Бог Муравейника

      Фредерик Джордж Эбберлайн не слышал выстрела. Он вообще ничего не слышал за биением крови в висках и скрежещущим грохотом затворов. Пригнулся и рванулся в сторону он скорее инстинктивно, подобно дикому зверю, каждая клеточка тела которого наливается предчувствием опасности. Развернулся по-волчьи, не целясь спустил курок револьвера. Просвистело рядом, пыльно вонзилось в кирпичную стену дома, на мгновение, а может, и на века смолкла вся улица. Из-за ближайшего поворота показалась чья-то рука и быстро замахала, знакомый голос прошипел:       — Сюда, скорее сюда.       И Фред заторопился на этот голос, прижимаясь к стене, и тотчас дружно грохнуло за спиною. Втянув голову в плечи, он приостановился, зло оскалился и снова выстрелил наугад, скорее, чтобы огрызнуться, а не поразить, — ирландцы крепко засели за невысокими, наскоро собранными баррикадами, перегородившими улицу, и ни одного затылка не выглядывало из-за завала. По старой офицерской привычке снова отскочил от дома подальше, дабы не дать зажать себя в угол. Снова громыхнуло за спиной; только тогда, распрямившись, он в два прыжка покрыл оставшиеся четыре ярда до поворота и скрылся из виду.       Услужливая рука принадлежала сержанту. На истинно английском лице его с крупным, чуть кривым носом и добрыми понимающими глазами мамонта играла тонкая и спокойная улыбка, точно никаких ирландских революционеров не существовало в природе, а все происходящее представляло собой исключительно приятный вояж.       Фред устало рухнул на землю рядом с ним, с тихим сухим щелчком переломил рамку тяжелого кавалерийского Кольта и порылся в кармане шинели в поисках патронов.       Ирландцы притихли, укрывшись за плотной стеной баррикад, за которыми при желании могли бы продержаться весь день, если, конечно, полиция не запросила бы помощи у своих же или у военных. Но запрашивать помощь было уже как будто бы поздно, да и подобная мысль Фреду категорически претила. Бывший офицер британской армии, переживший не последнюю Афганскую войну, размышлял иначе. Ведь если удалось однажды англичанам взять Кабул, неужто не возьмут они ветхих укреплений, перегородивших неширокую Хеингтон Стрит?       Просчитался он в другом: отряд из пятерых полицейских все же никак не мог сравниться с таким же точно отрядом, но из пятерых обученных офицеров. Там, где вторые уже давно собрались бы праздновать легкую победу, первые оказались рассыпанными по крохотным переулкам без особенной надежды подстрелить хотя бы одного сепаратиста. Даже самому себе он с трудом признавался теперь в совершенно очевидных ошибках, которых можно было бы избежать, не пытаясь решать гражданские проблемы военными методами. Все эти партизанские ухищрения, многодневные преследования, ожесточенные перестрелки давно следовало оставить в Афганистане, где они действительно работали. Теперь же ситуация выходила патовая.       Он прикрыл глаза, перевел дух и с растущей злобой вернулся к опустевшему барабану револьвера.       — Не корите себя, сэр. Рано или поздно ситуация разрешится в нашу пользу, и мы их возьмем, не сомневайтесь, — рассудительно заметил сержант, наблюдая за тем, как инспектор нервно перезаряжает оружие, кривя рот в диковатой усмешке.       Фред хмуро обернулся на говорившего и внезапно поймал себя на мысли, что тот иногда чертовски напоминает хорошего английского дворецкого: важного, степенного, медлительного, с лица которого не сходит спокойное выражение терпеливого понимания. Ему бы ливрею, белые перчатки, серебряный поднос с элегантной чашкой ароматного чая, а его за каким-то дьяволом потянуло в полицию.       — Да как тут их возьмешь, когда у нас в отряде пять человек, а трое из них никогда в руках револьвер не держали? — процедил он и защелкнул рамку. —Вы на них поглядите, сержант, — он качнул дулом револьвера в сторону улицы, где по разным узким проулкам прятались, врастая в стены, остальные полицейские, — полюбуйтесь. Что прикажете делать? В перестрелке первый раз, из укрытия их силком не вытянешь. Сами смотрите: когда я напал на след ирландцев, то взял с собой отряд из шести человек. Сейчас их пятеро: где, черт возьми, шестой? Что скажете?       — Шестой, полагаю, сам найдется, сэр, — возможно, отстал, теперь чего гадать, — ровно ответил ничуть не унывающий сержант, высыпая патроны на ладонь. — Осмелюсь напомнить, что полиция — не военная организация, а гражданская, созданная специально для того, чтобы мирные жители не волновались об установлении военной диктатуры в стране. Возможно, это намек на то, что преступление не всегда может быть побеждено с помощью насилия…       — Чепуха, — перебил офицер, — измышление людей, которые попросту отказываются называть вещи своими именами. Полиция, армия… Мне дела нет до того, как это называется до тех самых пор, пока не засядет на какой-нибудь улочке группировка ирландских сепаратистов, а выкурить их оттуда не представляется возможным, потому как половина моих людей, видимо, планирует отправиться на вооруженных революционеров с дубинками и увещевательными речами наперевес! К слову, — опомнился он, — им, верно, кто-то поставляет боеприпасы?       — Нет, сэр, куда там — ни о какой помощи речи нет. Сейчас в укрытии семь-восемь человек, двое из них ранены. Все ирландцы вооружены только револьверами, насколько могу судить, "Смит&Вессон", но модель плохенькая.       — Не только… — протянул Фред, осторожно высунулся из подворотни, пригнулся к земле и поднял очень маленький, сплющенный предмет. Практически тотчас же в ответ раздался резкий выстрел, пуля угодила в стену в нескольких дюймах от его плеча.       — Сволочь, а ведь метко стреляет, — усмехнулся он и протянул сержанту достаточно крупную пулю, которую и поднял с мостовой. — Говорите, только "Смит&Вессон"? Таким калибром заряжают не револьверы, а винтовки системы Мартина — как минимум одной они располагают. Хотелось бы верить, что только одной, иначе считайте, что нам объявлена самая настоящая война, почти…       Он осекся на полуслове, повернул голову и вдруг, углядев что-то на противоположной стороне улицы, со злостью скрипнул зубами. Из узкого проулка высунулся молодой констебль в перекошенном разболтавшемся шлеме, он медленно шагнул на широкую улицу, выставив вперед дрожащую руку с зажатым в ней маленьким револьвером. Расширенными от ужаса глазами он обвел окрестные дома, но не замечал ровно ничего, точно в тумане. Фред отчаянно рубанул рукой воздух и крикнул:       — Ложись!       Но молодой человек только медленно направил оружие на баррикады и выстрелил раза четыре, в ответ звонко щелкнул затвор винтовки, и констебль нелепо взмахнул руками и ткнулся в землю.       — Ч-черт! — Судорожным движением Фред рванул из кобуры "Кольт", вскочил на ноги и хотел было выйти из подворотни, но сержант опасливо удержал его за плечо и поспешно зашипел:       — Одумайтесь, сэр, это неразумно! Первую же пулю словите! Здесь не Афганистан, не минует: вы один, прицельный огонь открыть, — и дело решенное.       — Так что же, — взъярился офицер, страшно сверкнув глазами, — теперь неделю здесь сидеть, ждать, пока они с голоду передохнут?!       Он снова с досадою махнул рукой и прислонился спиной к стене. Тяжело давило на виски, горло надрывал звериный рык, и руки чесались рубить наотмашь, чтоб теплая кровь заливала ладони. Сержант сурово сложил руки на груди, и в глазах его застыло явственно видимое осуждение.       Когда кровавый туман немного рассеялся, и в голове прояснилось, Фред огляделся внимательнее. Лондонские подворотни — явление непредсказуемое: они могут представлять собою узкие трущобные переулки, протяженные, разлапистые, сворачивающиеся в узлы дворов и разливающиеся в самых непредсказуемых местах широкими рукавами, выводящими на соседние улицы, а могут вдруг резко обрываться тупиками высоких заборов или сросшихся друг с другом старинных вековых строений. Проулок, где они укрылись, заканчивался крошечным двором, со всех сторон облепленным почерневшими от копоти четырехэтажными домами, меж которыми не наблюдалось ни тесного перехода, ни щелочки, гладкие закопченные стены — ничего больше.       Офицер задрал голову и прищурился: крыши домов плотным темным квадратом обрамляли предрассветное седое клочковатое небо и тяжело наваливались своими высокими угловатыми громадами. И снова — гладкие стены, уходящие ввысь, слепые, закрытые ставнями окна — ни огонька, и только чуть сбоку, в углу футах в девяти от земли уродливо торчала старая, насквозь проржавевшая пожарная лестница.       "Ждать нечего, ирландцы укрепились прочно, да и сержант прав — здесь же не армия, а черт знает что. Забраться что ли на крышу? — подумал Фред, оглядываясь. — Заберешься, засядешь, как идиот, а толку?". Впрочем, определенный толк был, и он открылся буквально минутой позже, точно озарение пришло.       — Ждите здесь, — отрывисто бросил он в темноту. — Патронов не жалеть, стреляйте хоть в воздух, лишь бы шуму побольше, да чтоб ни одна революционная сволочь головы не поднимала.       Сержант величественно склонил большую голову и отвернулся, знаками объясняя засевшим в других подворотнях полицейским нехитрый план атаки.       Фред с размаху всадил "Кольт" в кобуру, ухватился обеими руками за нижнюю ступень, опираясь ногой о стену подтянулся, и, едва не оступившись, вскарабкался по лестнице, с трудом выполз на крышу и ненадолго замер, чтобы отдышаться. В ту же секунду снизу, с улицы раздались яростные выстрелы, послышались спешные щелчки затвора винтовки, чей-то хриплый голос отдавал команды на гаэльском.       В паре футов от лестницы, там, где покатая крыша достигала своего пика, торчал монолитный кирпичный блок дымохода, утыканный разнокалиберными закопченными трубами. Офицер приподнялся и медленно пошел к нему, опасливо глядя под ноги: старая осыпающаяся кровля не внушала доверия. Он преодолел подветренный откос крыши, напряженно прислушиваясь к доносящемуся с улицы рокоту и коротким каркающим окрикам, звучащим так, будто кто-то колол на диво плотные орехи. Огляделся: по левую сторону от дымохода крыша точно обрывалась и шла круто под откос, так что, ступив на нее, недолго было скатиться вниз, точно с горы, а там уж падать — костей не соберешь. Покрепче ухватившись рукой за трубу, мужчина остановился у самого края крыши.       Выстрелы смолкли; ирландцы, очевидно, осознавшие бесполезность глухой перестрелки, перезаряжали оружие и наспех латали попорченные баррикады. Всего их осталось восемь: четверо возились с досками, коробками, листами железа и прочим строительным мусором, возводя укрепления, один сидел, опершись о винтовку, и, хмурясь, слушал своего товарища — крепкого жестковолосого детину с плоским широким лицом. В нем Фред безошибочно узнал главаря шайки, — на рукаве его замызганной рабочей куртки красовалась грязно-белая повязка с вышитым изображением четырехлистного клевера. Чуть поодаль ото всех понуро сидел на ящике широкоплечий юноша лет девятнадцати и обиженно наблюдал за остальными, — оружия ему, похоже, не доверили, и из-за этого он ужасно расстроился. А в двух шагах от него лежало распростертое тело, над которым, низко склоняясь, сидел сгорбленный старик, и плечи его мелко дрожали.       Свободной рукой Фред вытащил из кобуры револьвер, сощурив глаз, прицелился по одному из сидящих возле баррикад, и взвел курок. "Для того, чтобы разрядить всю обойму хорошего кавалерийского "Кольта", требуется не более десяти секунд, — припомнил он. — Шесть пуль, шесть человеческий жизней, — и всего десять секунд! Они сидят внизу, не подозревают ничего, раненный умирает на руках у отца, мальчишка дуется на то, что ему не дали пострелять, а спустя десять секунд — пустота, ветер один, брошенные щитки баррикад, повязка с листом клевера… Прав ли? Прав ли? К чему себя спрашивать, конечно же прав: бунтовщики, враги Англии, подрывают веру в монархию. А настигший врага всегда прав". Он крепче сжал ручку револьвера и спустил курок.       Ирландец, укрепляющий завалы ржавой вывеской, нелепо вскинул руки: пуля пробила затылок, измятый картуз слетел со светловолосой головы, вывеска с лязгающим скрежетом съехала на мостовую. Все повскакивали на ноги, схватились за револьверы, заметались, оглядываясь. Рядом с первым убитым повалился его товарищ, накрыв своим телом ободранную надпись на вывеске.       — Вон там! — вскричал главарь, лихорадочно дергая за рукав человека с винтовкой и указывая на крышу, выхватил из кармана револьвер и выстрелил наугад.       Захлопало, загрохотало, и в конце улицы, где ждал рассеянный по подворотням крошечный отряд полицейских, наконец, послышались далекие глухие отзвуки, и пули изрешетили баррикады. Ирландцы пригнулись, один приложился было из винтовки, но тотчас выронил ее и повалился на спину, пораженный в грудь. Старик скорчился на земле, прижимая руки к животу и страдальчески подвывал по-звериному. Мальчишка в засаленном картузе, полминуты назад казавшийся себе незаслуженно обделенным, на четвереньках выполз из-за ящика, за которым укрывался, и торопливо зашарил руками по земле, надеясь отыскать какое-никакое оружие, и нашел, но выстрела не последовало: не то револьвер уже никуда не годился, не то обращаться с ним юноша не умел. Он с досадой отшвырнул оружие в сторону, задрал голову к небу, туда, откуда с высоты четырехэтажного дома, в головы его товарищей целила смерть. Гримаса бессильной ненависти исказила его лицо, он завопил нечто невнятное и кинулся к баррикадам, но там его досадливо отшвырнул обратно рыжий с повязкой на руке. Двое повстанцев, оказавшихся чуть дальше от завалов, открыли стрельбу, но выбрали неудачный угол и лишь повыщербили каменную кладку дымохода и, спустя мгновение, упали ничком.       Мальчишка рыдающе изрыгал проклятия, подхватывал с земли камни и со злостью швырял их в закрепившегося на крыше стрелка, но камни не долетали, один угодил в маленькое грязное оконце второго этажа, и оно со звоном разбилось, осыпав улицу дождем мелких осколков. Фред сперва прицелился в грудь юноши, но передумал, взял левее, метя в главаря отряда. Тот вскарабкался на баррикады, крепко сжимая винтовку в сильных руках, и разверзнувшееся черное дуло слепым глазом смотрело в голову офицера. Усмехнувшись, Фред спустил курок, но Кольт бессильно и пусто щелкнул: шесть человек — шесть патронов, ни более, ни менее. Жутковатая улыбка исказила губы ирландца. Офицер выругался, напрягся, готовясь в любую секунду шарахнуться от трубы и скатиться по крыше, пусть даже рискуя переломать пару ребер. Вдалеке одиноко и глухо бухнуло, и когда в следующую секунду он посмотрел вниз, винтовка выпала из рук повстанца, а сам он упал на колени, стискивая рукой раненное плечо, и кровь заливала белую повязку. Фред убрал оружие и поспешил к лестнице.       Когда он спустился, на улице уже царило оживление: двое констеблей стояли возле своего растянувшегося на земле коллеги и пытались перевернуть его на спину. Сержант замер неподалеку и не вмешивался.       — Стрелки чертовы! — застегивая кобуру процедил Фред, впрочем, достаточно громко, чтобы его услышали все. — Ворон бы вам стрелять!       Но продолжать не стал, досадливо махнул рукой: с гражданскими говорить было не о чем. Те, что возились с раненным, повернули головы и тихо обиженно зароптали, но этого уже не слышал никто.       Двое стояли чуть поодаль, курили и переговаривались вполголоса.       — У меня зять — ирландец, — рассказывал бородатый, поправляя сбившийся шлем, — дочка замуж вышла. Он-то парень толковый: всю жизнь в Ньюбридже прожил, а тут приехал в Лондон на заработки, и теперь в потолок не плюет — в часовой мастерской главный мастер! Руки золотые, душа открытая, хороший человек. И вот я стреляю теперь да думаю, что бы он на эту бойню сказал?       — Мда-а, — многозначительно протянул его собеседник, выпуская изо рта пышное облако дыма.       — Вот я как думаю: ведь все мы — шотландцы, ирландцы, англичане, — на самом деле британцы, вроде как один народ, и столько ненависти, такое смертоубийство. Целюсь я в какого человека, и руки опускаются, все чудится мне, что глаза-то по ту сторону на меня смотрят свои, родные… Чтоб самому помереть — много ума не надо, а чтобы человека убить – это, брат, душу вон.       — Мда-а… Я вот чего в толк не возьму: чего он нас-то с собой потащил? Видно, недоволен, раскричался, разругался почем зря, — так и шел бы один, прекрасно бы без нас управился! Ну да, кабы не ты, зацепили бы его маленько, но что же, скажешь, не пережил бы он этого? Да уж будьте покойны, он с виду хиленький, но двужильный, самого дьявола переживет!.. А меня, можно сказать, из постели выдрали: десятый сон бы сейчас видел.       Бородатый неторопливо покачал головой:       — Э, нет, без нас-то не обойтись, — в нас сила, дух. А нем? — сила оружия да и только, а внутренней жилки нет. Нас, может, раскачать долго, но потом уж берегись, мощь большая, — а в нем кровь-то кипит, глаза застилает, вот и бродит зверь зверем, — но это ведь не дух, это инстинкты.       — Да не в том дело! — горько возразил собеседник и сплюнул под ноги. — Без нас эта перестрелка выглядела бы как жестокое убийство, расправа, а с нами — уже карательная экспедиция, все законно, — попробуй возрази!       Бородатый ответить не успел, раздался приказ строится, пришлось, пусть и с неохотой, выбросить недокуренную сигарету. Раненный, поддерживаемый с двух сторон, уже стоял на одной ноге: лицо его было бледно, ткань на бедре пропиталась кровью и поблескивала. Рядом, опустив глаза, вздыхал отсутствовавший все время шестой констебль, к нему первому обратился Фред:       — Значит, думали, в полиции только бумажки перекладывают да начальству козыряют, а чуть жарче становится — улепетывают под веселые аккорды? За этим не ко мне. За этим — к инспектору Риду, в J-дивизион, черт его дери, ясно?! В течение трех дней, начиная с этого, будете выходить на ночное дежурство на Нью Роад. Отсидеться штабной крысой не выйдет.       На раненного запаса речей не хватило, хотя Фред был, очевидно, рад тому, что получилось обойтись без потерь. К бородатому же обратился особо, уважительно кивнул и даже попытался слабо улыбнуться.       — А вам, судя по всему, я обязан чудесным спасением? — Прищурившись, он внимательно оглядел полицейского с головы до ног, а затем озвучил: — Прошу простить, если ошибусь, но мне показалось, вы человек военный. Служили?       — Капрал Хестингс, сэр, — прогудело в ответ, — в сорок втором в Афганистане, в составе пехотного полка генерала Нотта удерживал Кандагар.       Фред снова кивнул. Людей военных, а значит, своих, он уважал и ценил всегда, мысленно ставя их много выше гражданских, в этой ни черта не видевших и не испытавших. Он не имел чести знать генерала Нотта, хотя определенно слышал о нем, и теперь думал, что это был за человек, отказавшийся сдавать занятые позиции даже тогда, когда уже всюду разослали приказ командования о разоружении и отступлении.       — Вот что, капрал, — наконец, опомнился он, — думаю, сержантские нашивки не умалят ваших боевых качеств. Соответствующую бумагу я выпишу сегодня же: пару дней отдохнете, затем приступите к новым обязанностям. Оружие оставьте себе, — оно вам еще пригодится.       — Благодарю, сэр, да только оружия не надо: не по сердцу мне смертоубийство, навидался на своем веку — будет, не хочу более грех на душу брать.       Офицер пожал плечами и ответил непринужденно, но уже с прохладцей:       — Поступайте как знаете. Только запомните: однако вскоре придется оставить это "по сердцу — не по сердцу…", — время для таких дилемм неподходящее, неспокойный век грядет. — Он резко отвернулся, отступил на пару шагов и рявкнул: — Баррикады разобрать, трупы с улицы унести, раненных — в госпиталь, оцепление не снимать, пока не закончите. И живее!       И торопливо направился к завалам. Раненный ирландец сидел на груде обломков, поджав под себя ногу, придерживал раненную руку и недобро глазел из-под косматых бровей на приближающегося мужчину. Вокруг лежали, раскинувшись среди строительного мусора и расстрелянных гильз, трупы товарищей по союзу. Ветер гнал по улице обрывки агитационных листовок и газет.       — Слезай! — приказал Фред.       Он едва не дрожал от нервного возбуждения, запах крови кружил голову. Ирландец презрительно сплюнул, тыльной стороной ладони вытер губы и медленно начал спускаться с завала, но поскользнулся и скатился к ногам англичанина, точно с горы.       Морщась и кривясь от боли, он приподнялся на локте, издевательски внимательно оглядел начищенные высокие офицерские сапоги. Верно, думал плюнуть как следует, но вместо этого, довольно ухмыльнувшись, дословно процитировал пару строк из полюбившейся ирландцам песни, где доходчиво объяснялось что и как именно сделать с британской армией. За это немедленно получил подкованным сапогом под ребра, съежился, зашелся хриплым кашлем и едва расслышал, что следующий удар придется по зубам.       — Свободу Ирландии! Долой Королеву-голод, — просипел он и снова закашлялся, — ну, бей, бей же, офицерик!       И Фред зло скрипнул зубами и замахнулся было, но сержант мягко остановил его за плечо:       — Пожалуй, с него довольно, сэр, — примирительно заметил он, настойчиво оттягивая начальника от скорчившегося ирландца, уже приготовившегося стерпеть новый удар.       Фред послушно отошел, оглядел усыпанную мусором мостовую, прошагал мимо трупов. Возле раненного в живот старика остановился, — тот был еще жив, зажимал рану и страшно мучился, тараща на англичанина вылетающие из орбит белесые глаза и беззвучно шепча какие-то слова онемевшими губами. Офицер постоял возле него с минуту, затем приметил брошенную на вершине завала винтовку, стянул ее, внимательно рассмотрел, повертел в руках, припоминая давно забытое чувство.       — Глядите! — воскликнул сержант, указав рукой в сторону одного из узких переулков, более похожего на тесную темную щель меж двумя домами.       Оттуда вышел, опасливо оглядываясь, тот самый незаслуженно обиженный мальчишка, кидавший камни. Картуз свой он где-то потерял, и темно-русые волосы рассыпались соломенной шапкой. Осознав, что его заметили, он испуганно попятился, а затем развернулся и опрометью бросился бежать.       — Может, ну его, сэр?       Фред не ответил, лишь ощетинился, дернул углом губ, не говоря ни слова, вскинул винтовку, упер приклад в плечо и, прищурившись, приложился в беглеца. Крепкое тело бегущего казалось несуразным прыгучим мешком; он летел по улице, перепрыгивая через лужи, быстро и беспокойно оборачивался, и широкое квадратное мальчишеское лицо, удивленное, с прилипшими ко лбу взмокшими волосами сохраняло выражение отчаянной ненависти и затаенной надежды. Образ его размазался, превратился в черную, очень медленно движущуюся фигурку, у которой не было никакого лица: ни удивленного, ни испуганного, ни молодого, ни старого, — это был не человек уже, а свершившийся факт, некая абстрактная единица живого существа.       Офицер резко щелкнул затвором, напряг плечи, но вдруг мотнул головой, перехватил винтовку за приклад и опустил руки. Лицо его нервно дрогнуло.       Замерший рядом сержант, напряженно следивший за происходящим и не посмевший сказать ни слова против, кажется, облегченно вздохнул. Рука его дернулась, точно он думал осенить себя крестным знамением, но остановилась где-то на уровне груди, якобы для того чтобы поправить и без того безупречно застегнутую пуговицу.       Винтовка легла на землю на некотором расстоянии от баррикад, Фред отвернулся, отошел подальше, остановился посреди улицы, нервно провел рукой по волосам и, поежившись, полез в карман за спичками. Курить хотелось так, что в горле надсадно скребло, и неприятный холодок волнами пробегал под кожей. Руки чуть подрагивали, он с наслаждением затянулся и прикрыл глаза.       — Вот это ветер! — как можно непринужденнее подивился сержант. — Задувает с Темзы, похолодало; однако, погода чудовищно быстро меняется. Как бы не нагрянул какой шторм, а?       — Да, промозгло, — согласился Фред, — осень выдалась, я вам скажу… А насчет шторма, кажется, писали что-то в газетах: на Ла-Манше худо, сообщение с континентом никудышное       — И вот ведь тоска: лета толкового даже краем глаза не увидали, — мелькнуло солнце, пару лучей бросило и скрылось восвояси. В начале июля это было, славные стояли деньки…       Сержант многозначительно замолчал, предавшись воспоминаниям о том, как навещал в Бедфорде престарелых родителей, как славно погожим днем сплавлялся на лодке вниз по реке, как объездил не менее десяти старинных церквей в окрестностях города.       Офицер, хмурясь прикурил вторую сигарету, поправил ремень портупеи и оглянулся на снующих за спиной людей, усердно растаскивающих завалы, точно муравьи, разбирающие по песчинке вражеский муравейник. Душу травила досада: еще несколько минут назад стоял там, на вершине, с револьвером в руке; в ушах шумело от грохота разрывов, ветер трепал волосы, а внизу — суета, крики, паника. И глаза застилала кровавая пелена, по телу рвалась горячая волна, сама жизнь бурлила в венах!.. А теперь — снова тишина, пустота, все замедлилось, застыло, ветер уже не обжигающий, но именно что промозглый — и только-то, и снующие фигурки, с высоты представлявшиеся опасными революционерами, на поверку оказались грязными измученными людьми, безвольными куклами, простершими тела в лужицах крови и горах мусора. Какая свобода стоит того, чтобы за нее полечь так отвратительно бесславно, даже маленького рычажка не сдвинув, ни полушага к победе не сделав? Хотя, быть может, это и есть свобода в высшем ее проявлении: захотел за нее полечь — сложил голову без тоски, сожалений, философии, без чувства суровой безнадежности и неизбежности, не делая из этого катастрофы. "Получается, все мы носим оковы, — подумал он, — как человеку свободному, мне ничего не стоило бы сейчас разрядить револьвер себе в висок, однако ж я этого не делаю и, верно, не смогу сделать. За секунду до смерти вся эта скука почему-то приобретает очертания прекрасного".       — Чаю бы сейчас, — пробормотал он, пряча руки в карманы.       — Да, чаю бы неплохо, сэр… — согласился сержант и, осторожно покосившись на собеседника, тяжело вздохнул. — Все же жаль людей, не находите? — И обвел рукой отрезок улицы за завалами. — Ведь не сказать, чтобы они так уж неправы были в своих притязаниях: приезжают в Лондон на заработки, здесь к ним относятся как к скоту, подряжают на исключительно грязное производство, точно индусов, условия труда рабские, всюду чудовищный произвол — немудрено здесь задуматься о правах трудящихся. Говорят, и в Парламенте их в последнее время основательно теснят.       — Да не в Королеве тут дело и не в Парламенте, а вот в чем: живет он, этот наш храбрый революционер, в маленькой покосившейся хибаре на окраине забытого богом городишки, — ни условий толковых, ни огорода, ни лошаденки, дети голодные, жена — мегера. Смотрит он на соседский участок, а там душа радуется: и дом добротный, и хозяйство крепкое, лошади породистые, земля вспаханная, и детки здоровые, и женщина его в шелках да в бархате. Смотрит, а его черная зависть точит, хочется, чтоб так же точно и у него было. А что сделать? Неужто работать, не разгибая спины, полем заняться да участком своим? — тьфу! Уж лучше сделать так, чтобы у соседа все разладилось, чтобы мирок его прахом пошел, чтоб этот черт глаза впредь не мозолил, и все честно будет: он нищий, ты нищий. Равенство не предполагает всеобщее благополучие, оно означает всеобщую нужду. Нельзя всем поровну раздать, но отобрать поровну — легче легкого.       — Не сказал бы я, что легче легкого. Ведь все равно найдется человек, который и раздавать будет и отнимать, он, соответственно, на бедность не пожалуется, — вот и неравенство уже родилось.       — Так им и не надо, чтобы все равны были, сержант! — Фред повертел в руках расстрелянную гильзу и, как следует размахнувшись, зашвырнул подальше в лабиринт темных переулков. — Главное, чтобы соседское добро в глаза не бросалось: не знает нищий, что сосед богат, и живет себе преспокойно без этого знания, а вот как узнает — тут его злоба и возьмет. Они не за права трудящихся, не за свободу, а за серость, за ровную, не выделяющуюся серость. Вы чтобы не лучше других были, я не лучше других, Королева не лучше других – все.       Разговор был окончен. Фред, все еще досадуя и злясь, пнул небольшой осколок кирпича, прошагал к баррикадам. Присел на ящик с патронами, уперся локтями в колени и скучающе пронаблюдал за тем, как двое констеблей, пыхтя и отдуваясь, завалили один из трупов на обшарпанную вывеску и протащили к тротуару. Еще высились поперек улицы завалы, не разобранные даже до половины. Начинало светать, небо наливалось серебром, на фоне которого разлапистыми тенями проносились тонкие, полупрозрачные тучи, точно небесный купол накрыли невесомой дырчатой черной шалью. Шаль тянулась медленно, лениво, и казалась нескончаемо длинным полотном. Прорезала ее маленькая одинокая стайка неприглядных птиц, прошелестела крыльями и унеслась, верно, куда-нибудь далеко за Ла-Манш, где уж конечно теплее, суше, и дышится легче. Вдалеке, в доках, захлопала, запыхтела, забулькала тонкая черная от копоти заводская труба, изрыгая темную тяжелую струю зловонного дыма. Присоединились к ней трубы поменьше, и широкая струя плоско застелилась под облаками, разносимая безжалостным ветром.       Двадцатый век не стоял у порога, он молотил в дверь здоровенным стальным кулачищем, и дверь трещала по швам, а с нею трещал и лопался старый привычный мирок. Новый век громыхал колесами, строчил из винтовок, душил ядовитыми выбросами и пах машинным маслом, гарью и копотью, которая, смешиваясь с воздухом, оседала на стенах английских домов, пробиралась под одежду и скапливалась в легких самих лондонцев, буднично торопящихся по унылым грязным улицам.       Англия переживала скучные времена болотистого затишья. Проползали в печать тревожные слухи о том, что грядет век крушения великих империй, в либеральных кругах поговаривали о том, что в скором времени англичанам придется здорово поплатиться за неуемные амбиции, выплатить астрономические суммы захваченным государствам, даровать колониям свободу и унизительно попросить прощения за экспансию Востока. Однако отгремела триумфальная Англо-Зулусская война, британские войска упорно стояли в Афганистане и создавалось ощущение, что ничто в целом мире, никакая сила не сможет их оттуда вытеснить. Империя крепла, столица со всех окраин обрастала мануфактурами и заводами, на которых исправно трудились тысячи рабочих. Активно внедрялись в производство машины, удивительные громады крейсеров грозно возвышались в портах, и вот-вот должен был вознестись в воздух и покорить небо британский цепеллин, который где-то строился или даже уже был построен и ждал своего часа. И вся эта невероятная мощь никак не могла заставить усомнится даже скептиков в том, что Англия крепка, как никогда ранее, и недаром все чаще именовалась уже не "Владычицей морей", но "Кузницей мира".       И в самом сердце этой кузницы, в Вест-Энде, холеные меценаты, толстощекие банкиры, отпрыски богатых родителей облачившись в черно-белые панцири фраков и сюртуков, полировали лакированными ботинками мраморные полы бальных залов, разъезжали на приемы, часами задумчиво высиживали в Парламенте обсуждая новые законы и политический курс Великобритании и решали насущные вопросы за чашкой пятичасового чая. Дымные трубы заводов в восточной части Лондона мало волновали этих людей, разве что когда опускался на улицы жирный густой желтоватый туман, но он, хоть и являлся частым гостем, был достаточно милосерден, чтобы дать городу и его жителям вздохнуть.       Неблагополучный Ист-Энд жил иначе: если респектабельная часть города стояла недвижимым монолитом, обтекаемая событиями, то здесь ощутимо потряхивало даже от самого незначительного указа, декрета, постановления, закона, от каждой листовки, выпущенной подпольными комитетами, от каждого мелкого преступленьица, на которое в более устойчивое время едва ли обратили внимание. Но время было именно что неустойчивое. Люди похватались за попрятанные по домам винтовки и револьверы, припомнили давние обиды и свои узурпированные свободы. Бунтовали все и против всего. В отсутствие внешней угрозы атмосфера всеобщей постылой скуки и унылого постоянства подогревала самые безумные идеи, и на улицах сперва участились мелкие стычки, затем пошли поджоги, тайные собрания, митинги и черт знает, что еще. Восток Лондона жил в агонии, захлебываясь в грязи и травясь фабричными дымами. Полиция сбивалась с ног. Там, где теряли силу увещевательные речи, обретала власть военная мощь, и уже не раз конная гвардия вызывалась на помощь, дабы подавить очередное восстание недовольных.       Еще жива была в памяти потрясшая столицу динамитная война, в ходе которой организованные отряды ирландских сепаратистов стремились уничтожить ключевые опоры британской монархии. Взлетали на воздух правительственные здания, мощный динамитный взрыв в щепки разнес штаб-квартиру Особого Ирландского отдела (1), был уничтожен Клеркенуэллский исправительный дом, в результате одного из налетов едва не пострадал Тауэр. Горожане со дня на день ждали, что фении сравняют с землей Здание Парламента, а пессимистично настроенные писатели предрекали гибель Империи и полную анархию. "Объединение ирландцев" Донована О’Россы, "Клан-на-Гейла" Джеремии Салливана, "Ирландское республиканское братство", обосновавшееся в Париже, не прекратили своего существования даже после сорвавшегося "Заговора Юбилейного взрыва" (2), а их последователи готовы были до последнего продолжать дело освобождения Ирландии.       Нет, хамски врывался двадцатый век, топча устоявшиеся нравы, и несся на всех парах, перерезая человеческие судьбы добела раскаленными колесами, и только ветер завывал в дырявых крышах домов по прежнему "Пу-у-у-усто, пу-у-у-усто…".       Фред встрепенулся: он почти задремал, пригревшись на ящике. Шинелька была добротная, но и ее продувало на раз. Он поежился, уставился на здорово уменьшившийся за это время завал. Трупы рядком лежали на тротуаре, раненных уложили поблизости, оказав им какую-никакую помощь. Старик совершенно осип от крика и теперь лишь мелко трясся, не отрывая рук от живота. Сержант внятно растолковывал что-то двоим полицейским, указывая на остатки баррикад и разбросанное по улице оружие. Несколько устыдившись, что лишь он один остался не при делах, Фред нехотя поднялся, подошел ближе, однако уже управились и без него. Улыбнувшись, сержант ободряюще кивнул ему и остановился рядом, оглядывая проделанную работу не без чувства блаженного удовлетворения. Но внезапно воскликнул:       — Смотрите-ка, сэр, — он прищурился, всматриваясь вдаль, — бежит кто-то, никак к нам.       И действительно, по улице, перепрыгивая через глубокие грязные лужи, мчалась к ним одинокая темная фигура в полицейском шлеме.       — Верно, к нам… — насторожился офицер, прикладывая ладонь козырьком ко лбу. Он сделал было пару шагов навстречу бегущему, но снова замер. Фигура все росла, приближаясь.       — Да он же из J-дивизиона! Какого черта констебль из Бетнал-Грина забыл в Уайтчепле? Положительно интересно… — и, сложив ладони рупором, крикнул: — Эй! Стойте на месте! Никак заблудились, констебль? — Это H-дивизион, вам бы к Финсбери бежать! Э-эй!       Однако фигура, несмотря на приказ, быстро приближалась, громыхая тяжелым неудобным фонарем и колотящей о бедро деревянной дубинкой. Совсем еще юный констебль с растерянным длинным лицом и забавно оттопыренными ушами остановился, едва не влетев на полном ходу в окаменевшего на месте сержанта. Шлем сбился набок, обнажая взмокшие светлые волосы, верхняя пуговица мундира болталась на одной нитке, дышал юноша тяжко, от усталости упер руки в колени и так простоял некоторое время, успокаивая зашедшееся от длительного бега сердце.       — Говорят вам — стойте, значит, стойте, — отчитал Фред и, нахмурившись, положил ладонь на рукоять револьвера. — Заблудились, говорю? Что с вами?       — Инспектор Эбберлайн, сэр, как же я рад, что вас нашел! — вместо ответа выдохнул констебль, оттер пот со лба и поправил съехавший шлем. — Уж и в Управлении успел побывать, мне сказали, что вы здесь — и выдворили…       — Это они вам пуговицу-то оборвали?       — Что вы, сэр, нет, — нетерпеливо отмахнулся он — это я по пути ободрал. Вы очень нужны! В Участке в Бетнал-Грине сейчас мне совершенно не к кому обратиться, а в морге сказали, что тело ее покажут только инспектору Риду, а инспектора Рида как раз нет, и никто не знает, где он. Все, конечно, надо мной смеются, дескать, чего я кашу пытаюсь заварить, да только на меня ж потом дело повесят: ты, то бишь, знал, а никому не доложил… А ее зароют, клянусь, уже через день-два, и никто не вспомнит, а, между тем, такой ужас произошел, что зарыть ее без выяснения причин никак нельзя…       За спиной покрикивали констебли, подкатили, стуча по мостовой колесами, пару длинных крытых каталок, помеченных красными крестами, под крики "И-и-и, взяли! Поднимай! Заноси!" подняли раненных: сперва — своего, затем — ирландцев и торопливо увезли в ближайший госпиталь. Оставшиеся слонялись, подбирая оставленное сепаратистами оружие, всматривались в мертвые окаменевшие лица расстрелянных. Фред с растущим нетерпением прервал сбивчивую, мелкую речь юноши:       — У меня времени нет с вами возиться. Успокойтесь и докладывайте по порядку. Кто и что на вас повесит, при чем тут инспектор Рид и кого, черт, куда собираются зарывать?       Тот растерялся совершенно, захлопал глазами и так и оборвался на полуслове, забыв закрыть рот.       — Послушайте, констебль, — теряя терпение сказал Фред, то и дело оборачиваясь, следя за тем, чтобы его люди не стащили ненароком у одного из мертвецов часы или бумажник, — у меня десять человек под началом, один из них ранен, а также гора неопознанных трупов и полная неразбериха на улице. Пока я с вами тут время теряю… — Он скосил глаза на одного из молодых людей, который как раз наклонился к распростертому на мостовой телу, прицениваясь, вероятно, к цепочке от часов. — А ну стоять! — рявкнул он и лежащая на ручке револьвера рука нервно дрогнула. — К телам не приближаться! У вас что, других дел нет? Замечу кого за обшариванием карманов — устрою обыск всему отряду, ясно?!       Нестройно грянуло в ответ нечто размытое и неразборчивое, призванное выражать дружное согласие. Фред удовлетворенно кивнул, напоследок зорко оглядел улицу и поспешно отступивших от трупов людей. Преувеличенно бодро зазвенели за спиною ящики с патронами, зашумели, зарычали голоса.       — Некогда, некогда мне с вами! — нахмурился офицер, то и дело поглядывая на оставленный без присмотра крохотный отряд. — Какое мне дело до того, что твориться у вас в Бетнал-Грине? Если инспектор Рид не может управиться со своим дивизионом, пусть там хоть все взлетает на воздух! Быстро решайте: или говорите как есть, спокойно и четко, или кругом марш и не отнимайте у меня время.       Юноша решительно выдохнул и заголосил, широко раскрывая канареечный рот:       — Слушаюсь, сэр! В J-дивизионе этим утром произошло зверское убийство женщины, отличающееся от прочих нечеловеческой жестокостью. На месте преступления почти никаких улик обнаружено не было. Дело это закреплено за старшим инспектором Ридом, однако сегодня на рабочем месте я его не нашел. В виду невозможности найти ему замену в своем дивизионе, я счел нужным обратиться к вам. Я склонен думать, что за столь чудовищное преступление должно последовать неминуемое наказание. Убийца этой женщины может представлять угрозу не только нашему дивизиону, но и перебраться в ваш, а не допустить этого — уже в ваших интересах!       Он закончил, отдышался и сразу несколько ссутулился, сильно потеряв в росте и значительности.       — Решать вам, сэр, — робко добавил он уже тихо, готовясь в любую минуту развернуться и стремглав броситься бежать обратно.       Фред задумчиво поскреб бровь, развернулся, хмурясь, к снующим по улице людям, избегающим даже глядеть на трупы после предшествующей угрозы, затем усмехнулся и решительно кивнул.       — Считайте, что вы меня убедили. По пути расскажете все, что вам известно без утайки, в мельчайших подробностях. Не думаю, что вы можете мне дать гарантию того, что в полицейском морге я случайно не столкнусь в дверях с инспектором Ридом и не буду обязан вступить в очевидно провальную дискуссию "почему инспектору H-дивизиона нельзя пересекать границу района Бетнал-Грин". Однако довольно, ждите; расскажете все по дороге.       Доселе молчаливый сержант качнулся на каблуках и негромко кашлянул, привлекая к себе внимание:       — Мне принять людей под свое начало, сэр?       — Нет, боюсь, вы мне еще понадобитесь сегодня и не раз, если согласитесь пойти со мной, конечно. Впрочем, не могу вас задерживать… — он осекся, встретив преисполненный уверенности ответный взгляд, и мрачное сосредоточенное лицо его просветлело. — Благодарю, сержант. А они и без нас с вами справятся.       Инспектор развернулся к группе копошащихся людей, не глядя застегнул кобуру револьвера. Полицейские воровато косили глазами из-под спустившихся на лоб шлемов, и, заметив, что за их работой наблюдают, постарались придать лицам самые озабоченные и невинные выражения. Завал из ящиков с середины улицы уже исчез, две небольших коробки с боеприпасами — запечатаны; теперь дожидались только полицейского фургона, дабы доставить эти трофеи в участок на Леман Стрит.       — Всем стать на места и слушать! — заговорил Фред, хмуро глядя на неровную шеренгу из совершенно не знакомых с азами строевой подготовки людей. — Я вынужден оставить вас на несколько часов по срочному делу.       Кажется, несколько робко-обрадованных лиц? Легкое волнение в рядах: переглянулись, перекинулись парой слов.       — Тихо! — прикрикнул инспектор и нервно сложил руки на груди, — Хестингс, — остаетесь за старшего. Ящики с патронами отвезти в Управление, трупы — в морг: произвести опись всех вещей, установить личность каждого убитого, найдите родственников… И если черт вас дернет стянуть хотя бы даже самую малость — сувенир на память, — клянусь, я из вас вместе с вещами душу вытряхну. Ясно?       В ответ должно было грянуть, но грянуло вяло и невесело: работы предстояло много, люди подсчитывали оставшиеся часы, многие смекнули, что и до вечера едва ли управятся. Заговорили меж собой, забурчали. Хестингс оказался среди своих не в чести и приуныл, но важно вытянулся в струнку и отстучал зубами полагающееся "Так точно!".       — Ясно? — повторил Фред, и наконец дождался более-менее внятного отклика. — Тогда исполняйте. И довольно разговоров! Времени мало.       Негромко переговариваясь промеж собой, нехотя вернулись к работе, одаряя самыми презрительными взглядами назначенного главным Хестингса. Подбадривали аж позеленевшего от ужаса новичка, не принимавшего участия в перестрелке, хлопали его по плечу, а тот, едва не плача, дергал губами и лепетал: "Да как же это так? Да не в казарме же мы!", и думал о невеселом будущем, обещающим не интересные расследования и не спасение попавших в беду девиц, а суровую военную муштру, подметание мостовой и вечно резкие замечания военного офицера.       "Проклятый солдафон!" — обиженно прошептал он и брезгливо приблизился к распростертым на улице телам.

***

      Шли пешком уже минут пять: ушастый констебль — вприпрыжку впереди, Фред — рядом, не отставая ни на шаг, сержант, не больно жалующий спешку — чуть поодаль. Проводник молчал, хоть и чувствовал потребность немедленно начать рассказ, но все смущался, уже растерял уверенность, с которой явился.       — Вам очень повезло, — прервал молчание офицер, покосившись на юношу, — приди вы на несколько минут раньше, боюсь, ваше тело заняло бы лишнюю койку в морге рядом с трупами фениев. И это все чертовски не вовремя, — и без того работы довольно… Но рассказывайте уж, с самого начала и максимально подробно.       Юноша покраснел до кончиков ушей, длинное лицо его вновь приняло самое взволнованное и озадаченное выражение, но затем оживилось. Он закивал, неловко дергая будто присохшими к телу руками, кашлянул и торопливо заговорил высоким, перепуганным голосом:       — Да-да, конечно, сэр. В общем… Я, признаться, в полиции недавно, около двух месяцев всего: служу, как сами видите, ночным обходчиком в J-дивизионе, заступаю на работу к десяти, ухожу часа в три утра, но бывает — работаю до самого рассвета, тут уж, как говориться, как карта ляжет. Работа не пыльная; всякое, конечно, случается: грабежи бывали, пьяные драки, да мало ли что, но такого, признаюсь, я никогда в жизни своей не видел, клянусь, и не увижу, надеюсь, никогда более!       Юноша перевел дух, и правая рука его дернулась, будто он вздумал перекреститься, но это движение он, смутившись, замаскировал под намерение поправить пришедшийся не по размеру съезжающий шлем.       — Сегодняшняя ночь не предвещала ничего дурного. Как обычно, в половине десятого вечера я присутствовал на стандартном разводе на дежурство; мне которую неделю подряд достался маршрут, захватывающий часть Бакс Роу — узкой и темной улочки, где живут в основном рабочие и мелкие торговцы. Признаться, я совершенно не был этому рад, потому как вот уже вторую неделю подряд обхожу раз за разом этот квадрат и порядком устал от однообразия, но меня поджидал приятный сюрприз, — одному моему приятелю выпало дежурить в тех же краях, что и мне, так что наши маршруты не только соседствовали, но даже пересекались. К десяти часам вечера я, как штык, уже прибыл на место и начал обход, попутно исполняя некоторые поручения: поставил на двери зажимы из китового уса, чтоб в случае чего отследить взлом, приглядел за оставленным на ночь на улице овощным лотком, принял пару просьб о побудке утром от местных жителей. Ночь начиналась спокойно, и все было бы хорошо, если б не дикий пронизывающий холод: таких сильных порывов ледяного ветра я не чувствовал давно, а еще сырость… — Поймав на себе нетерпеливый взгляд спутника, юноша закивал головой и заговорил быстрее, и, дабы еще больше ускориться, едва не перешел на бег. — Сейчас, подождите, я уже переходу к делу! Одним словом, я продрог, но никак не мог остановиться и вскипятить чай — это мог бы заметить инспектирующий нас сержант, и тогда, сами поминаете, штраф, разбирательства… Я направился к знакомому мелкому заведению в одном из дворов, где надеялся разжиться чаем, но там оказалось закрыто: еще бы, час поздний! Я уже думал продолжить обход, но заметил лежащую неподалеку женщину. Она, знаете, лежала, точно кусок брезента, я бы и не заметил, наверное; подошел ближе, смотрю — верно, женщина: юбки задраны, один срам, возле лужа какая-то. Решил, пьяная: оклемается — уйдет, и отправился дальше.       — Постойте, — резко перебил его Фред, — вы увидели тело женщины на улице, остановились, поглазели на нее и отправились дальше?       Юноша быстро захлопал глазами и едва не споткнулся об особенно крупный булыжник на мостовой.       — Я подумал, что она пьяна, сэр!..       — Ах, вы подумали и пошли по делам?.. — Фред удивленно приподнял бровь, и покривил рот в жесткой усмешке. — Ну разумеется! А вам известно, как человеку, недавно поступившему на службу в полицию, что любое тело, найденное лежащим на улице и не подающее признаков жизни или хотя бы сознания должно быть отвезено в госпиталь или в морг — по обстоятельствам. И не важно, пьян лежащий, в эпилептическом припадке он или мертв!       — Но, сэр, как я мог ночью в темном закоулке поставить ей диагноз? Я не врач, и не вижу пьяна она или мертва, ведь они иногда упиваются до того, что аж синеют, точно мертвецы, а мне потом в госпитале выговаривают: кого вы, дескать, снова притащили — подзаборных пьяниц? Вы же понимаете, сэр…       — Понимаю, — обреченно вздохнул он, — абсурда у нас хватает, и это — самый, пожалуй, безобидный пример… Дальше что?       — Обход по обыкновению занимает у меня не более двадцати минут, и когда я во второй раз подошел к этому самому месту, мне оттуда посигналил фонарем мой приятель — констебль Джон Нил. Он, конечно, много опытнее меня, тринадцать лет в полиции: тоже заметил женщину, но осмотрел тело внимательнее и издалека крикнул мне, что она мертва, а я должен бежать за доктором и инспектором Ридом. Я, само собой, поспешил в наше Управление, да только там, ни участкового доктора, ни старшего инспектора не нашел — как в воду канули!       — Черт знает что… — сердито процедил Фред и хмуро покосился на спотыкающегося взволнованного констебля: он напомнил инспектору ощипанного воробья. — Ну, а где они пропадали оба: старший инспектор и дивизионный врач, когда место их на службе?       — Откуда мне знать! — Растерянно всплеснул руками юноша, и шлем его снова жалко съехал на ухо. — В Управлении сказали — не разберешь их — дескать, не то новое расследование какое, не то по личным делам…       — Оба, значит, по личным… Дальше говорите.       — Так я и говорю: не нашел их, значит, но вспомнил, что неподалеку от места, где мы женщину нашли, на Уайтчепл-Роуд живет надежный господин — доктор Лльюэллин – он, конечно, не полицейский врач, но уже как-то помогал инспектору Риду и другим.       Фред даже приостановился на секунду и едва удержался от того, чтобы не одернуть мальчишку за рукав.       — Подождите, вы сказали "неподалеку"? Вы с ума сошли: до Лондонской больницы пешего хода две минуты, а вы с мистером Лльюэллином бродили по улицам не менее десяти! Не удивлюсь, если ко времени вашего прихода там уже стояла каталка и приличная толпа зевак.       Констебль густо покраснел и отвел глаза:       — Санитарная тележка уже и вправду стояла на месте, а вот гражданских набежало немного — всего-то двое рабочих с ближайшей скотобойни, — пробормотал юноша и прикусил губу, почти проглотив слишком громко прозвучавшее из его уст слово "гражданских". Идущий рядом офицер бросил на него взгляд, исполненный презрения, и поспешил отвернуться, точно видел перед собой крайне жалкое существо, не достойное внимания.       — Вы так и осматривали тело втроем: вы, ваш приятель и приглашенный доктор? И ни сержанта, ни инспектора? Можно было догадаться, коли уж не нашлось мистера Рида, пригласить кого-нибудь другого, или J-дивизион только Эдмундом Ридом полнится?       — Мой приятель так и поступил, — смущенно отозвался полицейский, — он позвал на помощь еще одного обходчика, а тот привел сержанта Кирби, тело мы осматривали вместе.       — Что известно по результатам осмотра?       — Почти ничего, сэр, ведь было темно, да и люди начали глазеть, потому доктор Лльюэллин сказал, что продолжать в таких условиях нет смысла, и лучше отвезти тело в морг. Еще озвучил, что к моменту обнаружения тела женщина была мертва уже около часа, а также признал версию о самоубийстве несостоятельной: у нее горло было перерезано от уха до уха — рана очень глубокая, а вот крови, как он сказал, натекло мало для такого повреждения, что странно.       Фред снова остановился и, не сдержавшись, грубо развернул констебля к себе за плечо. Тот оторопело вытаращил огромные глаза и дрогнул, оправдываясь, зашелестел губами нечто неразборчивое, но мужчина уже опустил руку и скрипнул зубами от досады.       — Ну и что, скажите, в этом такого необычного, — задушевным голосом прошипел он, безотрывно глядя в испуганные глаза юноши, — что надо было бросать свой пост, мчаться в H-дивизион и умолять меня сорваться с работы? Ради чего? Ради потаскухи с перерезанным горлом?..       Констебль шумно сглотнул и, не посмев отступить ни на шаг, всем корпусом отклонился назад; острый подбородок его мелко задрожал, но из груди наконец-то вырвались осмысленные, членораздельные звуки:       — Если б т-только это, сэр! — заикаясь, прогнусил он, тараща пустые глаза. — Мы с приятелем ее на тележке привезли в покойницкую работного дома на Олд-Монтагью-Стрит. Там ее думали оставить и разойтись по своим постам, а тут пришел тамошний врач или могильщик, скорее… он трупы осматривает. Меня попросил остаться и помочь ему с описью вещей покойной, — я об этом и думать забыл. Делать нечего, остался: стали мы вещи записывать, что да как: сперва по карманам пошарили, по мелочам, а затем и за одежду принялись. Приподнимаем мы нижнюю юбку, а там… — Он замотал головой, точно припадочный, и, впервые оторвав руки от тела, зажал рот ладонями. — Мы уж дошли почти, сами увидите! Такое не описать словами, сэр, клянусь!       Мужчина оглядел улицу: о возвращении надо было думать раньше, теперь до Монтагью-Стрит, где испокон веков располагался полицейский морг, оставалось менее пяти минут ходьбы, и все же душу снова заскребла досада. Оставить своих людей, прийти в чужой район из-за неясных, туманных намеков мальчишки, который без году неделя служит в полиции… Да, чего гадать, естественно, показалось ему, померещилось нечто ужасное. А сейчас уже действительно дошли, время потеряли, — жаль этого времени.       — Поздно теперь, ведите, — обреченно махнул рукой Фред.       Над узкой, тесно облепленной домами Монтагью-Стрит курились предутренние хладные дымки. Одни широкие, похожие на бледные лоскуты тумана, стояли низко, слоились, точно набросанные куски распушенной ваты; другие — тонкие, серо-сизые, выбивались из почерневших труб на крышах домов, раздваивались на два хвоста, и тянулись не то к низкому небу, дабы слиться с привычной им серостью облаков, не то вниз, чтоб раствориться в ватном белесом море. Вся улица мутнела и расплывалась, темные покосившиеся дома, чудом пережившие пожар 1666 года, лепились вплотную друг к другу и глаза в глаза смотрели на своих обветшавших собратьев напротив. В столь ранний час Монтагью-Стрит пустовала: за исключением престарелого торговца рыбой, медленно плетущегося со своей громыхающей по мостовой тележкой, не было видно ни единой живой души. На протянутых между домами веревках висело желтовато-серое рубище, почти касалась черной от копоти стены непомерного размера нижняя юбка с рюшами.       Из одной особенно темной подворотни боком вылез мальчишка в натянутом на уши дырявом котелке, издевательски усмехнулся и состроил рожу торопливо шагающему впереди констеблю, но, заметив внушительного вида револьвер на поясе его спутника, решил не связываться и, беззаботно насвистывая, прошел по своим делам. Пройдя несколько шагов, однако, сорванец обернулся, крикнул отстающему сержанту неразборчивое "Э-эх!", пронзительно засвистел и брызнул в ближайший проулок.       Оскорбленный, но привычный к подобным инцидентам сержант недовольно вздохнул и ускорил шаг: в запутанном лабиринте трущобных переулков, дворов и тупиков мальчишку все равно догнать было невозможно.       Около шести часов утра процессия завернула за угол и, пройдя под низкой мрачной аркой, остановилась в захламленном грязном дворе одной из самых убогих ночлежек Бетнал-Грина. Высокое древнее кирпичное здание заваливалось на один бок, утыканная черными трубами крыша бугрилась и причудливо изгибалась, слепые окна щерились на улицу, тщетно пытаясь глотнуть свежего воздуха. Но чистого воздуха в этих краях отродясь не наблюдалось, оттого ночлежка, кажется, корчилась в агонии, пузырилась изнутри, выгибалась, точно изъеденный муравьями червь. Однако само здание, хоть и ветхое, выстроенное в незапамятные времена, готовилось простоять еще лет десять-двадцать и умело держало оборону против своего единственного и неумолимого противника — времени.       Здесь, в этом дворе и даже точно в том же месте, где безмолвно сражалась с грядущим веком старая ночлежка, где суетливо копошились в грудах мусора крупные красноглазые крысы, и находилась мертвецкая.       Своим отдельным зданием морга ни Уайтчепл, ни Бетнал-Грин похвастаться не могли: помещение обещали найти или даже выстроить, оборудовав всем необходимым, но нынешнему главе Скотланд-Ярда сэру Чарльзу Уоррену было явно не до этих мелких бытовых забот. Его куда больше интересовали военные действия на Востоке, милитаризация полиции, а также бесконечные размолвки с начальством, подчиненными, помощниками, заместителями, представителями полиции Сити, Ирландским Отделом и прочие внутренние конфликты. Покуда глава Столичной Полиции занимался введением привычных ему порядков, проекты помещений для обоих дивизионов не то затерялись, не то пылились на полках в ожидании своего часа, а на оба района существовали вот эти подвальные помещения в ночлежке на Монтагью-Стрит. Ведь кишащая крысами ночлежка, помимо вековой истории, явной перенаселенности, зараженности всеми мыслимыми и немыслимыми паразитами, славилась еще, — вероятно, вследствие влияния всех перечисленных признаков, — крайне высоким уровнем смертности жильцов. Именно для того, чтобы не выбрасывать трупы бедняков в сточную канаву, а выпроваживать умерших максимально культурно, в глубоко прорытых сырых подвалах обустроили мертвецкую, которую затем приспособили для нужд полиции.       Приспособили дурно: для покойников, свозимых из двух самых неблагополучных дивизионов, катастрофически не хватало мест. В иные дни мертвым буквально приходилось сражаться за свободные железные столы, а во время проведения демонстраций социалистов или восстаний ирландских фениев тела и вовсе приходилось размещать в проходе. Кроме подобных технических неудобств это также подогревало и без того острые споры между представителями полиции Уайтлепла и Бентал-Грина, ведь территория J-дивизиона не попадала под юрисдикцию отдела H, и детективы из Уайтчепльского Управления не имели права вести дела не в своем районе.       Все это серьезно осложняло ход разного рода расследований, и теперь Фред ожидал чего-то подобного. Он содрогнулся от холода и одарил ушастого констебля остервенелым взглядом, но тот, на свое счастье, ничего не заметил и поспешил ко входу в подвал договариваться со смотрителем.       Смотритель оказался невысоким костлявым стариком с крючковатым носом, жидкими седенькими волосами и подслеповатыми мутными глазами. В его обязанности, помимо строгого учета приходящих и уходящих, входило также ведение за ключами и неусыпное наблюдение за тем, чтобы живущие в ночлежке бедняки не разворовали снятую с мертвых одежду.       — Вы, молодой человек, проходите, — прошамкал он, безошибочно углядев подслеповатыми бельмами серебристую букву J на воротнике констебля. — А посторонних попрошу покинуть этот дом скорби.       Фред шагнул вперед, нашарил в кармане удостоверение и сунул его нарочито близко к маленьким крысиным глазам старика. Тот взял корочку бережно, пару раз зыркнул на ее обладателя, поводил сухим пальцем по строчкам и с сожалением покачал головой.       — Нет, никак не могу пустить: эта земля неподвластна вашему управлению. Вам лучше немедля уйти — вы пересекли границу своего дивизиона, а здесь людям из Уайтчепла нечего делать.       — Позвольте, — нахмурился Фред, подступил ближе и встал в проходе, оттеснив смотрителя в темноту, где скрывалась лестница, — позвольте, этот морг, как мне казалось, принадлежит управлениям двух соседних районов, хоть и находится на территории, вверенной отделу J. Что же теперь: из-за закона о полицейских дивизионах мне покойников у себя в квартире размещать?       Смотритель замешкался, пряча глаза. За его сгорбленной спиной в ночной темноте блеснули крохотные бисеринки крысиных глаз и спешно скрылись на лестнице.       — Уайтчепльских покойников здесь нет. Появятся — милости просим, а пока без официального представителя из Бетнал-Грина и особой бумаги вам здесь делать нечего.       — Вот официальный представитель, — холодно ответил Фред, чуть ли не за шкирку подтягивая ближе к проходу перепуганного юношу. — О бумаге ничего знать не знаю. Не пустите — возьму ваш "дом скорби" штурмом, и сомневаюсь, что многие его обитатели смогут подняться на вашу защиту.       Старик зажевал губами, невнятно шамкая отпустил несколько неприятных комментариев по поводу набранных в полицию неотесанных вояк, но сдался, шмыгнул во тьму и поманил оттуда костлявым пальцем. Констебль нервно сглотнул, но с места не сдвинулся, офицер решительно ступил на лестницу, сержант замыкал процессию.       — Вас что, собственно, интересует? — по-хозяйски полюбопытствовал смотритель, словно готовился предложить посетителям целый ассортимент разнообразных товаров.       — Женщина, которую доставили под утро. Здесь были какие-нибудь представители Бетнал-Грина?       — Кроме вас еще никто не приходил, инспектор. Прошу за мной.       Лестница кончилась. В темноте на удивление тихо прошуршали шаги сержанта и юного констебля, затем все умолкло, кроме скребущихся где-то по углам крыс с мерцающими в темноте глазенками. Тусклый хвост пламени от коптящего газового рожка выхватил из сырого подвального мрака желтоватое костистое лицо смотрителя, испещренное глубокими провалами морщин и костлявые скрюченные пальцы, возящиеся со связкой ключей. Ржавая железная дверь, недовольно лязгнув, отворилась.       — Не сомлейте, господа, — не то кряхтя, не то посмеиваясь промолвил их проводник.       Тотчас в лицо ударила тяжелая удушливая волна затхлого, гнилого спертого воздуха. Едкий запах тления резал глаза, просачивался сквозь кожу, оседал на одежде и путался в волосах. Мертвый воздух покойницкой — единственный "плотный" воздух, ощутимый, вязкий, текущий медленно, величественно, точно вода в илистом пруду.       Запах жил всюду: он оседал на стенах, на полу, на железных крючьях для одежды, на коже смотрителя. Жирно поблескивали объемистые ржавые кадки, расставленные в коридоре неизвестно для каких нужд, обвисали повешенные на них засаленные тряпки и бинты, лоснился кожаный фартук молчаливого старика, и все это пахло падалью, и осклизлые полы то норовили уйти из-под ног, то, наоборот, — липли к подошвам сапог.       Констебль шел позади, спотыкаясь, крепко закрыв ладонью рот и нос. Лицо его страдальчески подергивалось, к горлу подкатывала тошнота, в душе росло паническое желание скорее выбежать на свежий воздух.       — Не думайте ни о чем, — твердо шепнул ему Фред.       Он был бледен, хмурился, но держался стойко, стараясь особо не глядеть по сторонам, хотя взгляд неумолимо натыкался на сально поблескивающий подсобный хлам.       Наконец, подошли к массивной закопченной двери. Здесь страшный запах стал совершенно невыносимым, юноша закатил слезящиеся глаза и отошел было на пару шагов назад, но уперся в застывшую фигуру сержанта, который хоть и страдал от тяжкого дурного воздуха, но величественной неколебимости не терял.       За дверью открылось относительно просторное помещение с желтоватыми немытыми стенами, облицованными плиткой, и низко нависающим тяжелым потолком. По обеим сторонам от прохода матово поблескивали холодные железные столы, в основном, пустые, но на некоторых лежали укрытые застиранными простынями фигуры, более похожие в своем холодном безмолвии на статуи из Хрустального Дворца.       Фред уверенно шагнул в дверной проем, и каменный пол глухо зазвенел под каблуками офицерских сапог. За ним последовали остальные; констебль зажал рот и нос уже обеими руками и плелся позади, пошатываясь и стараясь держаться ближе к выходу. В воздухе разносился душный запах лежалых тел.       Смотритель просеменил к одному из столов, где под грязным саваном едва угадывались человеческие очертания. Посетители проследовали за ним, юноша в надвинутом на глаза полицейском шлеме старательно отводил взгляд от расползающихся по простыне бурых пятен.       — Откройте, — приказал Фред, но старик покачал головой и глухо отозвался:       — Не велено. Без разрешения врача никак нельзя.       — Откройте, — настойчиво повторил инспектор и широко шагнул к столу, точно сию минуту собирался самостоятельно сдернуть саван, но старик опередил его, аккуратно отвернул край до плеч жертвы и вопросительно взглянул на офицера. Тот нервно дернул углом рта.       — Я пять лет воевал на Востоке и был свидетелем того, как с десяток человек разорвало на куски. На моих глазах. Неужели вы думаете, что я лишусь чувств, точно инфантильная барышня, что бы там ни оказалось?!       Старик недовольно покачал головой, стянул простыню, словно цирковой фокусник, и, скомкав, отшвырнул ее в угол. В первую секунду все четверо удивленно замерли, точно каменные истуканы вокруг заколдованного круга.       Первым нарушил напряженную тишину сержант:       — Пресвятая дева! — сдавленно простонал он и незаметно отвернул голову, сосредоточившись на трепещущей тени от пламени газового рожка.       Юный констебль жалобно и глухо вскрикнул, позеленел и поспешно отвернулся; он держал глаза широко открытыми, а губы плотно сжатыми и более всего на свете опасался того, что сейчас непременно опозорится: упадет в обморок, а то и того хуже.       Бледный как полотно Фред не дрогнул, беглым взглядом окинул тело, затем поднял глаза на затаившегося в тени старика.       — Ее кто-нибудь осматривал?       — Какой-то доктор приходил, его привел вот этот молодой человек, — смотритель указал узловатым пальцем на совершенно притихшего юношу, — а еще наш местный врач — он специализируется на трупах.       — Отлично, тогда приведите его сюда. — Инспектор проследил за медленно удаляющимся по направлению к лестнице стариком и крикнул вдогонку: — И поторопитесь!       Смотритель не потрудился прибавить шагу, недовольно пробубнил что-то себе под нос и, шаркая ногами, проковылял к двери. Сержант с усилием повернул голову обратно и, болезненно поморщившись, заставил себя вновь взглянуть на труп.       Покойница была невысокой смуглой женщиной с мелкими тонкими чертами лица, высокими скулами и широко распахнутыми карими глазами. Голову ее венчала копна спутанных в разболтавшийся пучок седеющих каштановых волос; приоткрытый рот обнажал нехватку нескольких зубов. По крупной крепкой шее красновато-бурыми лентами тянулись две глубокие раны, а ниже, от самой грудной клетки ползли четыре длинных нисходящих разреза, обнаживших внутренние органы женщины точно как в анатомическом театре.       Любое убийство подразумевает беспорядок, — так всегда думалось сержанту, так рассуждал он и теперь, глядя на распростертое на холодном столе тело. Только это называлось уже не банальным беспорядком, а подлинным хаосом, образчиком нового искусства, которое выставляют в затхлых подвальчиках безвестные мастера. На их полотнах хаотично разбрасываются круги, линии, причудливые кривые перечеркивают туманные, неразличимые изображения, многочисленные черточки самых неестественных ярких оттенков марают красивые женские лица. Создаваемые ими скульптуры представляют собой отделенные от тела руки, ноги, пальцы, и глаза вырастают у статуй посреди горла, а на месте глаз являются дикие разинутые рты или даже руки, ноги, новые головы… "Экое мракобесие!" — сообразил про себя сержант и покосился на стоящего рядом инспектора.       Тот молча осматривал тело, вздохнул и, не поворачивая головы, подозвал к себе констебля. Юноша подошел на негнущихся ногах, старательно пряча позеленевшее от ужаса и отвращения лицо.       — Говорите, значит, крови на мостовой почти не было?       — Да видите ли, сэр, я точно сказать не могу, тело ведь доктор Лльюэллин осматривал. И много ли увидишь ночью!       Фред коротко кивнул, наклонился и внимательно осмотрел испещренное глубокими длинными рваными ранами горло убитой.       — Скорее всего, недоглядели, ведь, насколько я понимаю, тело не никто не переворачивал. На шее убитой два разреза: один, должно быть, дюйма четыре в глубину, а второй — все восемь, перерезаны все кровеносные сосуды, артерии, мышцы и даже позвоночник, убийца едва не отделил голову от тела… Может ли быть, что на мостовой после этого не оказалось крови?       — Может, — подумав, отозвался сержант, — если несчастную убили в другом месте, а затем перенесли тело. Или, скажем, если ее выбросили из экипажа.       — Из экипажа — это еще можно предположить, но если бы ее волоком тащили по улице, остался бы след, и даже в свете слепого масляного фонаря его трудно было бы не заметить. — Он вернулся к осмотру шеи жертвы и чуть нахмурился. — Я не врач и не могу утверждать наверняка, но раны, судя по всему, нанесены слева направо, а значит, убийца либо левша, либо…       Юный констебль глубоко и прерывисто вздохнул, содрогнулся от жирного, напитавшегося запахом разложения, воздуха и сдавленно проговорил:       — Верно, сэр, доктор Лльюэллин сделал тот же вывод, — выдохнул он и поспешно зажал рот рукой.       Фред поднял на него глаза и, не обращая внимания на неодобрительные взгляды сержанта, часто оглядывающегося на дверь, откуда с минуты на минуту мог показаться смотритель, закурил.       — А что ему еще удалось выяснить по результатам осмотра?       — Всего я теперь не припомню, но, кажется, он считал, что несчастная была еще жива, когда убийца начал ее резать, и скончалась от ран на животе, а только потом изверг ей горло перерезал. Подробности вы сможете в отчете посмотреть; доктор, верно, его здесь оставил для инспектора Рида.       — Черт знает что, — мужчина задумчиво покачал головой, — скончалась от ран на животе… Что же получается, по-вашему, убийца на живую резал? Здесь четыре длинных, глубоких разреза, рваная рана в нижней части живота. Это вам, знаете ли, не… — он не закончил, закашлялся и постарался незаметно спрятать сигарету: в другом конце помещения железная дверь с лязгом распахнулась и из чернеющего проема показался сгорбленный смотритель в компании полного бородатого мужчины в грязном белом халате. Смотритель долго возился с ключами, а затем принялся растолковывать что-то своему спутнику, поочередно указывая узловатым пальцем то на сержанта, то на инспектора.       — Подумайте сами, — торопливо проговорил Фред, — Бакс Роу — улица, населенная, в основном, рабочими. В четыре часа утра многие уже бодрствуют и собираются на заводы, но тем не менее, по вашим словам, никто из жителей окрестных домов ничего не слышал. Смогли бы вы хранить молчание в то время как вам методично раскраивают живот? — Констебль быстро помотал головой, так что шлем едва не слетел. — Вот и я так думаю. А значит, жертва должна была своими криками перебудить всю улицу, но этого не произошло. Логично предположить тогда, что убийца либо зажал ей рот рукой, либо сперва перерезал горло, а потом спокойно приступил к делу. Впрочем, полагаю, второе вероятнее: преступнику было выгодно держать обе руки свободными, это и помогло ему с такой хирургической точностью нанести столь глубокие раны.       Он еще раз оглянулся: смотритель повернул в замке ключ, а полный неопрятный мужчина пристально следил за непрошенными гостями, обтирая влажные руки о замызганный халат.       — Теперь насчет вашей догадки: если убийца был левшой, на что указывает направление ран на горле, ему пришлось бы стоять перед жертвой, так сказать, глаза в глаза. Он перерезал шею до самых позвонков, рассек артерии. Представляете, что это значит? Артериальная кровь должна была фонтаном брызнуть ему в лицо и залить с головы до ног. Непросто ему было бы в таком виде скрыться с места преступления! Потому, скорее всего, он правша, настиг жертву сзади, левой рукой придержал ее голову, а правой полоснул по горлу, — стоит осмотреть заборы и стены окрестных зданий, очень может быть, обнаружим брызги крови. Кстати, на это указывает и синяк на скуле, — вот здесь, — вероятно, от сильного нажима пальцем.       Врач, наконец, подошел, так же неторопливо, как и все здесь, неохотно поднял на Фреда глаза, медленно и внимательно оглядел его с головы до ног и шумно, влажно кашлянул.       — Курить здесь нельзя, — не в полковом борделе находитесь.       Инспектор равнодушно пожал плечами и затушил сигарету. Временно ослабевший и будто сдавший позиции запах нахлынул с новой силой, но закаленный врач этого совершенно не замечал. Судя по неряшливому его виду, он был навеселе, крупные темные глаза с отчетливо видимыми алыми ниточками сосудов, смотрели вяло, блуждающе. Фред решил, говорить с ним в таком случае не о чем, но все же спросил для формы:       — Сегодня около четырех часов утра эта женщина была доставлена в ваш морг. Тело сопровождали двое констеблей и некий доктор Лльюэллин? — Врач набычился и медленно кивнул, — Они оставили труп, доктор в сопровождении одного из констеблей ушел, а ближе к пяти вы взялись раздевать тело в присутствии вот этого юноши, так?       — Так, — непонимающе повторил собеседник, теребя рукава нестиранного халата.       — Вскрытие проводилось?       Врач удивленно уставился на него, плечи его затряслись, крупное тело заходило ходуном, и он расхохотался так жутко, что, казалось, мертвые поднимутся от этого наполнившего подвал звенящего смеха.       — Вскрытие! — восклицал он. — Вы подумайте, вскрытие! Да неужто мало вам ее вскрыли?!       Он зарядил мясистой ладонью по колену и схватился за живот. Фред недобро нахмурился.       — Что можете сказать по поводу оружия, которым ее убили?       — Оружие, — он мигом отсмеялся и отчаянно задумался, но мысль шла туго, — гм… Пожалуй, бритвенно-острый нож с длинным лезвием. Может, еще какие крючья…       На "крючья" офицер только презрительно фыркнул, а про нож и слепой бы догадался.       — Сразу после проведения вскрытия — подробный отчет пришлите с вестовым ко мне на Леман Стрит. Теперь к вам, — он обратился к стоящему чуть в отдалении смотрителю, — доктор Лльюэллин должен был оставить свое заключение по первичному осмотру тела. Покажите мне эту бумагу.       Служители морга одновременно нерасторопно повернулись и побрели к двери. Заскрежетало, заскрипело, лязгнуло, и оба скрылись в темноте на лестнице. Фред повернулся к совершенно всеми покинутому констеблю:       — Вынужден просить прощения за недавнюю резкость: держались вы мужественно, да и подкинули мне любопытное дело, а то здесь недолго с ума сойти от скуки. Окажите услугу: разыщите одежду, снятую с убитой, внимательно осмотрите; интересуют монограммы, клейма, бирки – все, что так или иначе сможет помочь в идентификации ее личности. Все ясно?       Юноше, несомненно, все было ясно, и яснее ясного представлялась ему возможность наконец-то покинуть этот отвратительно пахнущий подвал с развороченными окровавленными телами, подняться повыше и глотнуть свежего воздуха, ибо любой воздух, даже лондонский, отравленный дымами, покажется буквально альпийским после мертвецкой. Он сорвался с места и выбежал вон, едва ли не сбив с ног сгорбленного смотрителя, бредущего с зажатой в костистой руке желтоватой бумажкой. Фред бесцеремонно выхватил ее из стариковских пальцев и спрятал в карман шинели.       — Вы не имеете права! Я немедленно п-пожалуюсь на вас старшему инспектору Риду! — с растущим негодованием проскрипел смотритель, яростно обрывая с грязных рукавов халата вылезающие нитки. Сморщенное лицо его налилось кровью, и даже маленькие отекшие глаза порозовели от гнева, хотя трудно было предположить, что столь блеклая кожа и светлые бельма могут иметь хоть какой-то иной оттенок. Смотритель сплюнул, скомкал оборванные белые нитки, отшвырнул их в сторону и сжал кулаки так, словно собирался броситься в драку.       На абсолютно каменном лице офицера не отразилось ни единой эмоции. Он медленно шагнул к выпучившему глаза смотрителю, расстегнул кобуру и положил руку на массивную ручку кольта.       — Жалуйтесь. — Угрожающе тихо сказал он. — Только я вам после так пожалуюсь, что до конца дней запомните.       Он остановился, резко развернулся к двери и, не говоря более ни слова, вышел вон. Алое лицо смотрителя позеленело, он оттер выступивший пот со лба, растерянно оглядел помещение, нетвердо прошел к столу и взялся за бумагу и огрызок карандаша. Написал только три слова "Многоуважаемый инспектор Рид,.." затем призадумался, — вспомнился жуткий взгляд офицера, — оглянулся на ровный ряд холодных восковых покойников, выругался, в сердцах разорвал бумагу и отбросил карандаш, точно ядовитую змею.       Сержант сидел на низкой, изрядно стертой ступени у входа в подвалы. Во двое ночлежки было пусто, хотя из окон порой доносились обрывки разговоров о насущном или крепкие бранные словечки; деловито обшаривали свои владения жирные крысы с блестящими глазами-бусинами, скалили маленькие белые зубки и, даже заметив человека, никуда не торопились. Создавалось ощущение, что здесь вообще никто никогда никуда не торопится, будто все местные обитатели жили на одной большой окаменелости и сами медленно врастали в нее изо дня в день.       Через минуту из подвала поднялся Фред, глубоко вдохнул лондонский воздух, брезгливо отряхнул рукав шинели и уселся на ступеньку, вытянув длинные ноги.       — Чудовищно, сэр, — ошеломленно пробормотал сержант, — за десять лет в полиции много я успел повидать, но такого — никогда.       — Ничего, — негромко ответил офицер и задумчиво провел рукой по волосам. — У нас в отряде одного задело снарядом — так все то же было, а то и хуже. А знаете, что останется от человека, если тот же снаряд разорвется рядом? Да ни черта не останется — пыль, хоронить нечего…       — Так то, — осторожно перебил сержант, — снарядом на войне, сэр. Снаряд-то он, осмелюсь предположить, не думает кого ему разорвать да как: он и женщину, и ребенка, и младенца грудного на куски разнесет, будьте уверены. А тут, в Лондоне, в столице, в мирное время так зверски убить женщину, — и как еще убить! — ведь не снаряд это сделал, а живой думающий человек своими руками…       Фред не нашелся с ответом и покачал головой.       — Выпьете? — Достал из кармана фляжку и протянул ее собеседнику. Тот сделал большой глоток, зажмурил глаза, фыркнул и закашлялся:       — Ох и крепкое! — сипло выдохнул он, не глядя возвращая флягу ее обладателю. Фред пожал плечами, тоже пригубил содержимое и вздрогнул, точно от холода.       — Та еще дрянь, но согревает. Кстати, не больно расслабляйтесь, сержант: вы мне сейчас нужны и, пожалуй, понадобитесь еще до конца дня, так что держитесь.       Сержант застегнул пару верхних пуговиц пальто, нахохлился, точно воробей, и серьезно кивнул. На улице было сыро, пробирало до костей, небо наливалось дождем. Из подвала послышались голоса, застучали по лестнице торопливые шаги.       — Что там еще? — окликнул Фред и обернулся к двери. Оттуда выбежал запыхавшийся констебль. Оттопыренные уши его покраснели, возбужденное лицо лучилось от гордости.       — Одежду нашли! — провозгласил он, сияя, точно начищенный соверен. — Никто ее не взял, даже нищие, — сами понимаете, разве ж выведешь такие пятна, — а сжечь еще не успели, так что…       — Обнаружили какие-нибудь опознавательные знаки?       — Да, сэр, имеется клеймо Ламбетского работного дома на юбке, а более ничего.       Офицер с облегчением вздохнул и блаженно прикрыл глаза. Сержант, наоборот, оживился, засуетился и торопливо спросил:       — Дальше как поступим, сэр? Этот работный дом стоит, кажется, на Принсес Роуд… Едем?       Фред основательно задумался и медленно покачал головой:       — Дайте сообразить, — протянул он и поскреб щетинистый подбородок, — здесь бы не ошибиться. Возглавляет расследование Эдмунд Рид, раз уж убийство произошло на земле его дивизиона, так что придется обратиться к Главе Столичной Полиции, к самому Чарльзу Уоррену… Черт, такое и в кошмаре не привидится. Вот что, сержант, поступим так: вы отправитесь на Принсес Роуд, выспросите все возможное об убитой, в том числе адреса ее знакомых и родственников, а я съезжу к генералу Уоррену, и да простит он мне этот ранний визит.