равнодушно, а не растерянно.       ― Нет, ничуть, ― он тяжело выдохнул и проследил за тем, как седое облачко дыма быстро развеялось в воздухе. ― Мы забираемся все выше, сержант. И мне это определенно не нравится.       Судя по сосредоточенному лицу коллеги, такой расклад не устраивал и его. Если ниточка действительно вела к самым верхам общества, возникал серьезный риск не выйти из игры живым, а сержант точно не походил на человека, не дорожащего собственной головой.       ― Будем надеяться, что вы ошибаетесь, сэр, ― мрачно пробормотал он. ― Иначе…       Он не договорил, но было и без того понятно, что ― «иначе». В Великой Британской Империи никогда не любили чрезмерно любопытных.       ― А что скажете по поводу сообщника?       ― Хромого? ― Фред пожал плечами. ― Мелкая сошка из числа наемников: следит, запугивает, добывает информацию. После выполнения своей части сделки, наверное, уходит в тень, но… ― он странно прищурился, ― человек более предприимчивый может с легкостью выставить его виновным вместо себя.       И промолчал о том, что сам не преминул бы так поступить. Недалекий сообщник ― идеальное прикрытие.       ― В любом случае его мы, скорее всего, не найдем. С такими-то приметами половина лондонских бродяг подойдет под описание.       ― Лохматый хромой мужчина в обносках? Пожалуй, вы правы, сэр, ― обреченно кивнул сержант.       Фред отвернулся. Он толком даже не знал, о чем думает: не то о таинственном человеке с удостоверением, не то опять об индийской женщине совершенно невозможной красоты. Впрочем, о ней лучше забыть. В офицерском собрании достаточно других женщин, не таких привлекательных, быть может, но они тоже индианки. Это уж на худой конец, если дело именно в ее национальности…       Из размышлений самым бесцеремонным способом его вывел осторожный голос:       ― Я, кажется, видела этого человека… ― кто-то настойчиво потянул за обшлаг рукава. ― Слышите, капитан?       Он нехотя опустил глаза, уже ожидая увидеть знакомую рыжеволосую голову и немного раздражаясь от того, что к ней всегда приходится наклоняться. Отрывисто спросил:       ― Видели? Когда?       Мэри задумалась, загибая пальцы. Побледневшее на холоде лицо ее было сосредоточено, распахнутый ворот пальто подрагивал от то и дело налетающего ветра.       ― Лет шесть назад, ― и поспешно добавила, вновь ухватившись за рукав: ― Но я помню, это был точно такой человек, как вы описываете. Он приходил в церковь в то же время, когда меня навещала мама.       ― Ваша мать была с ним знакома?       ― Нет, ― излишне поспешно отозвалась девочка и замотала головой так, что платок вновь съехал на затылок и волосы растрепались, ― нет, она его точно не знала. Они никогда не разговаривали. Хромой человек просто приходил следом за ней и уходил тогда же, когда она. Мне трудно вам объяснить, я здесь даже показать не могу, как все было…       Сержант недоверчиво приподнял бровь, но Фред не обратил на него внимания. Не приходилось особенно сомневаться, что девочка не выдумывает. Однако было опрометчиво говорить о точности ее показаний, учитывая, что о собственной матери, судя по всему, Мэри знала меньше, чем об устройстве Вселенной.       ― Мать навещала вас в Церкви Христа, верно? ― Мэри с готовностью кивнула. ― Хорошо, скажите: если вы снова окажетесь там, сможете все рассказать в мельчайших подробностях, не упуская ни единой детали?       Она еще раз кивнула медленно и задумчиво, будто ребенок, сознающий всю ответственность данного обещания. Тонкие пальцы соскользнули с рукава, и Фред наконец-то выпрямился, излишне педантично отряхнул шинель и повернулся к сержанту:       ― Остаетесь за старшего. Сами знаете, что делать: людей в Управление, отчет ― мне на стол. И не забудьте проинструктировать Хестингса по поводу его новых обязанностей.       ― С вашего позволения, сэр, вечером я хотел бы отлучиться в библиотеку, ― встретив вопросительный взгляд, пояснил: ― Меня весьма озаботили псевдонимы, которые взяли себе джентльмены, бывшие в этом заведении.       ― Господа Немо, Рекс и Бениволум? ― припомнил Фред. ― Обычная чепуха, не вижу ничего подозрительного.       Сержант обреченно вздохнул. В такие моменты офицер невольно жалел о том, что в Военной Академии куда больше времени уделялось стратегии и баллистике, нежели прочим дисциплинам. Он исподлобья поглядел на коллегу, готовясь к очередной околесице с 256 страницы 12 тома Британской энциклопедии, но ответ оказался куда проще:       ― Это латынь, сэр. «Nemo» ― никто, «Rex» ― король, а вот что означает «Benivolum», боюсь, я не припомню. Мне необходимо свериться со словарем. Вы же понимаете, сэр, важна любая зацепка, и если эти псевдонимы кажутся странными, их лучше проверить.       ― Согласен, ― с некоторой долей недовольства согласился Фред. ― Проверяйте, а завтра сообщите о результатах.       Сержант оторопело сморгнул:       ― Завтра воскресение, сэр…       ― А у вас есть более важные дела?       ― К сожалению, сэр, ― без малейшего сожаления отозвался собеседник, уважительно склоняя голову. ― Я приобрел билет на «Айвенго» в Королевском Доме Оперы.       Он чуть приподнял котелок, вероятно, тем самым выражая глубокую степень раскаяния за столь необдуманный поступок.       ― Вас никогда не интересовало, почему я один всегда готов выйти на службу в воскресение? ― язвительно поинтересовался Фред, но сержант ответил с обыкновенной флегматичностью:       ― Вы не слишком интересуетесь оперой, сэр.       Офицер только отмахнулся.       ― Понедельник. В чертов понедельник я жду результатов ваших изысканий. Приступайте к работе. ― И, обернувшись, небрежно бросил молчаливой Мэри: ― Ну, ведите в свою церковь.