Бог Муравейника

      До "Набережной" ехал на метро; ошибочность этого решения, Фред, впрочем, прочувствовал на себе сразу, как только спустился под землю, но отступать было уже поздно. В полумраке едва протиснулся сквозь толпу, в последний момент вскочил в вагон второго класса отбывающего поезда. Полукруглый темный вагон с голыми, без единого оконца стенами чудовищно походил на жестяную консервную банку, в воздухе стояла удушливая смесь серы, угольной пыли и едкого дыма от масляной лампы, покачивающейся под потолком. По левую сторону, ближе к дверям, стайкой блеклых во мраке мотыльков сбились молодые девушки в длинных светлых платьях и обмахивались раскидистыми широкими веерами, но толку от этого не было никакого. На почтительном расстоянии от них, закинув ногу на ногу, читал газету пожилой джентльмен в длинном отороченном мехом сюртуке. Он уже несколько минут косился на костяную трубку, которую вытащил из кармана, и Фред очень надеялся на то, что успеет выскочить из вагона раньше, чем здесь совсем станет нечем дышать.       Однако джентльмен уходить не собирался. Дважды промелькнули яркие огни платформ, девушки с веерами успели сойти, на их места незамедлительно уселись солдаты в измятых потертых шинельках. Они принялись, посмеиваясь, вполголоса обсуждать каких-то генералов, с любопытством поглядели на Фреда, но завязать разговор, к счастью, не попытались. А джентльмен все же отложил газету, достал из нагрудного кармана миниатюрный кисет и раскурил трубку; по вагону моментально разнесся тонкий приторный аромат слабенького табака, и от этой сладковатой нотки с души воротило. Три станции подряд старик блаженно дымил и никуда не торопился, предоставляя офицеру возможность мысленно с наслаждением остро сволочиться по этому поводу.       На "Набережной" в вагон набралось еще больше народа, Фреда буквально выбросило наружу и с толпою прогуливающихся по метро джентльменов вынесло на улицу, где влажная сырость и холодный ветер казались высшим раем по сравнению с духотой подземки.       Темза лениво колыхала могучие льдисто-серые воды и с чавкающим утробным звуком била волнами о сваи мостов. По реке гудя и хлопоча насыщенно-черным дымом из труб сплавлялись небольшие катера и барки, короткие двухвесельные лодчонки швартовались у правого берега. Оттуда же улыбаясь во весь рот, глазел на гулящую публику черномазый кочегар и комкал в сильных замаранных руках изодранный блин шапки.       Вдоль набережной неторопливо прогуливались первые прохожие: цветущего вида девицы вышагивали под руку с молчаливыми и глупо краснеющими кавалерами, любители домашних животных совершали утренний моцион со своими собаками, на пробежку выходили атлеты в нелепых велосипедных костюмах. В киоске неподалеку шла оживленная продажа утренних газет, и столпившиеся неподалеку мужчины самого благородного вида обстоятельно обсуждали последние авантюры министра внутренних дел, стремительный подъем национальной валюты, перспективы развития железнодорожной сети и, конечно же, не обходили стороной злосчастную погоду. Ненастные дни лондонцы переживали стоически, находя в непогоде даже тонкую жилку чего-то приятного и полезного. "Сильные северные ветра прекрасно разгоняют утренние туманы, вы не находите?", "А какой нынче воздух? Дышится точно в Гайд-Парке!".       По широкой Нортумберленд Авеню разъезжали, громыхая колесами, кэбы и неуклюжие омнибусы с полупустыми империалами, — редкие смельчаки готовы были подставить свои шальные головы под порывы ледяного ветра. До сквера Сент-Джеймс оставалось пройти еще около лиги, и Фред неуверенно поглядел было в сторону остановки, но спустя минуту решительно направился по улице пешком, посчитав, что свои ноги надежнее.       Навстречу вышагивали, постукивая по мостовой тонкими тросточками с изящными набалдашниками, холеные джентльмены в высоких цилиндрах и новеньких котелках; на лицах застыли надежные маски, призванные отображать возвышенные помыслы их носителей, отрешенных от мирских забот и увлеченных исключительно глубокой умственной деятельностью. Уайтхолл всегда отличался благообразием лиц: высокие нахмуренные лбы, надменно-холодные глаза, брезгливо изогнутые тонкие губы; счастливые обладатели этих черт никогда не побегут стремглав по улице, никогда не лишат себя заслуженного ночного отдыха, они неторопливы, величественны, точно выстроившиеся в гавани роскошные фрегаты. Кормою зеркально блестящих туфель и богатых меховых воротников пальто они прорезают себе путь в толпе, и любая толпа встретит их с блаженным благоговением.       Вот медлительно проплывет мимо убеленный сединами член Палаты Лордов, гордо вздернет наморщенный нос, оглядит прохожих с высоты своих пяти футов и тонкая презрительная улыбочка тронет старческие губы. За ним стайкой крылоногих гермесов пробегут клерки почтовых и банковских отделений в аккуратных форменных фуражках; нервно поглядывая на часы, устремятся за ними работники адвокатских контор и департамента акцизных сборов, и шум, суета наполнят улицу вплоть до одиннадцати утра, когда все самые рьяные служащие уже разбегутся по местам, дабы трудиться, не покладая рук, до самого ленча. Им на смену на Нортумберленд Авеню выйдут щегольски разодетые молодые люди под руку с дамами, прячущими нежную кожу под кружевными зонтиками, и в воздухе разнесется тонкий пьянящий аромат духов, слух растревожит негромкое шуршание платьев и юбок, тихий смех и таинственный шепот.       Пару раз толкнули локтями, кто-то снисходительно извинился; едва не сбил с ног проворный посыльный с оборванными золочеными пуговицами, буркнул нечто неразборчивое и заведомо обидное — и скрылся в толпе. Суета, смиренно опущенные глаза, торопливые жесты мягких ладоней. "До чего же отвратительно!" — с брезгливым чувством думал Фред, оглядываясь на прохожих. В душе горячей волной поднималось тошнотворное отвращение к людям, и он поежился, засунул руки в карманы и прибавил шагу, надеясь поскорее вырваться из толпы.       Через несколько минут он прошагает прямиком в кабинет к генерал-майору Чарльзу Уоррену, откроет дверь и, конечно, застанет его за чтением утренних газет, встретит полный презрения взгляд и ответит тем же. Затем выслушает длинную неприятную тираду, сухо и одеревенело отрапортует в ответ, точно отчитываясь в штабе армии о провале контрнаступления.       Получив окончательный ответ от сэра Чарльза, он выйдет на улицу, и к тому времени начнется дождь. Он с десять минут безуспешно прождет кэб, вымокнет до нитки, чертыхаясь, пройдет пешком несчастную лигу до глухой и душной норы подземки, точно последняя крыса, нырнет в вагон, пропахший мокрой шерстью, и, ни с кем не заговаривая, доедет до Уайтчепла, чтобы вновь выйти под дождь.       Медленно проползет, точно по грязи, унылый день, и наступит вечер, и снова будет офицерское собрание, праздные беседы о фронте, женщинах, кутежах и выпивке, пустое бахвальство, подтрунивание друг над другом. Ночью он безо всяких сил ввалится в пустую холодную квартиру, стащит сапоги, — а может, и до этого не дойдет, - и, не раздеваясь, упадет на кровать, забудется тяжелым сном. Утром — головная боль, извечный поиск сигарет по карманам, ломота во всем теле… Это, конечно, один исход.       А возможно, сейчас на углу улицы налетит на него шальная лошадь, тянущая за собою омнибус, и погребет его под тяжестью железа, придавит к мостовой. Чудесный конец для военного офицера. Vive la justice! (1)       "Но нет, нет, с такими мыслями, конечно же, жить нельзя» — неохотно сказал он себе, выходя на перекресток и оглядываясь по сторонам с чувством неистребимой гадливости. Эх, был бы он пустоголовым оловянным солдатиком, умеющим ровно стоять навытяжку, принимать на караул, звонко щелкать каблуками направо и налево, знающим только "да, сэр" и "нет, сэр", до чего было бы проще! Фред нервно дернул плечами от злости. "Взяли оловянного солдатика и бросили в камин. Оплавился, обтрепался — будет. Не на того напали!". И тотчас просвистел в голове издевательски предсказуемый вопрос: "тогда на кого, на кого напали?".       Он хотел бы представить себя там, на фронте со звериной яростью бросающегося на сипаев или здесь, в Лондоне, с ненавистью отстреливающего ирландских сепаратистов, но не мог. Не осталось ни ненависти, ни ярости — пу-сто-та.       Постоял на перекрестке, обтекаемый со всех сторон прохожими, и не нашел ни одного разумного лица, у которого можно было бы хотя бы спросить дорогу. Ни одного спокойного и теплого взгляда, точно все горожане посрывались с цепей и бросились бежать, не разбирая дороги, тараща ошалелые глаза. Безлюдье. Ни одной живой души. Бывает ли так, что в толпе — ни одной живой души? Бывает. "Нет, вот с такими мыслями нельзя жить тем более… Да кто сказал, что нельзя? То нельзя, это нельзя… Тьфу ты, нашелся какой чистоплюй, философ!.. Ведь сволочь, сволочь, как и все".       Направился к зеленеющему среди домов скверу, в голове навязчиво вертелось: "Сволочь, а возомнил себя… Да если все вокруг подлецы, то кто ты? — ты первый подлец и есть", и с наслаждением усмехнулся, распрямил плечи и пошел медленнее, подолгу кося недобрыми глазами на случайных прохожих.       Приемная сэра Чарльза Уоррена уже пять лет подряд неизменно занимала на углу Кинг Стрит высокий беленый пятиэтажный дом с резным порталом и рядом полуколонн по фасаду. Окнами дом выходил на небольшой, стиснутый меж надвигающихся со всех сторон зданий свежий зеленый сквер. Жались друг к дружке аккуратно выстриженные деревца с шарообразными гривами, выстроились в ряд кусты роз и шиповника, ровный ковер изумрудного с прожелтью газона разрезали стрелки вымощенных дорожек с пристроившимися по бокам кованными лавочками. По дорожкам лениво бродили любители утренних моционов, извечные созерцатели вылизанных, облагороженных природных красот. Размеренная поступь их сопровождалась негромким клацаньем зонтиков и тростей о мостовую. Здесь снова говорили о погоде, о пустяках, молили бесстрастное небо о долгожданном солнце.       По дорожке, проходящей вдоль дома, бодро пробежал атлетически сложенный мужчина в полосатом велосипедном костюме и желтых теннисных туфлях. Поравнявшись с офицером, он махнул рукой, и едва смог выговорить пожелание доброго утра сквозь широкую улыбку. Фред проводил чудака взглядом и не ответил на преувеличенно жизнерадостное приветствие, а бегун удалялся, похожий на зебру, легко и беззаботно, свободный и совершенно свой в пыльном сером городе, где по одну сторону — дома с барочными воротцами, а по другую — искусственная зелень парка, наивно-веселая, живая.       Спортсмен скрылся из виду, но его полосатый образ причудливо сливался теперь с настоящей зеброй в нечто, подобное кентаврам из древних сказок и легенд. Ускакал, стуча копытами по мостовой. Или зонтиком?       Фред резко тряхнул головой, прогоняя путаные мысли, пошатнулся, оперся рукой о чугунную ограду маленького садика и поморщился от излишне назойливого дребезжания. Важный швейцар в расшитой золотом ливрее неодобрительно покосился на него, но благородно сохранил величественное молчание.       Офицер вошел в дом измотанный, ощетиненный, пропыленный, едва успел отрекомендоваться бесшумно подошедшему дворецкому, для пущей убедительности чирканул на огрызке бумаги пару слов, размашисто расчеркнулся, а затем широко прошагал в длинную светлую приемную, на ходу рванул ворот шинели, и, вздохнув, тяжело рухнул на стул у стены. Клонило в сон; глухая тишина зала воскрешала утомление, и оно тяжелой волной накатывало на плечи, накрывало с головой и увлекало в сухую и теплую полутьму, где не было места ни перестрелкам с ирландцами, ни развороченным телам, ни даже сырости и холоду шумного равнодушного города. Мужчина поддался этой волне, послушно уронил голову на руки и закрыл слипающиеся глаза.       Мимо с тихим музейным шорохом прошел пару раз мрачный дворецкий, и даже не размыкая век Фред отчетливо видел, как ворчливый старик поджимает губы и брезгливо обходит грязные следы на белоснежном мраморе, как беззвучно шепчет он про себя проклятия и жалуется на хамоватых неотесанных солдафонов в грязных сапогах. Но на это офицер не обращал никакого внимания, он медленно проваливался в сон, который, впрочем, обещал длиться недолго.       В голове сизыми дымками курись медленные, туманные мысли, поднимались к самым окоемам черепа, оседали, крутились маленькими вихрями и затихали, замолкали, чтобы уже через секунду вновь подняться одинокими рваными разрывами. Вот уже прошла ночь, отползла в укромный угол, затаилась в пыльной тишине, и брызнуло сизым светом бледное солнце из-за плотного купола резных облаков. Время это прожито по совести. Ведь честно?.. А может, и не до конца честно. К чему ирландца этого в живот сапогом ударил? Все же кончено было, он сдался… Обозлился? — какой там! Треклятая пьянящая маленькая власть над человеческой жизнью. Возможно, маленькая власть куда хуже власти большой, потому как, мерзко таясь, поднимает голову лишь тогда, когда противник уже повержен. Тьфу! Ну, а хоть бы и ударил?! А не черт бы с ним?..       Сон легким ветерком прорвался в голову, заслепил глаза, и треволнения минувшей ночи расплылись и развеялись, разметанные.       Однако, спустя, быть может, четверть часа Фред тяжело открыл глаза, разбуженный отчетливым хлопком двери. Совсем рядом, у входа в приемную велся негромкий разговор. Скрипучим голосом, похожим на визг старых дверных петель, дворецкий спрашивал, как доложить о новом посетителе. Последовала недолгая пауза, после чего приятный голос предупредительно добавил:       — …И принесите достопочтенному сэру Уоррену мои глубочайшие извинения за столь ранний визит. Я пришел бы позже, но в свете определенных обстоятельств, полагаю, откладывать разговор неуместно…       Из дверного проема к кабинету Главного Комиссара неслышно проскользил по сверкающему полу дворецкий, а за ним показался и обладатель мягкого, предупредительного голоса. Его остроносые оскорбительно чистые туфли остановились точно перед Фредом, и тот вперил рассеянный взгляд на аккуратно отглаженные серые в тонкую полоску брюки.       — Доброе утро, господин капитан, — елейно пропел над ухом знакомый голос, и мужчина неохотно поднял голову.       Длинное, всегда безукоризненно выбритое лицо Эдмунда Рида, как иногда казалось, принимало лишь три выражения в зависимости от того, с человеком какого уровня достатка, какого чина и статуса в обществе он разговаривал. Общаясь с начальством, с людьми, по его мнению, значимыми, он пускал в ход всю свою обходительность: восковое лицо то и дело расцветало в выражении благоговейного трепета, расплывалось в вежливой осторожной улыбке, и блестящие стеклянные глаза светились безоговорочной преданностью. С подчиненными он вел себя иначе, и тут на лице явственно читалось нескрываемое снисходительное презрение, отчего взлетали кверху тонкие дуги бровей, и морщился длинный тонкий нос. В разговоре с равными он, смешивая обе манеры поведения, получал в итоге нечто совершенно необъяснимое: то все еще называлось презрением, но презрением подчеркнуто вежливым, даже елейным.       — Хорошо спалось? — осведомился Рид, поправляя аккуратно зачесанные напомаженные волосы и глядя на собеседника сверху вниз глазами, полными ленивого любопытства.       Сам удивляясь почему, но Фред пережил этот незамысловатый вопрос, как личное оскорбление. Он давно заметил, что именно невинный интерес по поводу сна или его отсутствия доводит человека до степени лютого бешенства так эффективно, как не способен этого добиться открытый плевок в лицо. Он хотел было слабо отмахнуться и недвусмысленно послать коллегу к чертовой матери, но сдержался.       — К счастью, дурно, — язвительно процедил он, буравя инспектора J-дивизиона таким взглядом, точно в тот же миг возненавидел лютой ненавистью не только конкретно его довольную, отдохнувшую физиономию, но и всех тех подозрительных личностей, которые мирно сопят в своих теплых постелях до самого утра и не тревожатся до рассвета из-за каких-то ирландцев, поджигающих склады в доках.       Рид, впрочем, остался вполне удовлетворен ответом, оглядел мужчину с головы до ног с многозначительной ухмылкой, точно наблюдал за конвульсиями бабочки, пришпиленной булавкой, а затем уселся рядом, стряхивая с бобрового воротника пальто невидимые человеческому глазу пылинки.       — Необычайно рано для тебя, — заметил Фред, кинув взгляд на висящие на стене старинные массивные ходики.       — Необычно вообще видеть тебя здесь в какое угодно время, — отозвался Эдмунд Рид и щелкнул позолоченной крышкой карманных часов, — ведь ты появляешься у сэра Уоррена столь же часто, что и нищий в Банке Англии. Что привело тебя сегодня, Фредерик? Неужели новый революционный комитет угнездился в Уайтчепле? Вид у тебя такой, будто ты только что вылез из окопа.       — Зато ты, похоже, явился прямиком из дома мод, а по пути обошел с полдюжины парикмахерских: одеколоном так и разит.       Рид недоверчиво сморщил нос и принюхался, но предсказуемо ничего не почувствовал.       — Что ж, осмелюсь заметить, что одеколон все же пахнет приятнее табака, пороха и крови. Полагаю, сэр Уоррен не будет рад, если ты предстанешь пред ним в таком виде.       — По-твоему выходит, если бы я благоухал розами, генерал Уоррен принял бы меня с фанфарами?       Инспектор J-дивизиона презрительно фыркнул, не найдясь с ответом, устроился поудобнее на стуле, вытянул ноги и занялся самым педантичным осмотром лакированных носов своих туфель на предмет обнаружения крошечных серо-коричневых пятнышек засохшей грязи. Логично было предположить, что этой неприятности туфли никак не могут не избежать, если их хозяин достаточно заботится о себе, чтобы в дурную погоду отдать предпочтение поездке в чистом экипаже, но Эдмунд Рид преследовал несколько иную цель. Ему всячески хотелось продемонстрировать свое завидное положение, и еще более мечталось обратить внимание коллеги на новое приобретение — отливающую золотом медаль, полученную от Королевского Общества Аэронавтов за рекордный полет на воздушном шаре "Королева Луга". К его величайшему облегчению, заводить разговора о полете не пришлось, — от взгляда собеседника ослепительно блестящая награда не укрылась.       — Не слишком подходящая погода для полетов, Эдмунд: не ровен час потерпишь крушение и оставишь Бетнал-Грин на попечение вашего покорного слуги.       Рид возмущенно поперхнулся, однако быстро вернул своему лицу обыкновенное презрительно-равнодушное выражение.       — На твоем месте я бы не торопился с предсказаниями. Несмотря на мрачные прогнозы, третьего дня мною был успешно совершен десятый тренировочный полет от Хрустального Дворца: это событие собрало многих известных инженеров, конструкторов, ученых и воздухоплавателей. Знаешь ли, весьма приятно — пожимать руку самому Гастону Тиссандье (2). К слову, никогда не знал, что этот месье в начале своей карьеры был далек от воздухоплаванья — тихо занимался химией, и только спустя время, внезапно…       Фред не удержался от колкого замечания:       — Но ты-то, надеюсь, не собираешься тешить себя надеждами на «внезапное» открытие для себя нового призвания? Все же, Эдмунд, между полицейскими и химиками лежит бездонная пропасть, и у последних, насколько я могу судить, куда больше шансов взлететь на воздух, нежели у нас с тобой.       — Несомненно, — процедил собеседник, — что у каждого человека имеется шанс преуспеть в жизни, и глупы те, кто его упускает, не пошевелив и пальцем для достижения цели.       Офицер резковато дернул плечами, поднялся со стула и, спрятав руки в карманы шинели, пошел поразмяться по просторному и совершенно пустому залу. Гулко стуча сапогами, он прошел приемную из конца в конец, рассмотрел все до единой картины на стенах, в основном иллюстрирующие славные военные победы Великобритании, и неторопливо вернулся назад.       — Что ж, отрадно видеть, что ты не теряешь присутствия духа, — спокойно ответил он, с преувеличенным интересом разглядывая высокий беленый потолок и величаво раскинувшую свои кривые изломанные ветви золоченую люстру.       На душе было гадко, какая-то отвратительная скользкая змея ворочалась, устраиваясь на плечах и липко хватала сильным хвостом за горло. Тошно было от желания курить и еще пуще — от зависти. За многие годы, полные крайне противоречивых событий, Фред взял привычку откровенно и прямо признаваться самому себе во всем, и даже самом низком, подлом и омерзительном чувстве.       "И какой из него аэронавт? — рассеянно думал офицер. — Ему бы гладью вышивать да открытки коллекционировать, а не покорять неизведанные небеса". И давно взлелеянная, глубоко забившаяся мысль прорвалась отчаянно ярко, рассыпалась тысячью блестящих огненных искр:, а что если — самому? Представить только, он, чистокровный британский офицер, ветеран кровопролитных войн в Индии и Афганистане, первым поднимется в воздух, и не на воздушном шаре конструкции братьев Монгольфье, а на новом воздушном корабле, равного которому не будет во всей Европе!       Не осталось более на карте непокоренных земель, моря иссечены сетью морских путей, и тяжелые линкоры взрезают бескрайние океанские просторы, — недолго осталось небу называться свободной, независимой стихией, к концу века и его приберут к рукам. Построят огромные летающие крейсеры и миноносцы, вроде того цепеллина с электрическим двигателем, который четыре года назад удалось поднять в воздух Шарлю Ренару и Артуру Кребсу. Для них вырастут в доках Лондона огромные гавани, и в небеса вознесутся тысячи кораблей, своими белоснежными громадами, покрытыми прочной сетчатой оболочкой, заключающей в себе легкий газ, напоминающие облака. Конечно, они скоро вытеснят кэбы, омнибусы и даже поезда, ибо будут быстрее, надежнее и комфортабельнее. Наверное, от Лондона до Парижа можно будет добраться часа за два, а до Континента — всего за четыре дня…       Принять управление таким воздушным судном, стать за штурвал, под мерный гул турбин подняться выше облаков, оглядеть раскинувшийся далеко внизу город, глотнуть свободного воздуха, незамутненного фабричным дымом, услыхать бешенный рев ветра, клоками рвущегося в ушах, — это ли не достойное дело? Это ли не жизнь, студеная, морозная, льдистыми капельками оседающая в легких, жизнь, о которой так давно мечталось? Неужто Эдмунд Рид достоин счастья познать счастье полета, ощущение легкости, эфемерности бытия?       Он с невыразимой досадой скрипнул зубами, уселся рядом с Ридом и нахмурился собственным мыслям, едва замечая, что, между тем, коллега продолжает рассказывать какую-то историю, которая, будучи поведана оратором менее скупым на краски и эмоции, могла бы представлять интерес и даже претендовать на звание захватывающей.       — …Не ко всем, признаюсь, удача была столь же благосклонна, как ко мне: команда одного воздушного судна не смогла совладать с сильными ветрами, и их отнесло южнее, к Саттону. Пару дней назад почти всех их, кроме одного молодого человека, обнаружили целыми и невредимыми, пострадавшего же доставили в Лондонский Королевский Госпиталь, куда я имел удовольствие наведаться сегодня ранним утром — навестить несчастного. К счастью, он идет на поправку и беспокоиться не о чем. — Рид хитро сощурился, оглядывая застывшего перед ним офицера с головы до ног, и не без удовольствия продолжил: — Однако заинтересовало меня во всей этой истории иное. Распрощавшись с молодым человеком, я уже намеревался покинуть здание, как внезапно на входе столкнулся с небольшим отрядом констеблей из Уайтчепла, доставивших в госпиталь двух тяжелораненых ирландцев. Констебли переговаривались меж собой и в беседе упомянули о некоем чудовищном инциденте, имевшем место этим утром близ Хеингтон Стрит. Ирландцы, верно, принявшие меня за репортера, охотно подтвердили, что ночью на них была открыта настоящая охота, их загнали в угол, угрозами заставляли сложить оружие, а затем некий военный офицер беспощадно расстрелял их товарищей с крыши ближайшего дома. Как это прикажете понимать?       — А как хочешь, так и понимай, — твердо отозвался Фред, пристально вглядываясь в светло-карие хитрые глаза собеседника. — Перед тобой отчитываться не обязан.       — Что, не нравится? Неужели скажешь, я неправду говорю, не расстреливал ты их, может? Сами, увидев тебя, лбы себе продырявили? А ведь это произвол, Фредерик, чудовищный я тебе, господин капитан, скажу, произвол. За такие самовольные бездумные решения, за такое лихачество могут и звания лишить, а то и еще того хуже — трибунал. Не нравится перспектива?       — Не нравится, — прошипел Фред, буравя его ненавидящим взглядом. — А будешь впредь наушничать, как сволочь, тебя не то что ирландцы за не в меру дотошного журналиста примут, но и все кругом с ними согласятся. Вот и откроешь новое призвание, и про полеты, и про расстрелы начнешь марать в унылых газетенках грязные статейки. Не нравится перспектива?       Рид обиженно нахохлился, выглаженное, вычищенное лицо его побурело и глаза близоруко сощурились. Он с пущим старанием принялся разглаживать воротник пальто и, нагнувшись, стряхнул с брючины крохотную капельку засохшей грязи, столь неуместную во всем его цветущем облике.       — Ты, Эдмунд, лучше бы ко мне теперь не лез, — спокойно предупредил офицер, — я ведь тебя зашибу с горяча, — ноги протянешь. Всю ночь гнался за этими проклятыми сепаратистами, так за тобою дело не станет.       — Не зашибешь… — с некоторой опаской протянул собеседник. — Ведь тогда сразу — трибунал, смерть: расстреляют.       — А ты думаешь, что я своей жизнью так дорожу, что мотаюсь с нею, точно с писаной торбой? Да ни черта я не боюсь.       — Может, и не боишься, — согласился Рид, ехидно усмехнувшись, — но за честь свою воинскую предпочел собственноручно брата расстрелять. А тебя ведь за какой-нибудь крупный грешок и повесить могут, точно мелкого базарного воришку: какой позор для офицера! Тебя мне, к тому же, бояться нечего…       Собеседник зло ощерился, и Эдмунд Рид поспешил невзначай потесниться подальше от него: вид у офицера был самый что ни на есть взъерошенный и остервенелый, так что глядеть было страшно.       — А коли нечего, так что же отодвигаешься от меня, что бледнеешь?       Инспектор J-дивизиона несколько растерялся и уже начал прикидывать, что делать, ежели этому безумцу взбредет в голову здесь же сцепиться. Жилистый, сухощавый противник, конечно, не мог бы дать ему форы в рукопашном бою, но массивный «Кольт» на поясе, конечно, заставлял призадуматься о заблаговременной капитуляции.       — Но-но-но, ты зубы-то спрячь! Только тронь — я мигом позову кого следует.       — Да ты не взнуздывай, не лошадь я тебе! Испугался? Так и говори, будь хоть перед собой честен. Ну, что, боишься меня?..       И вдруг рассмеялся, откинув голову, и смеялся долго и хрипловато, а затем, успокоившись, поглубже засунул руки в карманы шинели и закинул ногу на ногу.       — Ну развеселил, спасибо. Думаешь, я тебе прямо теперь же в глотку вцеплюсь? Охота была бы руки марать… На кой черт ты мне сдался, Эдмунд, право слово?..

***

      Сэр Чарльз Уоррен с негодованием отложил свежий отглаженный выпуск "Таймс" и принялся за издание, именовавшее себя единственной газетой для настоящих либералов, — "Дейли Телеграф": бытовало мнение, что все виги с утра расхватывают это издание, как рабочие из бедных районов — горячую рыбу с картошкой. Однако приведенные в газете политические известия не могли расстроить Главу Столичной Полиции больше, чем две белых карточки с надписанными на них именами, лежащие на серебряном подносе.       Карточки принес хмурый и величественный дворецкий, он же негромко сообщил, что в приемной дожидаются два джентльмена, один из которых — хорошо известный здесь инспектор второго класса Эдмунд Рид, а другой — подозрительный, при капитанских погонах, и дворецкий не берется сказать точно, видел ли он этого мужчину раньше. Впрочем, тут же добавил, уже почти шепотом, что офицер этот, кем бы он ни оказался, имеет вид совершенно неподобающий для аудиенций, а также то, что он посмел натоптать по чистому полу грязными сапогами. Ко всему же прочему он заметил, что оба посетителя явно готовятся устроить какое-то непотребное смертоубийства, ибо яростно спорят и имеют вид самый решительный. Сэр Чарльз недовольно отмахнулся и недовольно потер лоб ладонью: по его разумению, не существовало на свете вещи неприятнее утренних визитов, тем более таких.       Люди, принужденные постоянно работать с генералом Чарльзом Уорреном знали о его искренней нелюбви к ранним деловым встречам и старались назначать аудиенции в часы между завтраком, который всегда продолжался с девяти утра до полудня, и обедом, начинающимся в пять и заканчивающимся ближе к восьми вечера. Тем же, кто не укладывался в отведенные часы, приходилось на себе прочувствовать то, насколько нетерпим Главный Комиссар к ранним посетителям, и до чего ценит он время обеда. Рассказывали об инциденте, когда в самый разгар важнейшей встречи, ровно в пять часов сэр Уоррен поднялся из-за стола переговоров и ушел обедать, оставив своих собеседников в недоумении.       Дни сэра Чарльза были подчинены строгому расписанию. Утро его начиналось рано, около восьми, затем следовал завтрак, продолжающийся столь долгое время отнюдь не по причине изобилия трапезы, но исключительно потому, что в часы приема пищи полковник успевал прочесть как минимум три газеты — "Таймс", "Дейли Телеграф" и по долгу службы — «Иллюстрированные Полицейские Новости". Под конец он, недовольно хмурясь, пробегал глазами по листкам брошюр "Полицейской Информации» и приходил в окончательно дурное расположение духа.       Он исправно пропускал статьи о свежих событиях из мира искусства: театры, мюзик-холлы, художественные галереи мало волновали бывшего военного. Изредка просматривал лишь заметки о выставках в Хрустальном Дворце, и то только потому, что некогда возглавлял археологические раскопки в Палестине и привез оттуда множество экспонатов, пополнивших выставку Палестинского Исследовательского Фонда. Зато со злым интересом внимательно прочитывал политические новости, будь то дебаты в Парламенте или подписанный Ее Величеством новый акт. Во время этих чтений он бесконечно негодовал, дискутируя с невидимыми оппонентами, и всякий раз припоминал свои неудачные попытки избраться в Парламент. Затем следовали тревожные известия о происшествиях на улицах Лондона, а после — сводки с восточных фронтов, где части британской колониальной армии вяло сдерживали растущее недовольство со стороны местного населения.       Теперь, лишенный возможности прочесть колонку об очередном восстании сипаев на юге Индии, Сэр Чарльз Уоррен подумывал уже отправить незваных посетителей восвояси. Потирая ладонью широкий лоб, он силился представить, что один из этих распаленных, джентльменов с горящими от негодования глазами спустя некоторое время ворвется в его кабинет и, возможно, примется пламенно сволочиться по поводу своего коллеги; и все это так осточертело Главному Комиссару, что перед глазами поплыли темные круги. Он нервно подергал жесткие моржовые усы и, возмущенно шваркнув газетой о край стола, резко позвонил в колокольчик, подзывая дворецкого.       Тот бесшумно просочился в комнату, чинно поклонился, выслушал приказ господина, кивнул, хитро прищурившись, и отправился в приемную.

***

      Утренний обмен любезностями был завершен. Оба мужчины, обозленные донельзя, гневно переглянулись и, отсев друг от друга на безопасное расстояние, разом вскинули головы на безразличные ко всему происходящему ходики, отмеряющие время медленно, лениво, точно черные чугунные их стрелки глубоко завязли в невидимой болотной трясине.       "Сволочь, — на разные лады повторял про себя Фред, — ну какая же сволочь, только подумать. Черт!" Неприятную историю с ирландцами, еще более неприятную тем, что он сам изначально допустил позорнейшую стратегическую ошибку, за которую мог бы справедливо быть осмеян в любом офицерском собрании, можно было, по его мнению, умело замять. Конечно, только в том случае, если не нашлось бы свидетеля в виде старого недруга. Теперь же, если черт дернет Эдмунда Рида во всех подробностях сообщить Главному Комиссару об утренней стычке, — а черт его дернет, можно в том не сомневаться, — то все дело может выйти боком, и не видать инспектору опального H-дивизиона никакого интересного расследования, как своих ушей.       Эдмунд Рид со значением молчал, но мысли его были далеки от возможного нового дела и предстоящего разговора с сэром Уорреном. Инспектор J-дивизиона был причислен к тому разряду людей, жизнь которых педантично разложена и продумана задолго до их рождения. Заранее написанному плану они следуют аккуратно, неотступно, с известным упорством и прилежанием, но панически боятся, что жизнь все же круто повернется, и от намеченного и предназначенного придется отойти. Такие люди обычно не склонны к мечтаниям, однако у Эдмунда Рида очень давно и глубоко сидела одна идея, которую он любил обмозговывать вот в такие пустые, никчемные минуты.       Он лелеял надежду на то, что очень скоро скончается где-нибудь в Индии какой-нибудь его дальний родственник, будь то дядюшка или троюродный брат жены этого дядюшки. Этот благодетель на смертном одре завещает все нажитое немалое состояние единственному наследнику, - ему, лондонскому инспектору Скотланд-Ярда. То, что будет после утирания фальшивых слез Рид представлял превосходно: он досконально знал, как будет выглядеть большая, просторная квартира на Нью-Оксфорд Стрит, продумал до мелочей планировку, какими обоями поклеит стены, куда встанет шикарное мягкое кресло, где расположится коллекция сувенирных слоников. Он представлял, как введет в новый дом семью, купит, ежели не удастся к тому времени заслужить, значительно более высокое место заместителя Чарльза Уоррена и заживет спокойно, со значением. Старшего и любимого сына, — правильного, толкового мальчика, во всем похожего на отца, пристроит в Итон, младшего, непокорного и безрассудного — отправит в Восточные Колонии, где у самого безнадежного молодого человека — тут он хмуро глянул в сторону сидящего рядом офицера, — есть шанс выбиться в люди и остепениться. Дочь удастся снабдить значительным приданым и удачно выдать замуж, а самому с женой устроиться в свое удовольствие в уютном доме и заняться написанием мемуаров "Я поймал отравителя Рейнолдса".       Настроение Фреда, после того как мысленно он прилежно и обстоятельно обругал коллегу на все лады, медленно переползало от яростного негодования к мрачной веселости. Он поминутно скалил зубы на часы, косил глазами на Рида, фигура которого всем своим видом должна была демонстрировать глубокое оскорбление, и, наконец, устроившись поудобнее, оперся затылком о стену и прикрыл глаза, с минуты на минуту ожидая появления дворецкого.       К его вящему удивлению, ожидания оправдались тотчас же. Едва слышно прошелестев по полу, на другом конце зала открылась дверь. Из проема показалась черная низкорослая фигура дворецкого, и лысина его ослепительно блеснула в свете огромной люстры, золотящейся под потолком. Дворецкий посчитал несолидным кричать от двери и неторопливо проскользил к посетителям, рассекая пол ослепительными лакированными туфлями, точно коньками.       Остановился в трех шагах и, глядя на гостей сверху вниз с заметным высокомерным удовлетворением, проскрипел, обращаясь к Фреду:       — Сэр Чарльз Уоррен ожидает вас в кабинете. Извольте следовать за мной. Вам же, инспектор, — обратился он к Риду, — велено ждать здесь, вас скоро вызовут.       Фред поднялся и с нескрываемым триумфом поглядел на кисло улыбающегося коллегу. В груди поднималось злорадство: "Попробуй, донеси на меня теперь!". И двинулся следом за важным и крайне медлительным стариком, который, точно конвойный, изредка бросал на него суровые взгляды и будто нарочно приостановился перед большим зеркалом, надеясь, что посетитель припомнит о приличиях и приведет себя в порядок. Но ждал он напрасно — офицеру было не до того.       Кабинет Главы Столичной Полиции полностью отражал вкусы своего владельца. Взгляд каждого переступившего порог этой комнаты неизменно упирался в отделанную красным бархатом стену над массивным дубовым письменным столом, украшенную лучшими образчиками оружейного искусства. Здесь были представлены наградные сабли, кинжалы в сияющих золоченых ножнах, индийские тальвары с резными рукоятями и изящные катары. В обрамлении двух кавалерийских сабель с инициалами Их Величеств висел портрет Королевы Виктории в тяжелой золотой раме. Подо всем этим великолепием, на фоне алой стены, сидящий за столом человек в темном расшитом военном мундире казался устрашающим мрачным коршуном, глядящим на вошедшего исключительно как на добычу.       Сэр Чарльз Уоррен, действующий комиссар Скотланд-Ярда и генерал-майор Инженерных Войск Ее Величества был невысоким сильным человеком с жестким лицом, пышными моржовыми усами и глубоко посаженными маленькими глазами, испытующе взирающими на мир из-под тяжело нависавших век.       Когда Фред осторожно прикрыл дверь и ступил на шаг ближе к столу, Уоррен уже закончил пить чай и весьма талантливо изображал заинтересованность утренней "Таймс".       — Подумать только, — медленно пробормотал он, в третий увлеченно перечитывая одну и ту же строчку, — самый редкий гость в этом кабинете, какая честь! И, судя по всему, как всегда из самого пекла, не так ли? — Уоррен выглянул поверх газеты, затем недовольно отбросил ее в сторону и недобро сверкнул проваленными глазами. — Проходите, нечего на пороге стоять, и говорите, чем готовы меня порадовать.       — Отчитываться о своей работе я привык ассистирующему комиссару Монро, к вам же пришел по иному вопросу…       Он резко осекся. Комиссар усмехнулся, и издевательская усмешка не предвещала ничего хорошего.       — Сразу видно, что вы нечасто здесь бываете, Эбберлайн, потому что господина Монро здесь больше нет, и, полагаю, вы более с ним не встретитесь, — он был отстранен от дел неделю назад, а на его место назначен сэр Роберт Андерсон. Возможно, вы с ним знакомы?       — Нет, сэр, еще не имел чести отрекомендоваться лично.       — Еще успеете, только не теперь. Сэр Роберт в последнее время настолько был озабочен налаживанием отношений с подчиненными и начальством, что порядком выбился из сил и временно оставил пост. Собирается в Швейцарию, на воды — лечиться. — Тут сэр Чарльз презрительно хмыкнул: поездка на воды в самый разгар серьезных конфликтов в руководстве, по мнению бывшего генерала, могла приравниваться к дезертирству. — Так что в ближайшие два-три месяца вам придется отчитываться лично мне, получать работу непосредственно из моих рук и действовать по моим указаниям. Полагаю, вопросов и возражений нет?       Фред приосанился, звякнул шпорами и смиренно склонил голову, но, мучительно сдерживая бешенство, руки сжал так, что костяшки пальцев побелели.       — Нет, сэр.       Возражения были, и даже горло сдавило от замаячившей на горизонте неприятнейшей перспективы еще три месяца возиться с дрянными мелкими расследованиями вроде дела сумасшедшей старухи Беллингтон, но офицер промолчал, точно задохнулся.       В комнате душным пуховым облаком повисло тягостное молчание. Сэр Чарльз буравил посетителя невыносимо тяжелым взглядом, широкое квадратное лицо его побагровело, и на лбу вздулись две отчетливо видимые венки.       — Значит, нет возражений, так? — придушенно прошипел он, барабаня пальцами по столу. Фред не ответил, он стоял все так же, навытяжку, чуть склонив голову набок, и ждал разрыва, который не заставил себя ждать. — А с какого же дьявола тогда сегодня на Хеингтон Стрит вы самолично учинили расстрел группировки ирландских сепаратистов?! Шесть жизней, — это не шутки, господин офицер, это трибунал! Удивлены? А новости, как видите, расходятся быстро, слава идет впереди вас: если бы достопочтенный инспектор Рид не отправил бы мне срочную телеграмму из Лондонского Королевского Госпиталя, вы, конечно, не преминули бы ловко замять дело, но теперь…       — Я не могу и не хочу удерживать своих людей, — перебил его Фред, мрачно посверкивая глазами и припоминая все известные ему ругательства в адрес не в меру расторопного Рида. — И не собираюсь впредь этого делать.       — Вот как! — воскликнул главный комиссар в наигранном изумлении. — Не верится: капитан Гвардии Ее Величества, ветеран войны в Афганистане не может остановить вверенных ему людей! А может, не может остановиться сам?       — Мне и моим людям угрожала опасность, я имел полное право применить оружие. Согласно распоряжению ассистирующего комиссара Монро я должен был уничтожить группировку ирландских сепаратистов, учинивших поджог в Доках. Под словом "уничтожение" я понимаю уничтожение физическое. Главарь шайки ныне в госпитале с легким ранением, когда оправится — я возьму на себя обязанность произвести допрос, применив любые методы, которые вы сочтете нужными.       — Комиссар Монро! — воскликнул Уоррен и что было силы хлопнул широкой ладонью по столу. — Ну конечно! А известно ли вам с комиссаром Монро, что улицы Лондона — не поле битвы, и расстреливать людей может позволить исключительно крайняя необходимость или приказ, полученный лично от главы Столичной Полиции, то есть от меня? Вам следовало пойти с ирландцами на переговоры, убедить их сдаться, а не простреливать им головы, повышая и без того угрожающий градус ненависти между нашими народами!       — Штурмовать баррикады с белым флагом и Библией наперевес я не привык, — процедил Фред, исподлобья мрачно глядя на комиссара, — и выходить под шквальный огонь с примирительными речами не намерен. Приказ я выполнил. Не угоден, не доверяете мне… — тогда к черту! — рапорт на стол и обратно на фронт, за честь почту…       Сэр Чарльз поднял глаза на стоящего пред ним человека и в который раз за свою карьеру почувствовал уверенное желание сказать: «А вы знаете, Эбберлайн, а действительно — к черту. Верно, не для вас служба в полиции, это случается — выбрали дорогу не по сердцу. Так возвращайтесь на неспокойные рубежи английских владений в Афганистане или Индии. Многие офицеры так и делают, не найдя себе места в Лондоне. А пока — пишите, пишите рапорт, отставку я приму у вас лично».       Особенно любопытна была перспектива наконец-то пронаблюдать за тем, как этот вышколенный офицер резко изменится в лице, как на долю секунды промелькнет в его глазах неуверенность, а, быть может, и страх. Привык считать себя незаменимым — а вот получите-распишитесь, охотников до вашего места найдется в достатке.       Но тут же возникали и очевидные сложности: обратно слово он не возьмет, не унизится, — либо застрелится, либо действительно с тяжелым сердцем уедет на фронт, а среди этих многочисленных охотников на должность инспектора первого класса удивительно мало людей действительно подходящих и достойных. Волокита развернется такая, что и за полгода едва-едва наметится просвет, в то время как H-дивизион останется фактически обезглавленным. Престарелый суперинтендант Томас Арнольд вот-вот запросится на заслуженный отдых, время его пришло, тянуть на своих плечах один из самых неблагополучных районов — удел не из легких. Естественно, что ему на смену, скорее всего, взойдет вот этот обезумивший от крови военный офицер, возьмет все дела на себя и, быть может, со своей диктатурой наведет порядок быстрее и эффективнее любого гражданского лица. Но, видит Бог, сэру Чарльзу претила всякая мысль о том, чтобы работать с Эбберлайном в одной упряжке.       Рука его дрогнула и неуверенно потянулась к стопке бумаг, но на полпути замерла и легла на стол.       — Будет вам, остыньте, офицер, — нехотя выдавил из себя главный комиссар и широким жестом пригласил его за стол. Фред молча подчинился. Сэр Уоррен с мрачным недовольством глядел на худое очерченное его лицо с дерзким, твердым и почти что безумным взглядом. Ни единой черточки не дрогнуло в этом лице, но все же сэру Чарльзу показалось на мгновение, как какой-то отблеск эмоции промелькнул в угольно-черных глазах: облегчение или же, наоборот, разочарование?       — Все же это вам с рук не сойдет, так и знайте. Наперед запомните: вы не на фронте, иначе же я буду вынужден отстранить вас от дел.       Он перевел дух. Выражение недовольства никуда не исчезло с жесткого лица: с растущим неудовлетворением Уоррен смотрел на посетителя, точно пытаясь угадать, что побудило человека, болезненно недолюбливающего обивание порогов комиссариата, явится сюда в столь ранний час.       — А ко всем, кто этой ночью стоял под вашим началом, следовало бы применить строгие взыскания, вплоть до…       — Прошу вас, сэр, — негромко, но твердо проговорил Фред, опустив глаза, — не нужно. Я — капитан, и за свои решения, как успешные, так и неудачные, ответственность могу нести только я сам. Мои люди лишь исполняют приказы. Мне очень не хотелось бы, чтоб хоть кто-то из них пострадал из-за моей ошибки: одному из них я, быть может, обязан жизнью, да и остальные держались более чем достойно.       Лицо комиссара скривилось в снисходительной полуулыбке:       — Очень похвальный порыв. Хорошо, тогда предоставите мне подробный отчет по сегодняшней операции с указанием всех причин, побудивших вас открыть огонь на поражение. Как только придет в себя главарь этой преступной шайки, буду ждать протокола допроса и сведений о повстанческом союзе. Если вас интересует, какие способы я порекомендую использовать, дабы выбить из него показания, то знайте, что более всего в сложившейся ситуации я приветствую «любые» способы, лишь бы они принесли желаемый результат. Свои руки считайте развязанными, но не теряйте головы и внимательней следите за своими коллегами. Прежде, чем учинить кровавую расправу, потрудитесь справится, не нужен ли этот революционер живым.       Лицо офицера ожесточилось, уголок губ дрогнул в нервной усмешке.       — Я лично пристрелю каждого ирландца, который будет угрожать моей жизни и жизням людей, стоящих под моим началом.       Генерал Уоррен примирительно поднял ладонь.       — Довольно! Остудите пыл… — Он задумчиво поскреб подбородок и подозрительно прищурился. — Насколько мне известно, комиссар Монро поручал вам достаточно много дел, так или иначе связанных с деятельностью фениев. Достаточно вспомнить 1883 год — подрыв подземной железной дороги на станциях Чаринг-Кросс и Прейд-Стрит, затем в 1884 на воздух взлетает камера хранения на станции Виктория, годом позже динамит заложен близ Гоуэр-Стрит, в том же году — взрыв Тауэра, 1887 — заговор «Юбилейного взрыва». Вы отметились в каждом из перечисленных расследований, а этого небольшого списка вполне хватит для того, чтобы люди из Ирландского Отдела захотели бы видеть вас в своих рядах. Надеюсь, комиссар Монро не пытался заманить вас в этот бедлам?       — Нет, сэр. И я никогда и не изъявлял желания перевестись куда бы то ни было. — Он нахмурился. — Разве только год назад подумывал предложить свою кандидатуру в Уайтхолле, но дело выгорело.       Главный комиссар не смог утаить нескрываемого торжества, которое тотчас отразилось на его суровом лице, и маленькие глаза черными жучками лукаво блеснули из-под набрякших тяжелых век. Хитрый проницательный прищур этот пришелся Фреду страшно не по душе: "Неужто знает, из-за чего выгорело? Да нет, скандал поднялся бы такой, что вовек не отмоешься… Не знает, но подозревает наверняка, — у старика глаз наметанный".       — Любопытно, — помедлив, как ни в чем не бывало продолжил Уоррен, переведя взгляд на разложенные на столе бумаги — а мне-то всегда казалось, что Скотланд-Ярд и полиция Сити должны буквально перегрызть друг другу глотки за инспектора Первого Класса… Мда… Но времена нынче пришли совсем иные, чем раньше, новые лица занимают главенствующие посты. Вот, к примеру, министр внутренних дел Генри Меттьюз, как я могу судить, не жалует людей, выдвинувшихся благодаря военным заслугам. Он хочет видеть полицию гражданской структурой, где нет места тому, что ему подобные называют "военным произволом". Однако, спрашиваю я, что знают гражданские о порядке, дисциплине? Что знают они о силе и истиной мощи? Какой ответ готовы дать преступникам, революционерам, анархистам, ирландцам, наводнившим страну индусам? Они желают ответить на насилие гуманностью, вразумительными речами, но нет, — угрожающе рассмеялся он и покачал головой, - нет, не поможет словоблудие политиков. Единственным ответом на насилие было и остается насилие, и только оно может удержать от распада этот разлагающийся город! — Генерал уже весь раздулся, распрямился, выпятил грудь колесом и возмущенно зафыркал в усы, но, подумав, постепенно затих, снова тяжело навалился локтями на стол и с выражением мрачного торжества посмотрел на посетителя. — Так думаете вы. Не скрою, так привык рассуждать и я. Но с некоторых пор пересмотрел свою точку зрения. К военным нынче отношение настороженное, недоброжелательное — на нас смотрят, как на убийц, узурпаторов, палачей — и небезосновательно, быть может. Потому стоит на время спрятать иглы, держать себя в узде и коль желают они там — оттопырив короткий палец, он указал на потолок, — быть гуманистами — извольте играть по их правилам.       Фред ядовито усмехнулся. Извольте! Извольте, генерал, расчет простой: пять лет в грязи, в пыли, в крови, пять лет беспринципной жестокости, всепоглощающей ненависти и звериной злобы, пять лет чудовищных сражений, дыма, копоти, пороха, холерных бараков, и — смерти, смерти за каждым придорожным кустом, — извольте теперь играть по их правилам!       Только сами они про себя играть по правилам тоже не желают, потому что далеко не всегда обретают действенную силу эти самые гражданские правила. Когда идет война моралей, чья мораль отпускает больше возможностей и развязывает руки, — тот и прав, тот и победитель. И только самый безнадежный идиот будет воображать, что в урочный час слово может оказаться сильнее оружия: даже болтуны из Парламента, и те прекрасно это понимают, потому и двигают части британской армии на Индию, Африку и Афганистан, двигают, точно шахматные фигурки по доске. Подталкивают пешку на следующую клетку и сетуют, как разрушительна война, как славно было бы устроить взаимопонимание в мировом сообществе. Они и в семьдесят девятом году, прежде чем отдать приказ идти на Кабул с саблями наголо, забрасывали город листовками с призывами к местным одуматься и встать на сторону победителя, да только город все равно пришлось брать силой, а не уговорами. И гуманисты, пацифисты — чушь это все, не более чем удобная маска. Глубоко в душе все жаждут крови и свежей мертвечины, особенно в дни покоя и согласия.       — Полагаю, вы меня поняли? — с нажимом произнес сэр Чарльз. Прищурив глубоко запавшие глаза, он с неподдельным интересом разглядывал собеседника, точно тот был чертовски любопытным экспонатом. - Вы, Эбберлайн, человек, рожденный носить форму, и я прекрасно понимаю: гражданская мягкотелость, безволие, нерешительность раздражают вас так же, как и меня. Отчего же, скажите, вы до сих пор здесь, в Лондоне? Могли бы, коль военное дело вам по душе, вернуться в действующую армию: с вашим послужным списком это совсем нетрудно, вас без лишних вопросов зачислят в родной полк. Насколько мне известно, в 1873 году вы участвовали в подавлении участившихся восстаний сипаев в Индии. Затем, почти пять лет спустя — медленно продолжил он, щурясь и как бы припоминая очень давнюю историю, — перевелись в особый «Кабульский полевой отряд», в составе которого взяли Кабул. Чудом уцелели в сражении на Асмайских высотах, проявили себя с самой лучшей стороны, вывели, как мне помнится, свой отряд из окружения, сами же были тяжело ранены и откомандированы домой, в Лондон. Именно за это сражение, если не ошибаюсь, были награждены Крестом Виктории за высшее проявление доблести пред лицом врага… Все так? — Фред хмуро молчал, но Уоррен и не ждал ответа; он с наслаждением вытягивал из недр памяти запыленное прошлое, сдувал вековую пыль и чуть ли не по лицу собеседника зачитывал избранные страницы. — Мне довелось знать Фредерика Робертса лично. Славный генерал, человек дела, настоящий отец своим солдатам и проклятие для тех, кто осмелился оказаться по ту сторону баррикад. Далеко впереди шла слава о его неколебимой воле, львиной отваге и совершенно звериной безжалостной жестокости. Он лично отбирал солдат в свой Кабульский отряд, стяжал под своими знаменами людей под стать себе, не ведающих жалости, не терзающихся угрызениями совести, — отряд карателей, а не пустословов. Вы, господин офицер, — один из тех, кто с жаром подхватил выдвинутый Робертсом лозунг «Никому пощады!», один из тех, кто завалил городские стены трупами повстанцев.       — Прояви мы гуманность, — не сдержался посетитель, — черт знает, чьими трупами и кто завалил бы нас. Кто может гарантировать, что однажды не убитая тобою оса тебя не ужалит?       Главный Комиссар одобрительно закивал:       — Именно. И тем более абсурдно считать, что оставленная в живых оса полетит благодарить тебя и просить прощения. То же самое: чем разбираться, какой конкретно муравей и по какой причине укусил тебя за палец, проще выжечь дотла весь муравейник, дабы никто уже не смог повторить его сомнительный подвиг. Эта система работает и в Индии, и в Афганистане, так почему же ей не сработать и в Лондоне? — думаем мы. Однако люди вроде Джеймса Монро, тыловые крысы, как правило, изворотливее угря. Они до последнего убеждены, что сбегут с корабля невредимыми, в то время как мы с вами, успевшие на своем веку понюхать пороху, будем прикрывать их спины… Вот к чему все идет, инспектор. И в таком случае как вы, так и я послужите им разве что славным пушечным мясом, покуда за стеною из хладных трупов немногих здравомыслящих людей они будут обсуждать свои гуманные затеи…       Фред помрачнел и опустил глаза. Он никак не мог понять, что в этих словах его особо покоробило. Противоречие? Сперва призыв "играть по их правилам", затем — обличение этих самых правил? Обвинения в адрес бывшего начальника — Монро, привыкшего действовать не в пример решительнее Уоррена? Да нет, не оно — иное. Возможно, это проклятое "мы с вами"…       В то время как он, капитан гвардии Ее Величества, не щадя своей шкуры, сражался на передовой, сэр Уоррен просиживал штаны над картами в безопасности, под защитой крепкий стен штаба. Он тоже, конечно, хранил память о многом: о стратегиях, тактиках, о многолюдных собраниях в ставке командования, где крикливые увешанные орденами старые вояки решали судьбы разрозненных, разбросанных по Индии и Афганистану частей. В сущности, даже с отвесных склонов иссушенного песчаного карьера, на дне которого располагался тогда гвардейский корпус, солдаты выглядели крошечными муравьиными фигурками, сбившимися в единое стадо, смиренно ожидавшими приказа, который должен был поступить из белого шатра, увенчанного знаменами, слабо колышущимися в вязком жарком воздухе. Но это со склонов, — а какими маленькими, должно быть, кажутся эти муравьи, когда они раздражающе медленно ползут по карте от Пенджаба до Кабула, и не видно конца их движению на запад.       Но пока генералы гневно стучали кулаками по столу, проклиная нерасторопных командиров, и отслеживали движение армий по картам, солдаты и офицеры плелись по пыльному бездорожью, месили сапогами ослепительно сверкающий песок и бурую грязь, вброд преодолевали мутные реки, изнывали днем от жары, ночами — от холода, проклинали дурное снабжение и мягкотелых политиков. Ни один из тех, кто спасался под благодатной тенью шатра, не видел неповоротливых, утопающих в грязи по самые колеса обозов с раненными, баюкающими забинтованные культи, придерживающими расходящиеся швы на разорванных животах. Никто из них не слышал ночные вопли этих заживо гниющих людей, молящих о смерти, обещающей избавление от нескончаемых мук; никто не знал о нехватке морфия, о холерных бараках, по какой-то вопиющей нелепости называемых полевыми госпиталями. И сэр Чарльз Уоррен, говоря об Англо-Афганской кампании, упорно повторяющий фальшиво объединяющее «мы», был так же далек от вереницы этих медленно плетущихся по карте муравьев, как далек был от них каждый генерал, видящий солдат только на торжественных смотрах. И если на парадах по плацу маршировали отборные доблестные войны в начищенных сапогах, воинственно-алых мундирах да при блестящих саблях, то по пустыням преодолевали бессчетные лиги насквозь пропыленные, грязные, оборванные люди, загребающие песок прохудившимися сапогами и обматывающие головы мокрым тряпьем, надеясь хоть ненадолго защититься от палящего солнца. Они добредали до очередной стоянки, скидывали с плеч тяжелые мешки и винтовки и как подкошенные падали там же, где стояли, не имея сил отползти в тень       Когда в семьдесят девятом году английские части во главе с генералом Робертсом брали Кабул, сэр Уоррен готовился к отъезду на родину из Южной Африки, где участвовал в Транскейской войне. Да откуда мог он знать о переправе через Логар, о кровопролитном сражении при Чор-Асаибе на подступах к городу, о последующем столкновении с превосходящими силами повстанцев на Асмайских высотах, где полегли лучшие люди Робертса, и англичане потерпели сокрушительное поражение…       Впрочем, верно, и такие люди, как Чарльз Уоррен, нужны. Должен же кто-то, хмуря косматые брови, клониться над планом сражения, должен кто-то рявкающим голосом ожесточенно надиктовывать координаты, приказы, директивы. В конце концов, ежели угодит снаряд в уютную штабную хибарку, так и засевшему там военному теоретику придется несладко — схватит свою порцию осколков и останется навеки погребенным под своими талмудами и картами.       Всякий человек хорош на своем месте, всякий служит по-своему: можешь прорубаться сквозь вражеские армии, перебредать бессчетные мили сквозь грязь и пески — ставь жизнь свою на кон, коли недорого ее ценишь, и иди без сожаления. А умеешь устраиваться в жизни… Что сказать? Это пустое. Обыкновенная зависть боевого офицера к штабнику. Даже, право, стыдно.       Уоррен величественно откинулся на спинку кресла. Фред хотел было что-то сказать, но снова осекся и слабо махнул рукой, точно отгоняя неприятное наваждение. Главный Комиссар глядел на него пристально, с негасимым превосходством во взгляде. Чрезвычайно непросто было выдержать этот взгляд, но офицер глаз не отвел, и сэр Чарльз великодушно сдался, обратился к лежащим на краю стола бумагам, перебрал несколько лежащих сверху листов, изредка поглядывая на недвижимого посетителя. Недоброе предчувствие закрадывалось в душу к Уоррену и не давало покоя. За всеми отстраненными разговорами о войнах да о морали он совершенно запамятовал о том, что за человек сидит перед ним, что пришел он не нравоучения слушать и не рапорты с донесениями на стол подкладывать, а, коли лично явился, так за чем-то особенным. Всякие прочие реплики его, недомолвки — все это было хождением вокруг да около, — думалось Уоррену, и он посуровел, мысленно обрубил поток длинных витиеватых речей и воспоминаний и пошел в открытую:       — Ладно, довольно валять дурака, — он сцепил руки перед собой и вновь уставился на посетителя, нервно подергивая усами, — зачем пришли? Черт с ними, с ирландцами, как, впрочем, и с вами. Говорите быстрее!       — Пришел просить об одолжении, — просто ответил Фред, проигнорировав самодовольный торжествующий блеск в глазах комиссара. — Сегодня, тотчас после перестрелки с ирландцами, ко мне обратился констебль из J-дивизиона. Он потребовал, чтобы я проследовал за ним к полицейскому моргу, куда было доставлено тело убитой ночью женщины. Свою настойчивость он пояснил тем, что совершенное преступление радикально отличается от обыкновенных происшествий в Бетнал-Грине…       — Интересно знать, чем же?       — Хотя бы характером повреждений: тело женщины было буквально вскрыто несколькими глубокими продольными разрезами.       Издевательски бесстрастное лицо сэра Уоррена помрачнело, пышные усы в последний раз нервно дернулись. Сколь бы глубоким ни было его желание проявлять исключительно равнодушие, искорка беспокойства все же промелькнула в щелочках глаз.       — Вскрыто? — переспросил он и многозначительно кашлянул. – Мда, и что же известно об этой несчастной? И о безумце, сотворившем подобное… злодейство?       Фред пожал плечами:       — Пока ничего, ведь я не имею никаких полномочий. Согласитесь, для продолжения расследования на территории неподвластного мне дивизиона мне необходимо как минимум ваше на то согласие, или, что эффективнее, — официальное разрешение, которое не позволит сотрудникам Департамента Бетнал-Грин чинить мне препятствия.       Несколько секунд генерал Уоррен сидел совершенно оторопело, часто моргая на посетителя, точно тот внезапно оказался припадочным сумасшедшим, сбежавшим из «желтого дома». Наконец, он прочистил горло и аккуратно уточнил:       — Вы хоть сами понимаете, о каком одолжении просите? Вы просите меня, пренебрегая законом о полицейских дивизионах, назначить вас в чужой район на дело, заранее закрепленное за инспектором Ридом. И на каком же основании, по-вашему, я должен ни за что ни про что отстранить от расследования человека, ничуть не уступающего вам? Потому только, что глупый мальчишка-констебль побежал в Уайтчепл и обратился к вам, к первому встретившемуся на его пути полицейскому?       — Не только поэтому. Потому еще, что я, в отличие от Эдмунда, со своей работой управился и ныне совершенно свободен. Кроме того, я не стал бы тяготиться вопросами юрисдикции, когда в одном из районов орудует опасный убийца.       — Вижу, что вы не стали бы тяготиться вопросами юрисдикции, Эбберлайн, ведь устав, видно, не для вас писан! Но сейчас не то время, чтобы действовать нахрапом.       Офицер нахмурился, выпрямился и твердо взглянул на комиссара.       — Да, не то, — нехотя согласился он, — но на то, чтобы высиживать да выжидать времени и вовсе нет. Не сегодня — завтра газеты раздуют из случившегося презабавную историю, и, будьте уверены, найдут пару слов для обличения полиции Восточного Лондона в безынициативности и трусости.       Сэр Чарльз Уоррен сердито кашлянул, пошарил широкой ладонью по столу и подтянул к себе чистый бланк и чернильницу. Складывающаяся ситуация ему чертовcки не нравилась, и перспектива работать с инспектором Ридом выглядела куда привлекательнее и спокойнее. Но, с другой стороны, нельзя было не признать: представлялась уникальная возможность без особой опасности для себя пустить в расход человека, не вызывающего доверия. Комиссар еще раз пристально посмотрел точно в глаза посетителю, нервно постучал по столу костяшками пальцев и покачал головой.       — Знаете, что мне в вас не нравится, Эбберлайн? Ваше необъяснимое умение портить отношения с людьми и неукротимое желание подставить под удар собственную голову. Вы или безумец, офицер, или фаталист, что, прочем, одно и то же… — Он вяло махнул кистью руки и склонился над бумагой. — Значит, вы готовы отвечать за все последствия в случае неудачного исхода дела?       — Сэр, клянусь, что ответственность за все возможные последствия без колебаний возьму на себя, и готов буду ответить по всей строгости, ежели не оправдаю ожиданий.       Уоррен согласно покивал головой, точно подтверждая, что именно такого ответа и ждал. Бумага была оформлена. Комиссар не без удовлетворения протянул руку за печатью, а затем широко подписался в углу листа, но не торопился отдавать документ.       — Вот что, Эбберлайн, вы человек военный, в этом ваше призвание. В полицию вас занесло, поскольку вы нуждались в деньгах, надеялись найти себе применение на родине. Место ваше, определенно, на фронте, и я снова и снова убеждаюсь в том, что всем было бы спокойнее… — Фред слушал несколько напряженно, было видно, что ему не по себе, нервным движением он оправил ворот шинели, ожидая окончания речи генерала, точно приговора. — Однако, коли судьба забросила вас в Лондон, служите и здесь так, чтобы не пришлось затем стыдиться. Дело препоручаю вам — берите, вот мое официальное разрешение. Но поберегитесь: за вашими неудачами я буду следить не менее пристально, нежели за вашими успехами. Так и запомните.       Он выпрямился во весь рост, Фред со скрипом отодвинул стул, встал навытяжку и откозырял, вскинув прямую ладонь к виску и чуть дернув углом рта.       — Благодарю, сэр.       Уоррен только отмахнулся:       — Оставьте при себе свою благодарность. Мне нужна не она, а результаты. Надеюсь в скором времени забыть об утреннем неприятном инциденте.

***

      Сержант уже с четверть часа простаивал в скверике под окнами, порядком продрог, и, когда только Фред, оправляя шинель, спустился по мраморным ступеням крыльца, немедленно бросился ему навстречу.       — Ну что же, как все прошло, сэр?       Офицер невесело рассмеялся и нетерпеливо вытянул из кармана пачку сигарет.       — Одно из двух: либо генерал Уоррен сегодня отмечает годовщину какого-то приятного события, либо он задумал с треском и блеском вышвырнуть меня на передовую. В любом случае дело у нас в кармане, сержант. Теперь рассказывайте, как ваши успехи?       Яркие эмоции редко беспокоили ровное лицо сержанта своим присутствием: облегчение и радость часто выражались спокойной, величественной, но всегда искренней улыбкой. Вот и теперь он довольно улыбнулся и заложил руки за спину, точно собирался исполнить оперную арию. Глядя на это лицо, Фред подумал, что не напрасно решил не тревожить коллегу своими внезапными глупыми опасениями.       А опасения были, и офицер не успел еще в них толком разобраться. Со всей определенностью было ясно одно: когда он шел к генералу Уоррену, он меньше всего рассчитывал на успешный исход дела. Глава Столичной Полиции был не тем человеком, который мог бы с легкостью дать своим подчиненным право поступать так, как им заблагорассудится; наоборот — в его понимании ценнее всего стояло исполнение ими предписаний, устава, его непосредственных распоряжений, наконец, а не личная инициатива. Что подтолкнуло сэра Чарльза к столь быстрому и легкому согласию? Шутка шуткой, да только не решил ли он действительно поскорее избавиться от неугодного подчиненного и отправить его к чертям? Все это стоило обдумать на досуге, но сейчас — какой досуг!..       — Что ж, и я времени даром не терял, сэр, зашел в Ламбетский работный дом, описал покойную и узнал следующее. Звали ее Полли Николз, она часто и подолгу жила в этом учреждении, работала прачкой, стирала и подшивала одежду для бедняков, но однажды похитила партию белья и более не появлялась. Постоянного места жительства у нее, похоже, не было, по крайней мере здесь об этом ничего не знают, но известен адрес: 5D, Стемфорд Стрит — где живет ее бывший муж, Уильям Николз, а также трое их детей. Также известно, что отец несчастной проживает в Кэмбервелле, но в работном доме мне намекнули, что с ним покойная отношений не поддерживала.       Фред внимательно выслушал эту тираду и отбросил окурок.       — Тогда нечего ждать: едем на Стемфорд Стрит, поговорим с детьми, с бывшим мужем, — возможно, что и прояснится.       Сержант уклончиво покачал головой.       — Не торопитесь, сэр. Я догадывался, что главный комиссар задержит вас не менее чем часа на два-три, потому наведался в этот дом, однако жильцов не застал; соседи посоветовали мне зайти попозже — днем, во время обеда. Однако я мне удалось узнать еще, что на Дорсет Стрит в доходном доме миссис Финчли снимает комнату некая… — он мельком заглянул в свои записи — Кэтрин Эддоуз с дочерью. Одно время она подрабатывала в Ламбете и была хорошей подругой Полли. Так как намереваетесь поступить?       Офицер поежился и засунул руки в карманы. Ветер, усиливаясь, без устали гнал по улице осыпавшиеся желтовато-бурые кленовые листья, заботливо собирал их в тупиках, у обочин, возле тротуаров и перемешивал, скатывал в сырые вязкие клубочки. Не терпелось уйти в тепло от промозглого леденящего ветра, безжалостно продувавшего шинелишку, закрыться хоть какими — даже картонными — стенами, усесться в уголке, вытянуть ноги и выпить вожделенную чашку горячего чаю. Более ни о чем думать не удавалось, точно ветер выметал всякие мысли из головы.       — Смысла выжидать я не вижу, — поеду на Дорсет Стрит, посмотрю, что там можно узнать. А вы, сержант, ждите возвращения этих родственников. Только не вздумайте дежурить на улице — забирайтесь в ближайшую кофейню и не высовывайтесь — холод зверский…

***

      Железнодорожный мост, перекинутый через широко распластавшуюся путанную сеть ржавых рельс, был узок и грязен. Там, внизу, за ледяными стальными перилами во влажном маслянистом дыму изо всех сил громыхая многотонными колесами и пыхтя закопченной трубой набирал ход паровоз, тянущий за собой изогнувшиеся черной лентой вагоны с побуревшими крышами. Возле железной дороги, соблюдая почтительную дистанцию в десять ярдов, сгрудились изломанные, покосившиеся конструкции высоких совершенно черных от сажи и копоти домов с забрызганными грязью слепыми окнами. Тяжко чадили утыканные трубами крыши, выбрасывая к облакам широкие полосы едкого дыма.       Фред пешком преодолел мост, прошел по узким улицам, загроможденным строительным мусором, ржавым железом, шлаком и прочим грязным, черным, точно обгоревшим хламом. Он выбирал направление интуитивно и не мог бы при всем желании сказать, как ориентируется в безысходном лабиринте улочек, переулков, дворов и тупиков, в коих рисковал заблудиться и иной местный сорванец, не то что забредший чужак.       Улицы были практически пусты. По обеим сторонам дороги громоздились, пиля низкие облака острыми темными крышами, старые кирпичные строения в четыре-пять этажей с обветшавшими фасадами, побитыми окнами, заткнутыми паклей, и выщербленными балконами, опасно нависающими над тротуаром. Навстречу шли, выныривая из подворотен и воровато озираясь, сгорбленные старухи в трех проеденных молью шалях, накрученных на искривленные плечи, усталые, рано постаревшие женщины с проваленными печальными глазами, шкодливые босые оборванцы в обносках, обрюзгшие подвыпившие с утра мужчины. Редкие осунувшиеся безрадостные лица выглядывали из-за мутных оконных стекол; местные жители, знающие друг друга в лицо, косились на незнакомца недобро, но не приставали — военная форма и револьвер на поясе отпугивали даже самых отчаянных.       В районе Артиллери Стрит, где мрачные дома обступали улицу все теснее и жались друг к дружке вплотную, буквально врастая грубыми боками в бока соседей, Фред, доселе выбиравший направление интуитивно правильно, забрел в глухие дворы и сбился с пути. Пришлось, изрядно покружив в лабиринте будто крысами проеденных щелей, перемахнуть через высокий гнилой забор и, заново сориентировавшись по облупившейся ободранной вывеске, продолжить путь по Рейвен Роу.       Тяжелый маслянистый воздух можно было пить, как кисель; он проникал в легкие, оседал горьковатыми капельками в горле, песком скрипел на зубах. Совсем рядом изрыгали в небо тонны сажи толстые прокопченные трубы ближайшего завода. На перекрестке офицер вымотано остановился перевести дух, но тотчас тяжело закашлялся. Приступ не отпускал долго, так что сердце зашлось и в висках зашумело, загудело, точно где-то в голове по заранее проложенным рельсам пронеслись, вереща гудками, десятки поездов. Он раздраженно сплюнул, отделился от стены, о которую опирался плечом, отряхнулся и ускорил шаг, не обращая внимания на гудящие от усталости ноги.       Дорсет Стрит, на которую он вылетел, едва не сбив с ног медленно ковылявшего навстречу бородатого старика, не выглядела благополучнее улочек у железной дороги. Среди встречных озабоченных лиц попадалось столь же много эмигрантов из самых разных уголков света, нищета и голод лютовали здесь так же, как и всюду в неблагополучных районах Ист-Энда. Только над черными крышами домов, над закоптелыми трубами и обшарпанными фасадами возвышалась, ясно белея высоким шпилем, Церковь Христа.       Нужная дверь нашлась спустя некоторое время по облезлой неказистой вывеске "Благородный Доходный Дом Д. Г. Финчли"; в конце этой гордой надписи удачно расположился нарисованный некогда ярко-розовой краской пышный распустившийся цветок. В выцветших очертаниях угадывалась роза. У розы, применив некоторую долю фантазии, можно было обнаружить глаза в обрамлении длинных ресниц и даже смутные очертания губ.       Зеленоватая крашенная дверь тоже не обошлась без изысков: на ней, ровно на уровне глаз взрослого человека красовалась скульптура маленькой женской руки, призванная имитировать бронзу. На поверку рука оказалась железной; мало того, у нее не доставало указательного пальца, ногти же на остальных, шутки ради, были неаккуратно размалеваны алой краской, так что казались объеденными под самый корень. Под рукой располагалась табличка: "Звонить", но, поскольку звонка рядом не обнаружилось, а у двери жалостливо висел лишь шнур от колокольчика, в то время как сам колокольчик ожидаемо стащили много лет назад, то под первой вывеской висела вторая, призывавшая "Стучать!".       Фред замер на минуту, спешно докурил, не найдя более подходящего места, отбросил окурок на мостовую и трижды постучал в дверь.       Открыла дородная, обрюзгшая немолодая женщина в темно-коричневом старомодном платье с рюшами, — только оно, казалось, сдерживало эту расплывающуюся на глазах бесформенную фигуру и придавало ей почти человеческую форму. От платья пахло нафталином, затхлым подвалом и чем-то кисловатым, — пожалуй, едой.       Женщина поправила темные волосы, уложенные в нелепую высокую прическу по моде прошлого века и близоруко сощурила на посетителя маленькие острые глазки. Широкое жирное лицо ее сохраняло неопределенно-опасливое выражение. Скорее всего, она не преминула бы захлопнуть дверь перед носом незваного гостя, но его ладно сидевшая серая офицерская шинель с погонами и подчеркнуто хорошая выправка заставили ее передумать. Впрочем, забаррикадироваться обратно в доме ей бы и не удалось: мужчина ловко подпер дверь носком сапога, так что хозяйке оставалось лишь расплыться в широкой елейной улыбке, — лицо ее разъехалось, глаза сощурились до крохотных щелок, крупная верхняя губа приподнялась, обнажая ряд желтоватых зубов, перемежавшийся золотыми.       Офицер пригляделся и понял, что она чудовищно похожа на огромную бородавчатую жабу, и, хотя женщина еще не сказала ни слова, уже представил, что у нее должен быть невысокий, квакающий голос. Так и оказалось: ее мягкое "Добрый день" донеслось будто из глубин болота.       — Добрый, — согласился он и извлек из кармана полицейское удостоверение. — Я инспектор Фредерик Эбберлайн из отдела H Скотланд-Ярда. Мне необходимо поговорить с одной из ваших квартиранток, и я надеюсь на ваше содействие.       Женщина потянулась поближе к удостоверению, вдумчиво и тщательно просмотрела его со всех сторон, еще раз подозрительно оглядела гостя и снова растянула жабий рот в улыбке.       — У меня, прошу заметить, благородный дом, — быстро заговорила она, — приют для путешественников и самых благообразных людей, не способных ни на какие преступления. Я исправно плачу налоги и совсем недавно…       — Не смею сомневаться в вашей добропорядочности, но я пришел не за этим. Скажите, проживает ли у вас некая мисс Кэтрин Эддоуз? Мне нужно задать ей несколько вопросов; надеюсь, вам я при этом не доставлю неудобств.       — Проживает, — нехотя отозвалась хозяйка и чуть отодвинула свое грузное тело с прохода, — вы можете сейчас ее застать — они уходят, в основном, ближе к вечеру…       — Они?       — Да, — отмахнулась "жаба", — Эддоуз и ее подруги. Проходите. Осторожно, лучше пригнитесь, не то ушибете голову — двери у нас низкие!       Мужчина последовал ее совету, переступил порог дома и огляделся. "Благородный дом" представлял собой ровно то же самое, что обычно могут представлять из себя дома самого низкого пошиба, но с непременной претензией на уют и шик. Фред мог предположить, что комнаты здесь так же малы, как чуланы для швабр, а жильцы столь же похожи на людей "благообразных", как постельный клоп похож на божью коровку.       По правую руку от входа круто взлетала наверх шаткая узкая лестница, сиротливо прибившаяся к стене, - она, по всей вероятности, вела к жилым комнатам. По левую красовалась импровизированная гостиная — наверное, одно из самых больших и просторных помещений во всем доме. Здесь на фоне замечательных цветастых бумажных обоев, якобы олицетворяющих легкое деревенское изящество, мрачно выступали бесформенными грудами несколько разнокалиберных кресел, обитых ирландским ситцем, и колченогих стульев, тесно обступивших низкий обшарпанный газетный столик. Стену украшала единственная криво повешенная фотография, запечатлевшая хозяйку, — в ту пору еще не настолько расползшуюся в ширину, — рядом с тощим, болезненного вида мужчиной. Судя по траурной ленте на раме, несчастный не вынес непомерного груза брака и раньше времени отдал концы. В дальнем углу гостиной можно было разглядеть еще три двери, одна из которых точно вела в кухню, — это становилось очевидным, судя по грохоту посуды, доносившемуся оттуда; вторая следовала в покои хозяйки, а третья могла быть как проходом в чулан, полный пыльного хлама, что вечно копится в подобных домах, так и — в лучшем случае, — в комнату для умывания.       Хозяйка старательно пыталась развеять неблагоприятное первое впечатление от увиденного беспрерывным разговором. За те две минуты, которые ушли на то, чтобы окинуть взглядом помещение, она уже успела рассказать о скоропостижной кончине своего возлюбленного мужа, о том, как прониклась она любовью и уважением к несчастным, о том, как стала помогать путешественникам и прочим нуждающимся и стала сдавать комнаты.       Ее квакающий голос стал удивительно вязким и тягучим, как сахарный сироп; одно слово цепляло другое и мягко рождало третье. Прервало ее речь только напоминание о цели визита, — тогда кваканье вновь зазвучало отчетливее:       — О, я сейчас же ее приведу, сию же минуту, но, господин офицер, заметьте себе, что это ужасная женщина. Я нисколько не удивлюсь, если она даже что и украла, то бишь крадет по сей день. И даже если на худшее что способна — тоже не удивлюсь, ибо низка, коварна и недостойна. На нее бы плюнуть да раздавить, но уж такова душа моя — не могу терпеть страданий других людей, — смотреть страшно до того, что сердце участливо откликается на зов, — только оттого и держу ее, неблагодарную!       Она уплыла в гостиную, подметая пол подолом платья, оттуда махнула рукой, приглашая посетителя следовать за нею, затем подошла ближе к двери на кухню, приложила ухо к замочной скважине и, удовлетворившись услышанным, позвала приторно-сладким, придушенным голосом:       — Миссис Эддоуз, Кэтрин, дорогуша, пришел джентльмен, желает вас видеть сию же минуту! Поторопитесь! Из кухни донеслось приглушенное ворчание, затем с пронзительным металлическим грохотом рухнули на пол какие-то кастрюли и сковороды, и дверь распахнулась одним резким яркостным движением. Хозяйка вовремя успела отскочить с поразительной ловкостью старой верткой кошки и приглушенно зашипела.       Из раскрывшегося проема особенно не торопясь, озираясь по сторонам с явным недовольством, выступила немолодая женщина лет сорока. Строгое землистое лицо ее выглядело усталым, у губ залегли две глубокие вертикальные морщины, а уголки близко посаженных небольших глаз скосились книзу. Платье выглядело изрядно потрепанным и несвежим, наскоро повязанный заляпанный фартук она, досадливо скомкав, отшвырнула в сторону. Выйдя на середину комнаты, она устало оттерла пот со лба, поправила тугой пучок темно-каштановых волос, уперла руки в боки и выжидающе взглянула сначала на хозяйку, затем на посетителя.       «Жаба» широко улыбнулась огромным ртом. Несколько мгновений Фред молчал, буравя недвусмысленным взглядом ее грузную фигуру до тех пор, пока она, наконец, не сообразила, что от нее требуется.       — Я вас, пожалуй, оставлю, — извиняющимся тоном прогудела она, — много дел.       И неторопливо, точно фрегат на всех парусах, прошествовала к одной из дверей.       Кэтрин плотнее запахнула старую шаль и выжидающе сложила руки на груди. Вид она приняла донельзя сердитый и почти комичный. Весь ее облик кричал о том, что первой фразой, сказанной этой женщиной, будет нечто возмущенно-грубоватое: "Вы подумайте! Еще одного черта принесло!", но, как бы офицер ни гадал, он очень слабо приблизился к истине.       — Вот ведь жирная свинуха! — хмуря брови, проворчала она вслед исчезнувшей хозяйке. — Старая корова! Всю жизнь в этих стенах гниет. Какая я ей, к чертям, дорогуша? Надеюсь, вы еще не слишком очарованы этакой ее любезностью? — Недоверчиво хмыкнула она Фреду так, точно все это время говорила именно с ним. — Возможно, правда, вы и умнее тех дураков, которые приходят сюда обычно из различных комитетов и комиссий. Этих она знает, как одурачить: в манере лить елей на душу не уступает сестрам милосердия из военных госпиталей, а слова все — из репертуара святош «Армии Спасения». Сострадание, соучастие… Тьфу! — Она удержалась, чтоб не сплюнуть на пол и только резко рассекла рукой воздух, демонстрируя тем самым, что и говорить больше не о чем. — Думаете, она, кстати, оставила нас наедине? — Это ненадолго. Она, верно, за стулом на задний двор вышла, — старая кляча, ноги не держат, вот она стульчик себе и приспособила. Подставит его к двери, ухом прильнет к замочной скважине и наслаждается спектаклем, слушает. Всех жильцов гоняет почем зря, недостаточно мы, видать, хороши для ее "благородного дома", а чуть вплетаются в голос ее сладенькие нотки, — видать, с проверкой пришли. Вы совсем не похожи на чиновника, — рассудила она, и Фред еще раз удостоился самого наиподробнейшего изучения, — хотя жизнь меняется, люди меняются, все вокруг!..       Он коротко усмехнулся и покачал головой:       — Не велика ли честь? Я инспектор Фредерик Эбберлайн из Скотлад-Ярда.       Женщина выглядела разочарованной. Брови ее взлетели кверху, на секунду она даже перестала складывать фартук и снова бросила его на одно из кресел.       — Вот оно что!.. — не без сожаления протянула она. — Странно, что в последнее время мне все чаще приходится иметь дело с военными или полицейскими. Хотя, должно быть, нынче и не бывает по-другому: все вокруг норовят друг за другом проследить, подслушать, донести кому следует… Вы, я вижу, служили? — Она заострила внимание на капитанских погонах и пожала плечами. — Хорошо устроились. Вот муж мой тоже служил, да только ничего у него в мирное время не вышло — спился.       — Я офицер кавалерии… Был им восемь лет назад. А муж ваш в каком полку служил? — спросил он больше для порядка и приготовился услышать название какого-то захудалого, потрепанного корпуса, о котором никто никогда ничего не слышал, о людях, которых пускали впереди, как пушечное мясо.       — В Ирландском Пехотном, — сухо ответила Кэтрин, и офицер уважительно склонил голову. — Он ирландец был настоящий; я-то нет, из Вулверхэмптона — это дальше на север, к побережью.       — Далеко вас занесло… — Пробормотал Фред безо всякого, впрочем, удивления.       Окраины города кишели приезжими хотя бы даже из шотландского Абердина или ирландского Белфаста. В утлых домах, приткнувшихся то тут, то там в темных переулках, ютились еврейские семьи. Столицу Великобритании наводняли эмигранты со всего мира: французы, американцы, русские, индусы, китайцы, и если для каждого из них дорога стоила того, чтобы оказаться здесь, то почему она должна была напугать эту смелую женщину?       Возможно, конечно, потому, что Лондон, умело заманивший ее огнями кажущегося благополучия, стремительно свернул праздничный маскарад и ловко захлопнул мышеловку. И кто она теперь? В своем Вулверхэмптоне, будучи замужем за инвалидом Восточных кампаний, она, возможно, имела шанс получить не последнее место на заводе.       А здесь одна крошечная человеческая жизнь, одна пара умелых рук ничего не значат, потому как рук таких и жизней настолько много, что никто не интересуется тем, насколько они хороши и полезны.       — Так что же, мне вещи собирать? — Устало спросила она, будто уже в который раз проходила одну и ту же до боли знакомую процедуру.       — Вещи? — Недоуменно переспросил Фред. — Вы думаете, я намерен вести вас в тюрьму? Пока не вижу никаких на то оснований.       Кэтрин Эддоуз с минуту непонимающе смотрела на него, часто смаргивая.       — Разве не ваши люди каждые полгода врываются в окрестные дома и, угрожая хозяевам черт знает чем, обшаривают помещения от подвала до чердака, ища укрывающихся от руки закона ирландских сепаратистов, социалистов и прочих представителей антианглийских взглядов? Разве не уводят за решетку тех, кто по глупости или по доброте душевной приютил нуждающегося в защите? — Она подступала все ближе, рассерженно комкая в руках фартук и прерывая речь лишь для того, чтобы сдуть со лба выбившуюся из пучка тощую прядь волос. — И наш дом не обошли стороной: вломились ближе к ночи, стучали сапогами почем зря, нагнали страху, под каждый камень заглянули. Если вы — инспектор, то неужто не вы в ответе за все это варварство?!       "В некоторой степени, — ответил про себя Фред, — в некоторой степени…". В самый разгар динамитной войны, развернувшейся на улицах Лондона, почти каждый дом в трущобах мог похвастаться тем, что где-нибудь: в темном ли сыром подвале, в чулане ли под лестницей непременно укрывался хотя бы один член какой-либо террористической организации, коих на то время существовало великое множество. Инициатива бороться с сепаратистами любыми средствами, в том числе силами полувоенных отрядов, обходящих самые "сочувствующие" ирландскому национальному движению районы с обыском — была в том числе его идеей. Но только с оговоркой "в том числе".       Солдат из окопов можно поднимать уговорами или пинками — как угодно. Второй способ ведь изобрел не он, но яро поддержал эту идею и использовал ее с большим успехом. Не придумал, а лишь использовал, лишь использовал… Почему-то пинки всегда удавались ему лучше, нежели уговоры. Возможно, потому, что им он верил больше.       — Ну, а если не за этим, — нахмурилась она и сложила руки на груди, — то зачем же я вам понадобилась? Пожалуй, старовата для вас кляча, молодой человек, — вам и кивка головы достанет, чтоб иную девицу увести. Офицер криво усмехнулся, но, глянув на часы, в миг утратил всякую веселость: стрелки неумолимо приближались к часу дня, а уже в два сержант ждал его на Стемфорд Стрит.       — Благодарю, — сухо отозвался он. — У меня есть к вам несколько вопросов, и все, что мне требуется — подробные ответы. Ясно?       Кэтрин кивнула и угрожающе сощурилась:       — Ясно. — И махнула рукой на одно из продавленных кресел. — Присаживайтесь, если хотите. Я-то все равно сяду: ноги больные, а еще всю ночь на перекрестке торчать. Работа у меня такая: по-вашему — "падшая женщина" называется.       Фред пропустил ехидное замечание мимо ушей и свободно уселся в кресло, всецело ощутив на себе жесткость скрипучих пружин. Положил на колено записную книжку и достал из нагрудного кармана блестящую черную ручку — свежее весеннее творение британских изобретателей. Ручка привлекла внимание Кэтрин, и женщина ненадолго отвела настороженный изучающий взгляд от офицера. Он не торопился задавать вопросы, в свою очередь разглядывая собеседницу с должным вниманием, но его интерес мог назваться исключительно профессиональным. Некоторую неловкость, однако, вызывало то, что и Эддоуз вела свой осмотр крайне детально и, в своем роде, тоже профессионально, отчего мужчина чувствовал себя скорее статуей древнегреческого бога в Хрустальном Дворце.       — Скажите, вы были знакомы с некой Полли Николз? — спросил он, желая немедленно нарушить неловкую тишину.       Женщина немедленно прекратила отвлеченный осмотр и насторожилась. Пожалуй, давала о себе знать давно засевшая глубоко в мозгу привычка прятаться, умалчивать, изворачиваться, — черта, которой могут похвастаться многие изгнанники общества. Несколько секунд ей никак не удавалось стереть с лица маску явного недоверия, но вскоре, тяжело вздохнув, Кэтрин равнодушно пожала плечами.       — С чего вы это взяли?       — Вас неоднократно видели вместе возле ночлежного дома на Трол Стрит, а в работном доме Ламбет мне подтвердили, что вы были близкими подругами. Будете отрицать?       Отрицать она не стала, лишь спокойно хмыкнула и откинулась на спинку кресла.       — Не знаю, почему вы верите этим старым девам из Ламбета, а мне – нет. Даже если бы я знала ее, то неужели сказала бы вам хоть слово, что могло бы помочь вам упрятать ее за решетку?! Пусть в Англии проституция не запрещена официально, но при большом желании в талмуде законов можно найти любую статью, и даже настолько абсурдную. Почем я знаю, что она не пострадает от моих слов? — поинтересовалась Кэтрин и спешно поправилась: — Кем бы она ни была…       Однако она тотчас смекнула, что дальше отрицать очевидное знакомство не имеет смысла, обреченно кивнула и суховато спросила:       — Что Полли еще успела натворить?       — У вас есть основания полагать, что она могла что-то натворить?       — Нет, — раздраженно отмахнулась собеседница, — но ее вполне могли поймать ночью на улице и отправить отсыпаться в камеру, или отобрать деньги, или свалить ее в какую-нибудь канаву… — будто вы не знаете, на что способны люди!       А еще ее могли до смерти запинать ногами, могли покалечить в потасовке возле паба, могли силой увезти в какой-нибудь бордель поплоше и заставить до скончания своих дней ублажать там самых экзотических клиентов. Но случилось другое, и кто сказал, что это другое — хуже. Пожалуй, в ее положении худшим исходом было остаться в живых.       — Хорошо. — Фред сделал пару пометок в книжке, думая о том, что ни черта это не хорошо, а Кэтрин, близоруко прищурившись, попыталась проследить за его рукой и прочесть отдельные слова, но не преуспела. — Я верно понимаю: она работала прачкой в работном доме?       — Нет, она ушла оттуда полгода назад. Теперь там работаю я: стираю, убираю, шью — что придется.       — Она ушла, потому что украла вещи, так?       Кэтрин возмущенно вскинула на него глаза:       — Это еще вам кто наплел? Впрочем, там наговорят, насплетничают такого… Старые клячи! — Однако гнев быстро сошел с ее лица и глаза погрустнели; она вздохнула, отвернулась и заговорила совсем тихо и горестно: — Тяжелый год тогда выдался, холодная зима, негде было заработать и пенни, — Полли как раз тогда работала на Ламбетский работный дом. Взяла одежду, как обычно, большой заказ, а обратно не вернула: с тех пор мы почти все в краденных ею вещах ходим, только благодаря ей и не околели, ей-ей. Но к чему вам это? Хотите упрятать ее за решетку за воровство?       Мужчина не ответил, написал еще строчку и задумчиво постучал ручкой по бумаге.       — Когда вы виделись с ней в последний раз?       Собеседница задумчиво побарабанила пальцами по подбородку, поправила пару жиденьких прядок полос и покачала головой:       — Она уже с неделю не жила здесь, в нашей комнате. Раньше она приходила гораздо чаще. Мы ночуем все вместе: я, еще две женщины да Полли. Снимаем угол на пятерых и размещаемся — пусть тесно, но хотя бы не на вшивых лавках в ночлежке. Она как раз в ночлежке жила последние дни: мы решили — нашла там постоянного клиента и не стали вмешиваться — в ее состоянии трудно подцепить хотя бы даже стосковавшегося по женщинам матроса!       Фред пытливо поглядел в глаза женщины. У него не было оснований не верить ее словам, но, судя напряженно-сосредоточенному выражению ее лица, в голове Кэтрин все еще проходила напряженная мыслительная деятельность.       — Возможно, это не все? — подсказал он. — Для хороших подруг, коими мне вас отрекомендовали, вы достаточно мало беспокоитесь о жизни друг друга…       — Мало?! — вскинулась она. — Да что вы об этом знаете! Только незнание может сблизить людей, попавших в наше положение. Чем меньше мы знаем друг о друге, тем более можем друг другу доверять: груз прошлого, переложенный на чужие плечи, гнетет подчас сильнее прежнего. Зачем мне ее жизнь? Чему я могу научить взрослую женщину? — она вольна сама решать, где спать, с кем и как долго, и не мне судить ее за ошибки и мелкие преступления! Она воровала, скажете? Да, черт возьми! Только воровала она для нас всех или для себя, что, в сущности, одно и то же; нужно было выживать, и Полли делала ровно то, что сделал бы каждый хоть немного цепляющийся за существование человек.       Офицер дотянулся до стола, положил блокнот и ручку и сцепил руки на коленях. "И не поспоришь… — подумалось ему. — Мерзко это, конечно: украла вещи, какие-нибудь юбки, тряпье, обноски. Дошло б дело до полиции — оказалась бы в тюрьме, а там бы началось: допросы, фотографии, Бертильон (3), затем — работы каторжные. Да и я должен сейчас сделать осуждающее лицо. Не выходит. Оказавшись на ее месте, может, сам бы украл".       — Вы ведь виделись с ней еще раз?.. — Спросил он таким тоном, словно говорил "да не валяйте же дурака". — Ночью ирландцы подожгли Шадвелл Док, пламя стояло долго и привлекло огромную толпу народа. Вы были в доках ночью? — Женщина нехотя кивнула головой, избегая смотреть ему в глаза. — Вспомните, может, в толпе вы видели свою подругу?       Кэтрин молчала. Лицо ее не могло скрыть обуревавших душу сомнений. Время уходило, но Фред решил ее не торопить. Возможно, наступил именно тот момент, когда следовало проявить хоть немного столь необходимого терпения и не давить на важного свидетеля ни вопросами, ни намеками.       Он зябко поежился: единственная ржавая печь в доме стояла нетопленная, ни внутри, ни рядом не завалялось ни щепки. Только теперь в совершенной тишине ему удалось уловить странный скребышащийся шорох, — не то тараканы шуршали за отходящими от стены обоями, не то мыши сновали по углам. Теперь он отчетливо уловил, что грохот и позвякивание посуды за кухонной дверью совершенно стихли, хотя на всем протяжении разговора нет-нет да доносилось оттуда железное или стеклянное дребезжание. Сама дверь была чуть приоткрыта, и офицер было подумал, что это хозяйка проявляет столь непомерное для ее возраста любопытство, но почему-то тотчас отбросил эту мысль. Любая слежка так или иначе вызывала у него беспокойство и раздражение: еще с войны он вынес, что за приоткрытыми дверями чаще всего не скрывается ничего хорошего. Он хмуро уставился на неширокую щель, в которую подглядывало какое-то маленькое существо. Существо оказалось вертким и шустрым и явно считало, что невероятно ловко замаскировалось, укрывшись за стенкой. Вероятно, поэтому, обнаружив, что его заметили, оно напоследок стрельнуло из-за дверного косяка широко распахнутыми от испуга темно-карими глазами и скрылось из виду. Фред еще несколько мгновений буравил взглядом дверь, за которой вновь возобновилась шумная возня, и задумал уже спросить о столь шустром любителе пряток у сидящей напротив женщины, но она внезапно заговорила, и расспросы пришлось отложить.       — Да, мы с Полли виделись возле доков ночью. Но мы проговорили совсем недолго — я и думать забыла об этой встрече. Полли сказала, что трижды за вечер пропивала заработанные деньги, — впрочем, по ней было видно, бедняжка едва на ногах держалась. Я предложила отвести ее домой, сюда, но она заверила меня, что еще подзаработает, а затем, если ей не удастся разделить койку в ночлежке с мужчиной, она вернется к нам. Поскольку она не вернулась… Постойте…       Женщина беспокойно поерзала в кресле, сощурила глаза и подалась вперед. Всем видом своим она демонстрировала крайнее беспокойство; прокравшиеся в разум подозрения прочно укреплялись в душе и перерастали в искреннее волнение.       — Куда она направилась после? — торопливо спросил офицер, но сбить с толку Кэтрин, все более уверявшуюся в надсадно стучащих в голову жутких мыслях, было уже невозможно.       — Черт возьми, вы мне скажете наконец, что произошло?       — Куда она пошла? — медленно, почти по слогам повторил Фред. Кэтрин упрямо помотала головой:       — Так, я ничего не скажу, покуда вы не объясните мне, в чем дело!       Мужчина настойчиво посмотрел на нее, но не добился ничего, кроме ответного полного выжидания взгляда.       — Ну хорошо, — угрожающе спокойно согласился он, коротко пожав плечами, вытащил из кармана сигареты и спички и закурил. Лицо его на мгновение дрогнуло в нервической усмешке, он задумчиво провел рукой по взъерошенным волосам и глубоко затянулся.       — Миссис Эддоуз, вы — последняя, кто видел Полли Николз в живых. Той же ночью ее разорвали в подворотне.       Ответом было молчание. Кэтрин сидела, безвольно свесив руки, и едва слышно зашептала губами "Да-да, я так и предполагала…". Лицо ее было бледно и озабоченно, уголки губ опустились; женщина судорожно вздохнула и плотнее закуталась в шаль, затем сдернула со спинки кресла брошенный фартук, и зачем-то тяжело поднялась на ноги. Все было кончено и, наверное, кончено совсем не так, как думалось изначально. Фред замешкался и на какой-то краткий миг почувствовал неловкость: следовало бы или, извинившись, уйти из этого дома, оставив ее переживать горе в одиночестве, или предложить помощь, дабы оправдать свое присутствие, но ни то, ни другое он сделать не мог. "Пусть стыдно, — решил он про себя, — но это пройдет. Зато спокойно, чертовски спокойно".       За кухонной дверью, разрезав тишину, что-то металлически звякнуло об пол, и этот пронзительный звук пробился сквозь купол мертвенной тишины, нависшей над Кэтрин. Она пошевелилась, обернулась, но дверь не приоткрылась, за ней вновь началась все та же ровная, размеренная возня, и чей-то чистый голос затянул беззаботную песенку с непонятными, сухо шелестящими словами.       Фред всегда считал, что не умеет утешать; он никогда не знал, что сказать человеку, только что потерявшему близкого друга или родственника. Что тут скажешь? Какие слова окажутся настолько мягки и осторожны, что не разбередят рану, но выразят собою всю глубину твоего личного горя и сострадания? Какие фразы обладают целительными свойствами залечивать разверзшуюся пропасть потери. Какие разобьют плотную, непробиваемую стену пустого и пугающего "никогда"?       — Мне очень жаль… — неуверенно проговорил он, едва ли не со стороны услышав, как деревянно прозвучали эти слова. — Жаль, что должен вас еще побеспокоить. В Ламбетском работном доме мне сказали, что вы приходили не одна, а с дочерью, которая также хорошо знала вашу подругу. Можно с ней поговорить?       Кэтрин неловко дернула головой; добрая половина слов так и не достигла ее ушей. Расслышав или прочитав по губам ожидаемое «мне очень жаль», она с усилием растянула губы в невеселой улыбке. Теперь приходилось свыкнуться с мыслью, что слова сочувствия будут сыпаться на ее голову на протяжении еще многих недель.       Сколько еще подобных «очень жаль» скажут знакомые, избегая глядеть в глаза, сколько нелепых, подвешенных в тишине «сочувствую» будет брошено в воздух, сколько возгласов «какой ужас!» потонет в душной пустоте…       — С дочерью? — непонимающе пробормотала она, точно пробуждаясь от тяжелого сна. – Ах, вы, должно быть, о Мэри… Не стоит, — слабо попыталась возразить она, — не нужно ее волновать.       — Она все равно узнает, миссис Эддоуз, — не до конца понимая происходящее отозвался Фред, — я вынужден настаивать. Если хотите, я постараюсь не говорить ей о случившемся, но спросить о Полли просто обязан, — это моя работа.       Работа. Женщина повернулась к нему. В ее глазах совершенно не было цвета и понимания. Сил сопротивляться у нее не оставалось, и Кэтрин обреченно махнула рукой: «будь что будет», нервно сглотнула, перевела дух и позвала:       — Мэри! Подойди.       Веселая песенка оборвалась, стих ясный звон посуды, затем кто-то прошлепал босыми ногами к кухонной двери, и та медленно, приоткрылась, грубо скребанув по полу.       Из проема в комнату вышла, низко склонив пушащуюся рыжеволосую голову, нескладная, тощая девушка на вид не старше семнадцати лет. Руки и ноги ее были исцарапаны, в синяках и ссадинах, и две свежие царапины угадывались на лбу. Она шла робко, нехотя, точно поднималась на эшафот, и лишь изредка бросала настороженные взгляды то на Кэтрин, то на Фреда.       Женщина тихо приблизилась к девочке, положив ей руки на плечи, заставила сделать еще пару шагов вперед и прошептала, наклоняясь к самому ее уху:       — Мэри, этот джентльмен хочет с тобой поговорить, — голос предательски дрожал и не мог вселить присутствие духа даже в бездушный камень. — Будь умницей, просто отвечай на его вопросы, и все будет хорошо, договорились? И обуйся, дереза!       Девочка покивала головой и ненадолго скрылась на кухне; из гостиной можно было проследить за тем, как она пихает ноги в огромные стоптанные башмаки, приходившиеся ей не в пору. Воспользовавшись минутой, Кэтрин, не пряча волнения в голосе, обратилась к офицеру:       — Умоляю, проявите снисхождение!.. И позвольте мне отлучиться: надо сообщить о случившемся моим подругам, с которыми мы делим комнату… — Она судорожно вздохнула, — и решить, как быть дальше.       Наградив Мэри последними наставлениями и напоследок прижав девочку к груди, Кэтрин вышла из дома. Входная дверь клацнула засовами, и в доме воцарилась нерушимая пыльная тишина.       Девочка так и застыла, не шевелясь, там, где ее оставила Кэтрин, в шаге от пустого кресла, теребя тонкими пальцами ободранную обивку подлокотника. Увлеченная своим занятием, головы она не поднимала и заговорить не пыталась, и Фред крайне редко успевал поймать брошенный исподлобья беглый взгляд темно-карих глаз. Вот тебе и верткое существо!       Он ждал, что она заговорит первой, и запасся терпением. Рассеянный взгляд его снова уперся в украшающую стену старую семейную фотографию хозяйки в траурной рамке. Ее муж был тощ, как тень, худое лицо его с ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами казалось посмертной маской, натянутой на голый скелет. Он стоял, надежно опершись о руку грузной неподъемной жены, похожей на монолитный утес, а на заднем плане висела широкая праздничная растяжка, украшенная флажками, на которой значилось не до конца вошедшее в кадр слово "Празднование Дня…".       Вот это чудесное обывательское счастье! Попасть с явно не слишком любимой женщиной на стандартное ежегодное "Празднование Дня", потолкаться на ярмарке, прикупить пару ненужных памятных безделиц, вернуться в дом, полный чужих людей и разыгрывать вселенское благополучие. Немудрено, что счастливец имел вид мертвеца и предпочел им стать, когда представилась возможность…       — Он был очень болен, — раздался негромкий голос рядом. — Кажется, мучился какой-то душевной болезнью. Хотите чаю?       Офицер поспешно перевел пристальный изучающий взгляд на Мэри. Она тяжело подняла голову, но смотреть ему в глаза избегала, делая вид, что куда более поглощена прескверной погодой за мутным окном.       Худое лицо ее с широкими бровями и забавным носом «картошкой» было столь щедро усыпано крупными отчетливыми веснушками, что трудно было отыскать и один дюйм лишенной их кожи. Яркими брызгами они спускались дальше на шею, где, редея, перебегали на плечи и руки.       «Ирландка» — односложно сказал он сам себе, нисколько не сомневаясь в верности своей догадки. Если бы даже не было у нее рыжих волос и ярких солнечных пятнышек на лице, он все равно безошибочно определил бы в ней жительницу «изумрудного острова». Это обстоятельство несколько мешало и вызывало теперь исключительно раздражение: на взгляд офицера, ирландцев с него за последние дни хватило сполна, так что перспектива общения с еще одной представительницей вечно бунтующего народа не прельщала.       Фред молчал, и Мэри почему-то показалось, что от чая он непременно откажется, и тогда она не найдется больше ни с какими словами, но он, к ее удивлению, охотно согласился, и девочка засуетилась. Выбежала в кухню, а обратно вернулась уже с маленьким старым пузатым чайником с тремя длинными ветвящимися темно-коричневыми трещинами на блестящем эмалированном боку и надколотой чашкой, к которой даже полагалось блюдце, правда, совершенно к ней не подходящее.       Мужчина с благодарностью принял из ее рук чашку и позволил себе чуть усмехнуться уголком рта.       — Ну вот, и совсем не страшно, верно? — тихо проговорил он. — Я не дикий зверь, не хищник и даже не кусаюсь. Прошу простить, если в чем-либо ошибся, но мне показалось, что я здорово вас напугал.       Она поежилась, втянула голову в плечи и поспешно отступила на полшага. Фред пожал плечами и сделал небольшой глоток. Спитая заварка, разумеется, сохранила от чая одно только название да слабенький дешевый аромат, но чашка приятно грела руки, и офицер даже почувствовал, как тепло пробежало по телу уютной расслабляющей волной. В первый раз за этот день он почти не чувствовал пробирающего до костей холода.       — Это наша хозяйка, — внезапно глухо отозвалась молчаливая девочка, даже не глядя на фотографию на стене. — Муж ее уже семь лет как погиб: служил военным врачом и в лагере подхватил какую-то болезнь, а последние дни ходил, точно сумасшедший. Он был хорошим человеком — приносил нам леденцы и рассказывал сказки, пока миссис Финчли не видела. Впрочем, она тоже по нему тоскует: по сей день носит траур.       — Самоотверженно, — лаконично отозвался Фред, сдерживая ехидную ухмылку. Губы его все же дрогнули, но он поспешил дотянуться до чашки с чаем и сделать большой глоток, так что Мэри едва ли различила злую насмешку.       Девочка снова притихла, кутаясь в рваный клетчатый платок. Грубое белое льняное платье, полученное, очевидно, с чужого плеча, приходилось ей не впору, и можно было только удивляться тому, как оно не сползает вниз через широкую горловину. Вероятно, именно для того, чтобы пресечь подобные случаи, в талии приходилось подвязывать его веревкой. Колосок рыжих волос лежал, перекинутый через плечо и тепло пушился; над веснушчатым лбом выбивались из прически непослушные пряди и торчали оперенными одуванчиковыми семенами коротенькие, еще слабые и тоненькие волоски.       — Вы военный? — озвучила она давно мучивший ее вопрос. Осторожный затравленный взгляд ее остановился на жестких крыльях погон и переместился на высокие начищенные сапоги.       — Да, военный офицер, служил в Индии и Афганистане, — терпеливо повторил он.       — К нам однажды уже приходили военные: осматривали комнаты, чердаки, подвалы — искали порох и динамит. На нашей улице живет много ирландцев, считалось, что все мы храним дома оружие, чтобы однажды взорвать какое-то здание в центре города. Нас допрашивали, многих моих хороших знакомых арестовали и увезли.       И вновь умолкла, явно ожидая объяснений, но Фред только бессильно развел руками. — Мы вынуждены были действовать решительно. Живущим здесь людям были доставлены некоторые неудобства, но также — и принесены извинения. Не прими мы этих мер, возможно, в скором времени наблюдали бы за обрушением Здания Парламента, убийством Королевы, уничтожением нашей страны. Мы боремся за то, что нам дорого и важно, мисс. Впрочем, теперь вам ничего не угрожает: не думаю, что найду у вас динамит. — Он понимающе улыбнулся, и Мэри в подтверждение его слов сосредоточено кивнула.       "Мда, сильно отпечатался в ее памяти прошлогодний рейд, — размышлял офицер, припоминая массовые обыски в этой части Лондона. — Неужто солдаты британской армии могли ее так напугать? — b тотчас мрачно ответил сам себе: — Могли. Еще как могли. Это мы умеем".       — Меня привело сюда не то, что вы ирландка. Присаживайтесь, — он указал рукой на свободное кресло напротив, — я прошу у вас лишь одного: честно отвечать на мои вопросы. Вы согласны?       Она вновь закивала головой, не сводя с мужчины напряженного взгляда, медленно опустилась на место и, забавно хмурясь, принялась сосредоточенно разглаживать юбку на острых коленках.       Отягощенный неприятной обязанностью задавать вопросы, Фред вновь обратился к записной книжке.       — Скажите, вы были знакомы с Полли Николз?       Мэри не ответила. Напряженное лицо ее и чуть нахмуренные брови выдавали то, что в эту минуту в ее голове протекало и закручивалось немыслимым вихрем множество самых непростых мыслей. Наконец, решившись, она вскинула голову и уверенно спросила:       — Скажите, сэр, с ней что-то случилось? Вы же не просто так пришли… — она оборвалась на секунду, задумчиво постучала стиснутым кулачком по коленке и продолжила: — Кэтрин очень оберегает меня, но, прошу, скажите правду. Что с Полли?       Взволнованное бледное лицо ее ожило, и Фред углядел в нем отражение губительной отчаянно-зыбкой надежды. "Надежды — на что? — С неясным удивлением подумал он, вглядываясь в ее глаза. — На то, что пришедший офицер, задающий такие странные вопросы, внезапно с улыбкой скажет, что, дескать, ничего не случилось — простая формальность? На что?!". Нет, ничего на свете нет губительнее и разрушительнее надежды. Ничто столь крепко не цепляется за душу липкими перепончатыми лапками. Она имеет обыкновение вырастать в любых условиях, на любой почве, и пробивается даже на краю могилы. И не придумано еще слов, гасящих ее вернее, чем…       — Она умерла, Мэри.